Там, где мост перекинут верно

— Вот поэтому, — протянул Сириус, развалившись в кресле и закинув ногу на подлокотник, — с девушками лучше встречаться уже на самом балу, а не приглашать заранее. — Именно, — отозвался Джеймс, не поднимая глаз от бабочки, которую пытался завязать уже минут десять. — Вот поэтому из вас с Питером выйдет отличная пара. Может, на балу никого и искать не придётся. Сириус ухмыльнулся и покосился на Питера, который сидел у камина с аккуратно приглаженными волосами и в слегка великоватой, слишком нарядной мантии. — Что ж, — заключил он, — зато Питер уже полчаса как готов. Хотя… — он оценивающе прищурился, — не обижайся, дорогой, но боюсь, ты не в моём вкусе. Питер с наигранным разочарованием хлопнул себя по колену, а Джеймс, наконец победив злосчастную ленту, откинулся на диван с изнеможением героя, совершившего подвиг. Гостиная вовсю гудела: ученики спускались со спален поодиночке и группами; пары неловко притормаживали на лестнице, встречаясь у камина. Девушки поправляли перчатки, одёргивали платья, юноши завязывали галстуки на ходу и проводили руками по волосам, пытаясь придать им вид аккуратной небрежности. От массивной ёлки тянуло хвоей и цитрусами, а домовики, желая угодить, явно перестарались как с ароматами, так и с рождественским декором. Красные и золотые ленты, гирлянды, хрустальные шары — всё бликовало в стекле и пламени, превращая помещение в тесную, удушливую коробку с блестящими стенами. Римус сидел на подлокотнике соседнего кресла, слушая друзей, но почти не вникая. Парадная мантия натирала шею, рубашка кололась у воротника, и он время от времени машинально чесал кожу, стараясь не выглядеть нервным. Полуулыбка держалась на лице усилием воли, как часть костюма. И, кажется, даже получалось. Всё было нормально. Ну, если не считать... да, всего в принципе. Лестница скрипнула, и наверху наконец показались Лили с Амелией. Первая — в терракотовом платье, не слишком «праздничном», с тонкой талией и рукавами, спадающими с плеч. Всё на ней выглядело естественно, словно наряд выбрал её сам, а не наоборот. Свет гирлянд делал волосы почти огненно-золотыми, хотя и без того они казались ярче обычного. Возможно, в ход пошло какое-то заклинание. Амелия шла немного позади, а небесно-голубой цвет оказался ей удивительно к лицу: лёгкая ткань струилась до щиколоток, мягко переливаясь и мерцая. Каштановые волосы, обычно собранные, спадали на плечи волнистыми прядями. Она почти не хромала. Для остальных это могло бы остаться незамеченным — но не для Римуса. Каждый неосторожный шаг отзывался внутри болезненным уколом. Он знал, что та ещё не до конца оправилась, а мадам Помфри отпустила её только под обещание «вести себя благоразумно». И всё же — она выглядела красиво. Без всяких «но». Не в рамках праздника. Не в сравнении с другими. Просто красиво. И от этого становилось особенно гадко. Потому что она явно старалась, а он ловил её взгляд — и сердце вздыхало так, будто само виновато, что ещё бьётся. Он даже не понял, как пригласил её. Всё произошло само собой. Ещё несколько дней назад друзья за бутылкой обсуждали это как нечто самоочевидное: отличный повод забыть о произошедшем; Амелия, мол, обрадуется; всем пойдёт на пользу. Он тогда и не спорил. Потому что… а зачем? Всё это казалось неважным и чужим. Он ведь собирался… всё закончить. В тот вечер. И думал, что уже не будет никакого Бала, никакой Амелии, никакого его самого. Но он остался. А вместе с ним — упрямое, никуда не девающееся желание хоть что-то исправить. Хоть как-то загладить вину, прекрасно понимая, что этим всё только усугубит. Вот только булыжника с надписью «Хватит рыть себе яму фантасмагорических размеров» на голову так и не упало. А жаль. — А я уж думал, вы там карету мастерите, — сказал Джеймс, вставая с дивана и поправляя рукава. — Чтобы эффектно съехать прямо в гостиную. — Поттер, — произнесла Лили, спускаясь по последним ступенькам, — ещё одно слово — и ты сам эффектно покатишься в сторону Большого зала. Без меня. И после пинка. — Справедливо, — усмехнулся он, подходя ближе. — Но я просто хотел сказать: вы обе выглядите так, что подождать стоило. Даже целый час. Лили скользнула по нему взглядом — вероятно, проверяя, не слишком ли он доволен собой — и, смягчив выражение, улыбнулась. Джеймс, не теряя ни секунды, подал ей локоть; она театрально вздохнула, но руку вложила. Сириус, наблюдавший за этой сценой с выражением ехидного умиления, встал, провёл ладонью по волосам и потянулся. — Ну, если официальная часть завершена, — заключил он, — может, уже пойдём? А то всё веселье закончится, пока мы тут любуемся друг на друга. — Веселье — это громко сказано, — пробормотал Питер, поднимаясь следом. Римус встал последним. Он успел заметить, как Амелия неуверенно переступила с ноги на ногу, проверяя равновесие. На свету ткань платья переливалась от серебристого к синеватому, и казалось, что оно меняет оттенок при каждом движении. — Ты… чудесно выглядишь, — сказал он, неловко прочищая горло. — Если бы ты так к Вектор на занятия приходила, дополнительных уроков тебе и не понадобилось бы. Амелия смущённо улыбнулась, коснувшись тонкого браслета на запястье: — Спасибо, — ответила она. — Хотя… думаю, она бы просто сняла с меня баллов двадцать и сказала, что в её классе не место праздникам. — Признаю, риск бы был, — согласился он с прозрачной усмешкой и слегка наклонился, подавая ей локоть. Амелия колебалась мгновение, но всё же осторожно положила руку. Он ощутил, как ткань мантии прогибается под её весом, передавая через материю неловкое, живое тепло. Лучше от этого, очевидно, не стало, а реальность лишь сильнее заскребла по стенкам, требуя прямо сейчас выпалить всё как на духу, покончив с этой бесконечной спиралью виновности. Но ситуация, мягко говоря, не располагала. Как обычно. У двери Сириус оглянулся: — Надеюсь, кто-нибудь уже подмешал что покрепче в пунш, — бросил он поверх плеча. — Если нет — мне придётся танцевать трезвым, а это катастрофа для всех присутствующих. Джеймс рассмеялся, Лили закатила глаза, а Питер с готовностью заявил, что займётся поисками напитков лично. — Вот и герой вечера, — заключил Сириус, хлопнув его по спине. И все вместе двинулись к выходу.

***

Коридор был полон людей, а каменный пол казался отполированным до блеска ботинками и каблуками. Поток учеников тянулся к Большому залу, то и дело задевая плечи друг друга и цепляя украшения на стенах. Домовики постарались и здесь: перила массивных лестниц обвивали гирлянды из еловых веток, среди которых виднелись крошечные декоративные совы с ленточками на шеях и мерцающими глазами из стекла. В воздухе плавали ливитирующие серебристые огоньки и миниатюрные колокольчики — они колыхались, реагируя на движения проходящих, наполняя пространство тонким перезвоном. Джеймс и Лили шли впереди. Лили держала его под руку, но всё ещё бросала настороженные взгляды, словно не была уверена, что тот не испортит момент. Сириус пристроился рядом, оглядывая толпу, и без стеснения в выражениях оценивал всех подряд, а Питер, не отставая, пытался одновременно следить за разговором и не наступить никому на подол. Римус шёл в конце процессии вместе с Амелией. На фоне всей этой суеты она казалась чересчур тихой, даже для себя. Иногда он ловил её короткие взгляды и — пытаясь удержать хотя бы вид нормального настроя — заполнял паузы незначительной болтовнёй. Получалось, правда, не слишком убедительно. Мимо прошла пара пятикурсников из Рейвенкло: парень шепнул что-то девушке на ухо, и она рассмеялась так звонко, что Сириус невольно обернулся. — Отлично, — заметил он. — Если у этих настроение на высоте, значит, праздник официально начался. — Только не пытайся всем его испортить, — с усмешкой бросила Лили, не оборачиваясь. — Поздно, — отозвался он. — Я же всё-таки пришёл. У входа в зал стояла профессор Макгонагалл — в изумрудной мантии, с идеально прямой осанкой и выражением лица, которое можно было бы вырезать на школьном гербе с надписью: «Без лишних глупостей». — Не задерживайтесь у дверей, мистер Поттер, — отрезала она, едва Джеймс поклонился с нарочитой любезностью. — Даже чтобы полюбоваться любимым деканом в праздник? — невинно уточнил он. — Особенно для этого. И, надеюсь, сегодня обойдётся без представлений. — Профессор, — торжественно сказал Джеймс, приложив руку к груди, — обещаю не танцевать на столах до второй половины вечера. — А я обещаю написать вашим родителям весьма красноречивое письмо, если вы нарушите это обещание. Надеюсь, намёк понятен, — ответила Макгонагалл с «ласковой» улыбкой и отошла, пропуская их внутрь. Сириус с Джеймсом переглянулись с ухмылками, Амелия улыбнулась краешком губ, а Римус только подумал, что даже у Макгонагалл сегодня глаза усталые. Праздники, видимо, некоторых людей не делают счастливее — лишь заставляют держать спину ровнее. Большой зал выглядел непривычно просторным. Длинные столы отодвинули к стенам; на них аккуратно расставили блюда и чаши, а в центре оставили широкое пространство для танцев. Пока там царила неловкая пауза: десятки учеников топтались у края площадки, выжидая, кто первым решится начать. Над головами тянулись светящиеся гирлянды, похожие на тонкие нити инея, а из зачарованных граммофонов плавно лилась музыка. Вдоль дальней стены, за декоративными елями и миниатюрными фонариками, устроили зону для преподавателей — с диванами, креслами и низкими столиками. Там уже собрались те, кому удалось выкроить вечер отдыха без необходимости следить за факультетами. В центре сидел Дамблдор — в объёмной мантии, переливавшейся мягким золотом, и с отеческой улыбкой, которой он щедро одаривал каждого, кто ловил его взгляд. Рядом, у стола с пуншем, Трюк и Вектор оживлённо спорили, наклоняясь через чашки с паром, а профессор Бинс парил над креслом, как обычно, с видом полного рассеянного безразличия к происходящему. Даже Гримсдич пришла — в тёмно-синем платье с высоким горлом, немного старомодном, но с блестящей нитью по кромке. Она стояла в стороне, неподвижно, словно один из ледяных столбиков, и скользила сканирующим вниманием по толпе. Римус замедлился на пороге, пропуская остальных вперёд. Всё это было… странно. Как будто смотришь сон, который никогда не должен был сбыться, — а потом выясняется, что ты не спишь и выбора, собственно, уже нет. Он не придумал, как себя вести. Не было ни плана, ни даже смутного представления, что вообще считается «правильным», учитывая… обстоятельства. Слова вроде «нормально» и «адекватно» теперь звучали как из чужого языка. А любые внятные сценарии поведения, способные придать смысл происходящему, казалось, дружно сиганули с башни вместо него, оставив разбираться с последствиями в одиночку. Все эти дни после — того-что-нельзя-называть — он двигался на автопилоте. Ел, спал, говорил, отшучивался, когда требовалось не вызывать вопросов. Единственное, что делал по-настоящему осознанно, — избегал Северуса Снейпа. Любой ценой. И в этом, надо признать, преуспел — насколько это вообще возможно в школе, где коридоры будто нарочно сворачивают не туда, лишь бы испортить человеку жизнь. Самым логичным шагом, наверное, было бы довести задуманное до конца и всё-таки полетать с башни — прицелившись головой в камни поточнее. А лучше — изобрести способ, при котором слизеринец никак не сможет явиться с благородной миссией всё испоганить. Потому что сомнений не было: если Римус решится на новую попытку — Снейп это почувствует. Мост хоть и притих за последние дни — возможно, слизеринец научился держать его под контролем даже лучше, чем предполагалось — всё равно ощущался. Не прямыми эмоциями, но… фактом существования. Как если бы человек за спиной перестал дышать тебе в затылок, но ты всё равно знал, что он там. И скрыться от этого ощущения было невозможно — особенно если сам толком не понимаешь, как. Да и друзья, кажется, что-то почуяли. Стали внимательнее и осторожнее. После того как он умудрился слечь с температурой под сорок — закономерный итог часового стояния на астрономической башне без заклинания тепла и верхней одежды — они буквально сдали его мадам Помфри с потрохами, сопровождая процесс лечения громкими требованиями «начать следить за собой». Но самое неприятное, чего признавать не хотелось вовсе, — былой решимости не осталось. Пуф! — и испарилась. Не потому что стало легче, наоборот — хуже. Сознание упорно не желало возвращаться в мёртвый, спасительный ступор, где ничего не болит. Оно ворочалось, цеплялось, пыталось осмыслить реальность, а не сумев, всё равно отказывалось утонуть в забвении. Казалось, он уже не сможет просто исчезнуть, не увидев Снейпа хотя бы ещё раз. Но и видеть его не хотел настолько, что с радостью забаррикадировался бы в шкафу до конца года и вышел бы уже на выпускной — при условии, что всё как-нибудь рассосётся само. Где-то между этими двумя крайностями он и застрял. Не желая умирать — но и не особенно живя. И, что хуже всего — достаточно в себе, чтобы это понимать. Римус очнулся, когда Сириус с Джеймсом уже протискивались сквозь толпу к длинным столам с угощениями. Амелия, заметив, что он задержался, слегка коснулась его локтя, и он поспешно двинулся следом, стараясь не мешать общему потоку. На столах переливались тарелки с выпечкой и закусками, хрустальные чаши с жидкостями всех цветов и оттенков обещали самые нелепые сочетания ингредиентов, а серебряные ложки и вилки аккуратно выстроились в ряд, словно на проверку ревизора. — Ну хоть на этот раз не поскупились, — сказал Джеймс, наклоняясь над подносом с тарталетками. — Помнишь, в прошлом году вместо сливочного крема был какой-то жирный кошмар? — Помню, — протянул Сириус, наливая себе пунш и скептически оценивая нежно-розовый напиток. — Тогда ещё Бинс называл это «традиционным вкусом детства». Наверное, его собственного — пару веков назад. Он пригубил, скривился и, повернувшись к остальным с выражением полной решительной серьёзности, заключил: — Нет, всё-таки безнадёжно. Никто не удосужился добавить хоть каплю веселья. Придётся исправлять самим. — Сириус, — улыбнулась Лили, покачав головой, — в прошлый раз твои «улучшения» закончились массовым отравлением и тремя неделями отработок. — Технически, — возразил он, — пострадали только несколько человек. И то, я почти уверен, из-за тех же второсортных пирожных. Джеймс одобрительно кивнул, подтверждая справедливость сказанного, и протянул Сириусу бокал. Тот без промедления достал фляжку — одну из подаренных на день рождения, явно зачарованную на расширение — и ловко добавил в пунш немного прозрачной жидкости. Повторив ритуал для остальных, он торжественно раздал напитки, поднял свой и произнёс: — Ну, за то, чтобы в этот раз отработки были хотя бы на неделю короче! Римус автоматически усмехнулся вместе со всеми и отхлебнул. Сладкий ягодный пунш скользнул по горлу, оставляя терпкий след Сириусова «ингредиента» и лёгкое тепло от пряностей. Обсуждения вокруг плавно перетекали одно в другое, не задерживаясь в ушах. Питер методично дегустировал угощения, Сириус, похоже, уже присматривал потенциальных союзников для очередного сомнительного предприятия, а остальные мерно потягивали напитки и переговаривались, позволяя вечеру набрать обороты. Минут через двадцать музыка стала бодрее, и зал начал оживать. Несколько пар неловко вышли танцевать: одни держались слишком близко к партнеру, другие — слишком далеко, сбиваясь с такта, но стараясь не упасть в грязь лицом. Большинство же сгруппировались по углам и у столов, не желая стоять поодиночке, и косились на танцующих. — Ну что, — заключил Джеймс, поворачиваясь к залу, — ставлю два сикля, что первым споткнётся Фрэнк. — Ты просто не видел, как он репетировал, — возразил Сириус. — Чистая грация в паре со шваброй. Алиса должна быть в восторге. — А по-моему, они довольно милые, — с игривым упрёком заметила Амелия, сделав глоток. — Вам бы самим поучиться. — Вот-вот, Джеймс, — добавила Лили с лукавой улыбкой. Римус снова по инерции усмехнулся, будто активно участвовал в разговоре. Музыка, люди, алкоголь, мельтешение блестящих нарядов — этого было достаточно, чтобы спрятаться. Да и на самом деле он любил Рождество. В нём было удивительно детское, обыденное волшебство, что не требует ни магических фонариков, ни зачарованных снежинок — оно словно существует в самом восприятии, не нуждаясь в помпезной обёртке. Но сейчас… погрузиться в эту атмосферу числилось в списке невозможного, где-то между «видеть светлое будущее» и «мудро принять настоящее». По крайней мере, Святочный бал расценивался как безопасное место. Снейпа здесь никогда не бывало, да и представить его среди довольной толпы, танцев и разукрашенных сладостей казалось чем-то нелепым. В конце концов, если бы существовала микроскопическая вероятность обратного — Римус нашёл бы способ не приходить. Хоть ногу бы себе сломал, честное слово. Так что… можно было порадоваться хотя бы этому. Можно было. Ровно до тех пор, пока тот не вошёл. Снейп появился настолько невзначай, что от этого становилось не по себе — взял и шагнул в зал, будто это всегда был его вечер, а остальные — статисты, расставленные для антуража. На нём была та же безупречно выглаженная мантия, чёрная рубашка, застёгнутая под горло, и брюки без единой складки — казалось, он спустился с астрономической башни минут пять назад, минуя все дни между. Двигался он уверенно, с подчёркнуто ровной спиной, словно заранее готовился к насмешкам. Никому не улыбался, ни на кого не смотрел. Прошёл вдоль стены и остановился поодаль, рядом с преподавательской нишей, где кучковались слизеринцы. Его взгляд скользнул по залу, холодный и внимательный, но не задержался ни на одном лице дольше пары секунд. Никто, кажется, и не заметил его прихода. Музыка сменила мотив, ещё несколько пар вышли на танцпол, а остальные продолжили неспешно расхаживать у столов, обсуждая планы на каникулы, сплетни и мелкие новости. И всё. Только вот Римус, если бы ему прямо сейчас предложили поменяться телами с любым другим человеком в зале, согласился бы не раздумывая. Пальцы вцепились в бокал, и лишь взгляд Амелии, повернувшейся к нему с вопросительно приподнятой бровью, выдернул его обратно в реальность. Он посмотрел на девушку и поспешно уточнил: — Да? Ты что-то говорила? Я… я отвлёкся на секунду, прости. Она рассеяно моргнула, будто сама не ожидала вопроса, и неловко поправила прядь волос за ухом. — Я, да нет… я просто… тоже задумалась, — ответила она, усмехнувшись. Затем немного наклонилась и тише проговорила: — А ты не мог бы мне подать с того конца стола тарелку с… эээ… рулетиками из лосося? А то пока я доковыляю, уже всё разберут. Римус кивнул и улыбнулся, чувствуя, как уголки губ предательски нервно подрагивают, тщетно пытаясь убедить мышцы лица работать как обычно. — Конечно, — сказал он, разворачиваясь. И двинулся вдоль стола, лавируя между скопившимися вокруг учениками. Перед глазами, на белоснежных скатертях с вензелями цветов факультетов, мелькали всевозможные подарки для желудка: пирожки с грибами и луком, канапе с копчёной сёмгой и сливочным сыром, тарталетки с кремом, миниатюрные йоркширские пудинги с ростбифом, тонко нарезанные овощные ассорти. Но аппетита всё это не вызывало. Хотелось просто идти дальше. Дальше. А потом — прямо к выходу в коридор. Исчезнуть. Или хотя бы послать слизеринцу через мост что-то вроде: (Уйди отсюда, пожалуйста. По-человечески прошу). Других жизнеспособных идей не было. Точнее, их вообще не было. Он остановился у края стола. Руки потянулись к рулетикам, машинально перекладывая их на блюдце. Каждый кусочек казался отсрочкой перед тем, как снова придётся развернуться. И если бы можно было наложить их штук тридцать — он бы наложил. Лишь бы подольше стоять спиной к Снейпу. Но отсрочка кончилась. Пришлось двигаться обратно. В голове проносились сотни проклятий и сожалений, но смысла они, как обычно, не имели. Какого, чтоб его, чёрта слизеринец вообще сюда заявился? На Святочный, ради всего святого, бал!? Может, тот решил выбрать самое людное место, чтобы выйти в центр зала и объявить: «Ненавидимые мною дамы и господа, внимание! Среди нас скрывается самоубийца-террорист, склонный к несанкционированным поцелуям. Также известный под кодовым именем Римус Люпин. Ах да — он ещё и оборотень, если кому интересно!» Твою мать. Он позволил себе украдкой взглянуть в сторону слизеринского угла. Снейп стоял там же, но уже не один: к нему подвальсировал Розье и завёл разговор. На миг в груди промелькнуло облегчение — может, тот вовсе пришёл сюда по делу. Всякое бывает. Вот шесть лет не было никаких важных дел, нетерпящих отлагательств в рождественскую ночь — а тут появились. Звучало бредово, но Римус готов был ухватиться и за это. Ещё несколько секунд он наблюдал, как Снейп с каменным лицом говорит что-то «приятелю». Вид у того был напряжённый, хотя, очевидно, он старательно парадировал естественность. Опёрся плечом о стену, в руках уже материализовался бокал с тёмно-зелёным напитком. В сторону Римуса не смотрел. Совсем. И это было хорошо. Наверное. Или плохо. Разобраться уже не удавалось. Он заставил себя отвести взгляд и сосредоточиться на Амелии. Подошёл, кашлянул, стряхивая с себя оцепенение, и протянул ей блюдце: — Вот, держи. — Спасибо, — она кивнула, но, взяв тарелку, добавила с лёгкой улыбкой: — Хотя я бы, наверное, обошлась и парочкой. Он машинально опустил глаза и только теперь заметил, что действительно наложил с добрый десяток. — Ну знаешь, про запас, — усмехнулся он, как мог. — А то стоит отвернуться, и всё уже исчезло. — Хм, мудро, — заключила она и взяла один. Пальцы, казалось, дрогнули от волнения, но затем она осторожно откусила и переключила внимание на зал. Он попытался сделать то же самое, чтобы отвлечься — и, разумеется, снова наткнулся на Снейпа. Тот всё также невозмутимо беседовал с Розье, будто ничего особенного не происходит. И всё же сам факт его присутствия вызывал у Римуса острое желание просто — не быть. Сжаться до молекулы, родившись обратно. Благо, по крайней мере, друзья пока не заметили «гостя вечера». Джеймс увлечённо спорил с Лили о финальной в триместре игре в Квиддич, размахивая руками, словно всё ещё сидел на метле. А Сириус тем временем наливал себе пунш — явно не во второй раз — и добавлял туда спасительный алкоголь из фляжки. Он сделал пробный глоток, одобрительно кивнул напитку, а потом… повернул голову в сторону слизеринского угла. Сердце у Римуса остановилось. Мозг уже лихорадочно успел разыграть все возможные сценарии: от ленивой издёвки до массовой бойни под рождественский оркестр с участием преподавателей. Но Сириус лишь нахмурился, будто что-то для себя приметил, отвёл взгляд и спокойно сделал ещё один глоток. Римус медленно выдохнул. — Ну что, — протянул Джеймс, наконец оторвавшись от Лили, — твой план «искать девушку прямо на балу» плавно перетёк в план «напиться назло всем этим отвратительным парочкам»? Сириус вяло усмехнулся, не поднимая глаз. — Может быть, я решил их объединить, — он схватил с подноса маленький сырный канапе, бросил его в рот, на мгновение задумался, а потом добавил уже почти без иронии: — Хотя, если честно, настроение как-то не то. Вы идите танцевать, если хотите. А то Лили вон скоро прожжёт в тебе дыру, если ты не пригласишь её по всем правилам. — Эй! — возмутилась Лили, вскинув брови. — Сириус, когда ты прав — ты прав, — «серьёзно» заключил Джеймс. Он повернулся к девушке, галантно поклонился и протянул руку: — Позволите? Она вздохнула, с улыбкой закатила глаза, но, конечно же — «позволила». Они ушли в сторону танцпола: Джеймс с видом истинного джентльмена из дешёвой романтической пьесы, которому вот-вот вручат руку, сердце и овации с галёрки, Лили — с выражением сдержанного, но явного влюблённого трепета, что невозможно скрыть, даже если очень стараешься. Римус проводил их взглядом и, сам того не ожидая, почти искренне улыбнулся. Хотя бы у друзей всё действительно происходило как надо: с нежностью, игривыми перепалками и тем — видимо редким — чувством нормальной взаимной симпатии, которое не выгрызает тебя изнутри сотней острых зубцов, отбивающих в висках: и как теперь прикажете смотреть на самого себя в зеркало. В общем — не так, как у него. И слава Мерлину. — А вы как? Присоединитесь к неловкому ритуалу влюблённых сердец? — раздался голос Сириуса. Римус едва успел отвлечься от танцующих друзей, а фраза «влюблённые сердца» — отзвенеть в ушах, как Амелия ответила, спасая вселенную от очередного поспешного «да-нет» в нервном тоне: — Ну… у меня же нога… — она смущённо улыбнулась, проведя пальцами по подолу платья. — Боюсь, Помфри не оценит, если меня снова принесут к ней на попечение посреди ночи. Сириус машинально опустил взгляд, будто только сейчас вспомнил о травме, и заключил: — Справедливо. Ну ладно, зато поможете нам с Питером разорять столы, чтобы другим ничего не досталось, — он кивнул в сторону Питера, уже приговаривающего очередное пирожное. — Можем ещё попутно выставлять баллы танцующим, как жюри. Римус уже мысленно поблагодарил судьбу за то, что можно не выходить в центр зала на всеобщее обозрение — и на одно очень конкретное обозрение — и был готов выставлять баллы хоть самой Гримсдич. Но облегчение оказалось недолгим. Амелия, словно запутавшись в собственных мыслях, качнула головой. — Хотя… Может, если осторожно, то ничего страшного. Да и музыка сейчас медленная. Римус, ты не против? — спросила она с ощутимым намёком: отказ принимается, но не приветствуется. Тон был даже слишком безапелляционным, особенно для неё. И пришлось кивнуть. — Признайся, ты просто ненавидишь нас с Питером, — с подначивающей иронией бросил Сириус. — Ни за что, только под пытками, — шутливо ответила Амелия, уже направляясь в сторону танцевальной площадки. Как назло, музыка сменилась именно на ту, какой он опасался: медленную, с плавным, убаюкивающим ритмом, тянущим за собой желающих прочувствовать «сказку». Те, кто хотел потанцевать «нормально» заметно помрачнели, зато романтиков прибавилось: Марлин уже кружилась с каким-то незнакомым рейвенкловцем, и даже несколько слизеринцев рискнули выйти — правда, только с младших курсов. С возрастом, видимо, им на подобные вольности начинали выписывать запрет. Амелия осторожно положила ладонь ему на плечо — и вся её лёгкость и энтузиазм вдруг растворились. Взгляд опустился, губы сомкнулись, а кожа под тонкой материей ощутимо вздрогнула, стоило Римусу коснуться талии. Танцор из него был сомнительный, но он старался «вести» плавно, чтобы Амелия не торопилась. Глаза цеплялись за чужие наряды и лица вокруг — только бы не встретить нужного. Он не хотел видеть Снейпа. Ни Снейпа с Розье. Ни Снейпа без Розье. Ни Снейпа, на которого внезапно свалится огромный рояль. Хотя последнее всё ещё оставалось заманчивым вариантом. Он молчал — и это казалось самым честным поступком из возможных. Потому что… ну а что говорить в такой момент? Прости меня — я мерзавец, ранил тебя, потом ещё пригласил на бал, хотя давно должен был объяснить, что у нас ничего не выйдет? — чудесная реплика для предсмертной записки, но, увы, не для зала, где всё сияет рождественскими украшениями и улыбками. Или ещё лучше — признаться, что он боится лишний раз повернуть голову и держится только на одной-единственной надежде: что слизеринца внезапно накроет благословенная амнезия. Он мог бы отрезать себе палец — честно, мог бы — если бы это хоть как-то всё упростило, а жизнь Амелии — сделало лучше. И в то же время едва способен был удержать руку на чужой талии без дрожи. Музыка текла, а разум судорожно пытался придумать правильную комбинацию слов, которые не звучали бы хуже, чем ничего. Но их не было. И тогда Амелия нарушила тишину первой. — Римус… — сдавленно произнесла она, и он сразу понял, что это не просто вежливая попытка поддержать беседу. Она запнулась, сглотнула и лишь затем продолжила: — Я, на самом деле… спасибо, что пригласил меня. Правда. И за всё остальное тоже. Но я… я хотела потанцевать, чтобы поговорить без… ну, без лишних ушей, я имею в виду. — Поговорить..? — осторожно уточнил он. — Да… вроде того, — она неловко улыбнулась, но тут же снова нахмурилась. — Я в общем… я хотела сказать… ну… что я знаю, что… Она сглотнула, и фраза оборвалась. Её взгляд на несколько секунд упёрся ему в ключицы, а Римус отреагировал на услышанное с запозданием, отказываясь предполагать, что именно та пытается объяснить. Что поняла, что он не чувствует к ней того, что можно было заподозрить? Что догадалась, кто напал на неё в лесу? Что узнала про его болезнь? Варианты вихрем подскочили из глубины, но ни один не хотелось формулировать. — Что… что ты знаешь? — спросил он, пытаясь сохранить спокойствие. — Ну… только не подумай, что я странная… — она снова запнулась, потом глубоко вдохнула. — Но я знаю… Знаю про тебя и… и Снейпа. Она подняла глаза и торопливо добавила, словно сама испугалась того, как это прозвучало: — То есть, я не знаю, просто… мне показалось. И я… я хотела спросить. Наверное. Он ощутил, как веки расширяются, а под ложечкой холодеет. Взгляд, не уточнив разрешения, метнулся в сторону, где ещё минут десять назад стоял слизеринец. Его там уже не было. Но легче от этого не стало. — В смысле… про меня и… Снейпа? — произнёс он, усилием воли придавая голосу удивление. Амелия неуверенно опустила голову — то ли не решаясь произносить это вслух, то ли сомневаясь, хочет ли она вообще убеждаться в собственном «знании». — Ну, я… так получилось, что я… я не всё рассказала вам про тот вечер и нападение, — пробормотала она тихо. — Просто я не хотела подогревать вашу эту дурацкую вражду, так что… И снова замолчала. Они всё ещё медленно двигались под музыку — шаг, полуповорот, дыхание рядом. Её пальцы на его плече слегка сжимались, скользя по ткани, а он по инерции продолжал держать ритм, хотя тело уже перестало слушаться. — Амелия, о чём ты говоришь? Я не понимаю… — твёрже надавил он, не выдержав тишины. — Ладно… — ответила она немного громче. — В общем, ты помнишь, как я рассказывала, что дошла до границы Запретного леса и уже собиралась возвращаться, когда на меня напали? Римус медленно кивнул. — Так вот. Перед этим… я остановилась на несколько минут. И тогда на меня и вышел… Снейп. Он вроде как пытался побыстрее увести меня обратно в замок. Может, хотел помочь или сам боялся, что на него нападут. Ну и я подумала тогда, что он шёл за Джеймсом и Сириусом — чтобы всё вам испортить, или что-то вроде того. Вы же постоянно говорили, что он вечно везде лезет. Она глубоко вздохнула, видимо, набираясь храбрости, и продолжила: — А потом, когда я пришла в себя… решила ничего не говорить. Не хотелось подливать масла в огонь и прочее. Но он всё не выходил у меня из головы. Это всё было странно, и я начала… ну… наблюдать. Римус нахмурился, не сразу уловив, что она имеет в виду, и Амелия поспешила уточнить: — Я не следила за ним, нет. К тому же я… я же почти всё время лежала в больничном крыле. Но там этого самого времени слишком много. Вот я и думала постоянно… Вспоминала, что слышала, прокручивала, где и когда его видела. А потом… потом и тебя тоже. — И меня тоже… что? — выдавил он. Она опустила глаза. — Ну то… то, как ты постоянно пялился на эти дурацкие дальние столы в библиотеке и… не слышал, что я говорю. Как после той потасовки будто сник, пропал на весь вечер, а потом ещё и заболел. То, что вы вместе работаете на ЗОТИ. И… и девушки у тебя никогда не было. И я… я не знаю… всё это вместе. Последние дни, и сейчас — когда он пришёл, тебя будто мешком по голове ударили. И когда ты за рулетиками ходил, он тоже смотрел. И просто… я не знаю… всё это само сложилось в… ну… понимаешь? Он услышал собственный пульс сквозь музыку. Мысли расползлись, не давая ухватить ни одной. Он даже не успел переварить, какого чёрта Снейп действительно следил за Амелией в полнолуние. Или за ними — неважно. Всё, что осталось, — это отчётливое ощущение, что он больше никогда не сможет произнести ни звука. Но язык всё же попытался найти голос и сдавленно выдать в последней надежде: — Амелия, я не… — Римус… — перебила она, видимо, предугадав, что услышит. — Ты не обязан мне ничего объяснять, но я… я просто устала, и мне… мне нужно знать. Если я права, если у вас что-то… есть… — она замялась и выдохнула. — Я никому не скажу, только, пожалуйста, не ври мне… Он смотрел на неё. На карие глаза, в которых плясали рождественские огоньки. На идеально уложенные волосы и одинокую, выбившуюся у виска прядь. На отблеск подола небесного платья, скользящего по его коленям в движении. На следы ран, скрытые под тканью, — следы его решений, слов и поступков. И понял, что не сможет. Не сможет собрать фразу, в которой не будет лжи. Не сможет сказать «тебе показалось». Заставить окаменевшие мышцы лица изобразить улыбку, чтобы отшутиться — не сможет. Он сглотнул. Прикрыл глаза на секунду. Под веками пробегали цветные пятна. Слух улавливал звон бокалов неподалёку, скрип каблуков танцующих рядом учеников, обрывки голосов. Он сосредоточился на одном из них — какой-то мальчишка предлагал накормить миссис Норрис ореховым пудингом. Открыл глаза. Встретил её взгляд. И кивнул. — Ох, чёрт, вы и правда… — ошарашено выдохнула Амелия. Рука, лежавшая на его плече, поднялась к губам. Музыка продолжала звучать, но их движения окончательно сбились. Они просто стояли среди кружащихся пар, не зная, как снова начать. Римус взглянул на её дрожащие пальцы и распахнутые ресницы — и только теперь понял, на что именно кивнул. — Нет, — поспешно добавил он. — В смысле, ты не так поняла… у нас ничего нет. Снейп даже не знает. Ну то есть… не всё. Мы просто… Да мы друг с другом даже толком не разговариваем. Она молчала. Смотрела на него, не моргая, видимо, пытаясь разыскать между словами хоть каплю смысла. И чем дольше это длилось, тем сильнее он ощущал, насколько нелепо звучит каждое из них — и как он сам застревает между признанием и отрицанием. — Амелия, прости, — выдохнул он в отчаянье. — Я не должен был… Я не знаю, как это вообще вышло и как всё объяснить. Оно просто как-то… получилось и… — Подожди… — вдруг хрипловато перебила она, нахмурившись. — А я, значит… я… планировалась как… прикрытие? Так всё было? Он даже не сразу понял о чём речь. Прикрытие. Слово зазвенело в черепе, как ложка о хрусталь. Знать бы ещё, что именно он прикрывал. — Нет, — тихо ответил он. — В смысле, всё не так. Я же не… У нас же с ним ничего нет. И не будет. Я просто… я просто не хотел ранить твои чувства, — он сглотнул. — Ну если… если они вообще были, я имею в виду. Она посмотрела на него с лёгким изумлением, приподняв брови, и горько усмехнулась: — Ну, это у тебя, конечно, блестяще получилось… На время между ними повисла тишина, заполненная только шумом праздника. — Какая же я дура, — пробормотала Амелия после, опуская голову. — Просто невероятно. — Амелия, ты не дура, — выпалил он, перехватывая её взгляд. — Ты вообще не дура. Это я идиот. — Ну не ты же втюрился в парня, который, оказывается, вообще играет за другую команду, — едва слышно пробормотала она. Губы дрогнули, и в уголке появилась нервная, неуместная улыбка. — Если бы Бет только узнала… у меня бы, наверное, на могиле это выгравировали. Римус впитал сказанное и замер. Подвох был по всем фронтам. Втюрился ли он в «парня, который играет за другую команду»? — хороший вопрос. А сам он — играет ли? — ещё, блядь, лучше. А если Бет и правда узнает, то выгравируют это вероятнее на его могиле. И скоро. Амелия, видимо, уловив этот кататонический ступор, добавила: — Нет, Римус, я… я никому не скажу. Ты же мне ничего не должен. Это не моё дело, я просто… блядь… — она осеклась, закрыла глаза и провела ладонью по лбу. Но затем словно спохватилась и огляделась по сторонам. Люди танцевали — музыка разливалась между платьями, туфли шуршали по камню — а они стояли у самого края площадки, на границе этого бального моря. Может, только поэтому их остановка и не бросилась в глаза. Хотя ближайшие ученики всё равно с любопытством посматривали на сбитые эмоциями лица, вероятно, предвкушая запах влюблённой драмы. — Нам наверное лучше… — пробормотала она. — Да, наверное… — выдавил он, неловко отпуская её талию. Ощущение иллюзорности происходящего накатывало волной. Собственные руки казались чужими, звуки — слишком отчётливыми, силуэты вокруг — как нарисованными. Этого не могло быть. Этого не должно было быть. Он не мог признаться вслух в том, о чём опасно было даже думать. Но всё случилось. И это было реальным. Только вот сознание убедить не удавалось. Когда они подошли обратно к столу, там стоял один Питер. Он обернулся к ним с довольной улыбкой на немного раскрасневшемся от угощений и алкоголя лице и, подмигнув, спросил: — Ну что, как потанцевали? Как там «ритуал влюблённых сердец»? — последнее он произнёс с интонацией Сириуса, нарочито растягивая слова. Римус машинально взглянул на друга, но язык прирос к нёбу. Внимание упрямо зацепилось за мандарин в его руках: Питер снимал кожуру тонкой спиралью, и та рвалась в местах, где ногти врезались слишком глубоко. Капли сока блестели на пальцах, а резкий запах цитруса перебивал даже аромат хвои и пряностей. Амелия тоже не сразу отреагировала, но, видимо, стараясь не растеряться, всё же произнесла: — В целом хорошо. А Сириус куда делся? — Да где-то здесь, — пожал плечами Питер, вытирая пальцы о салфетку. — Ушёл почти сразу за вами. Сказал, скоро вернётся. Может, кого-то поздравить хотел. Амелия понимающе кивнула и мельком взглянула на Римуса. — Да… точно. Мне же тоже надо до своих дойти. Я ненадолго, — неловко проговорила она и, не дожидаясь ответа, начала разворачиваться. — Амелия, ты точно… — невольно вырвалось у него. Она обернулась. Их глаза на мгновение встретились, и он понял, что не знает, что хотел сказать. Особенно при Питере, который, кажется, изо всех сил делал вид, что его здесь нет. — В смысле… тебе точно не нужна помощь? Ну, дойти из-за ноги. Амелия натянула полуулыбку — слишком знакомую самому Римусу, чтобы спутать её с настоящей. — Всё в порядке, если я танцевать смогла, с этим точно справлюсь, — ответила она, без нужды поправив браслет. — Мне просто нужно немного… времени. А то Бет опять будет ворчать, что я вообще от вас не отхожу. Она задержала взгляд, словно хотела что-то добавить, но передумала. Повернулась и осторожно пошла вглубь зала, постепенно растворяясь среди кружев платьев и серебристого мерцания снежинок. Римус смотрел ей вслед, пока силуэт не исчез. Он не знал, действительно ли там были её подруги. Не знал, собирается ли она обвинить его — в чём угодно — или просто выдохнуть и прийти в себя в одиночестве. Не знал, насколько сильно её вообще всё это задело и поняла ли она хоть что-то из его сбивчивого оправдания. Ясно было одно — на её решение он повлиять уже не сможет. И эта мысль принесла с собой странное двойственное чувство: будто внутри стало и легче — и невыносимо теснее. Хотелось броситься за ней и, несмотря на очевидную бессмысленность, объяснить всё снова, лучше и точнее. Хотелось найти Сириуса, напиться до потери сознания и стереть последние дни, как испорченный фрагмент из памяти. А если быть до конца честным — сбежать из зала, пока никто не спохватился, подняться на башню и на этот раз не останавливаться. Единственное, чего не хотелось — искать глазами Северуса Снейпа. Но именно это он и сделал. Взгляд скользнул по слизеринскому углу: дорогие мантии, гладкие причёски, поблёскивающие бокалы, тени зелёного и чёрного. Но нужного лица нигде не было. И от этого стало только хуже. Потому что вот он — Римус Люпин — только что, пусть косвенно, через утверждение обратного, и под давлением совести, признался, что между ним и Снейпом что-то есть. А всё, что между ними действительно есть — это взаимное, стойкое стремление никогда больше не пересекаться. Как и все предыдущие шесть лет. Ради такого итога, пожалуй, можно было бы и не утруждать вселенную последними несколькими месяцами. Блядь… Он снова оглядел зал: мельтешащие силуэты однокурсников; Питер, методично очищающий очередной мандарин, будто и не заметивший, чему только что стал свидетелем; Джеймс и Лили, всё ещё кружащие в центре, светлые и беззаботные. И он — как истукан посреди муравейника. Хотелось просто подышать, но кислорода в этом рождественском стеклянном шаре катастрофически не хватало. И если через несколько минут к столу действительно подбегут разъярённые шестикурсницы, готовые линчевать его за извращения в стенах любимой школы и разбитое сердце подруги — лучше быть подальше от эпицентра. Чтобы хотя бы невиновным не досталось. — Я, пожалуй, тоже… пройдусь, — бросил он Питеру, даже не пытаясь придумать оправдание. Тот поднял голову и кивнул, а на лице, несмотря на улыбку, мелькнула обида — видимо, за то, что они с Амелией вспомнили о его существовании только для того, чтобы уйти. Но сил поддерживать непринуждённый разговор не было. Римус развернулся к выходу. Макгонагалл уже перекочевала в профессорскую нишу, оставив следить за порядком у дверей только вахтёра — угрюмого Филча. Он расположился в углу, как всегда, но при этом едва заметно пританцовывающий одной ногой в такт музыке. Миссис Норрис подёргивала хвостом на его руках, настороженно следя за неприлично довольными учениками. В коридоре почти не было людей. Лишь двое младших хаффлпаффцев стояли под массивным факелом и возбуждённо спорили о какой-то девчонке, которую, судя по обрывкам фраз, не могли поделить. До предрассветной дуэли дело пока не дошло, а знала ли «счастливица» об этой ожесточённой войне, оставалось загадкой. Римус остановился и глубоко вдохнул. Здесь было холоднее, а запахи духов, выпечки и перегретых тел рассеивались за спиной. Кислород наполнил лёгкие. Он провёл ладонями по лицу и закрыл глаза. В голове крутилась только одна мысль: пиздец. Но не обычный, а тот самый, отборный — настолько кромешный, что уже не осмыслить. Лишь принять как факт. Он развернулся, собираясь отойти подальше — может, сесть на лестнице и посидеть хотя бы минут пять. Сделал несколько шагов — и вдруг ощутил знакомое колебание в глубине черепа. Мост. Голова машинально повернулась «в сторону» ощущения. Несколько секунд взгляд скользил по темноте, не находя опоры, а потом разум догнал: в углублённой нише за поворотом стоял Снейп. Держался как обычно, сливаясь с архитектурой. Не двигался, руки спрятались в карманы мантии. Выражение лица можно было трактовать по-разному — философское презрение к жизни, скука, усталость от человеческого рода — всё подходило одинаково хорошо. В общем — подставить табличку и можно водить экскурсии. Для полноты картины не хватало лишь тлеющей сигареты. И Римус вдруг подумал, что тоже зря никогда не курил. Потому что сейчас это было бы отличным поводом просто встать неподалёку, помолчать и не выглядеть при этом идиотом. А так получилось только застыть посреди коридора в десяти шагах, с преувеличенным интересом разглядывая горгулью на пьедестале вдалеке. Через пару минут стало окончательно ясно, что двинуться он не сможет. Ни вперёд, ни обратно. Голова при этом была совершенно пустая. Нет, сказать, конечно, можно было многое. Но, как известно, дьявол кроется в деталях. Обсудить то-что-нельзя-называть? — даже его внутренний самоубийственный отдел был решительно против. Начать с «Жарковато там, да?» — ниже падать было бы уже трудно. А «Какого хрена ты притащился на Святочный бал? И кстати, не пугайся, если вдруг услышишь, что у нас с тобой тайный роман» — слишком напоминало завуалированную просьбу о быстрой и болезненной эвтаназии. Так что он просто стоял. И именно в тот момент, когда последняя более-менее работающая клетка мозга уже готовилась приказать ногам идти прочь, Снейп нарушил тишину — так, как умел только он: — Люпин, если ты хочешь что-то сказать — говори. И желательно побыстрее, пока мой разум не очнулся и не занялся чем-то более стоящим, чем ждать, когда ты разродишься. Римус повернул голову. Неловко прокашлялся, чтобы занять тело, пока сознание лихорадочно пыталось выдать хоть одну осмысленную идею. Пусто. Мысли плавали, сталкивались и тонули, оставляя за собой одну пульсирующую головоломку. И вдруг вынырнуло то единственное, что ещё даже не было оформлено в слова из-за общего шока. Амелия. Снейп. Запретный лес. Он не был уверен, чего именно хочет этим добиться, но стратегия «нападение как форма выживания» выглядела внезапно убедительно. Он глубоко вдохнул и наконец заставил язык шевельнуться: — Я, если честно, думал, что это ты мне что-нибудь расскажешь. Например… как так получилось, что ты оказался с Амелией в Запретном лесу в полнолуние. Снейп поднял голову, а на лице отразилось невольное смятение, будто он ожидал чего угодно, кроме такого начала. Или, может, его удивил — как и самого Римуса — относительно уравновешенный тон. — Твою мать… — многозначительно прикрыл глаза тот. — А я-то уже решил, что у девчонки есть мозги, раз никто из вас не примчался ко мне на следующий день требовать объяснений. Тот на секунду задумался, взгляд скользнул в сторону, и добавил, уже холоднее: — Но, впрочем, я не помню, чтобы подписывал договор о регулярных отчётах перед тобой. Так что можешь не утруждаться — это не твоё дело. Римус и не смутился. Реплика прозвучала настолько по учебнику «Тысяча способов послать Люпина куда подальше», что тратить слова на ответ показалось излишним. Он просто в упор посмотрел на слизеринца, приподняв бровь. Тишина затянулась. Снейп выдержал секунд пятнадцать, но потом, вероятно поняв, что так просто не отвертится, раздражённо выдохнул: — Ладно. Я пошёл за ней, потому что видел, как та почти со слезами на глазах вышла из библиотеки под закрытие. Сложил два и два. А я, как ты, возможно, мог догадаться, — ебаный параноик, который следит за всеми вокруг. Этого объяснения достаточно, товарищ следователь? Но Римусу достаточно не было. — То есть ты… — он скептично наклонил голову. — Ты хочешь сказать, что волновался за Амелию? Снейп фыркнул с так, будто это был худший из возможных выводов. — Я волновался, — отчеканил он, — за то, чтобы Хогвартс не прикрыли за полгода до моего выпуска. А Дамблдора не сняли с поста директора из-за слезливой драмы с участием оборотня. Звучало… совершенно справедливо. И Римус, пожалуй, даже кивнул бы, если бы не чувствовал, как под рёбрами ёрзает тёплый, назойливый червячок. Мысль — бесполезная, но упрямая — что Снейп, возможно, волновался не за Амелию. И не за судьбу школы и её директора. А за него. Он понимал, что такого ответа не добьётся, даже если это было правдой. Но нежелание снова стоять и молчать как стеснительный попрошайка на паперти запретило останавливаться. Римус подошёл ближе и тоже облокотился на стену, чувствуя прохладу камня сквозь ткань мантии. — Смотрю, к концу обучения ты прямо проникся школьным духом, — произнёс он издевательски невозмутимо. — Мало того, что защищаешь гриффиндорок, так ещё и решил прийти на Святочный бал… На котором тебя, кажется, никогда не бывало. Мост дрогнул и по нему прокатилась вспышка досады, живой и настоящей. Приходилось признать: за последний месяц Снейп научился контролировать связь почти безупречно, но мелкие, неожиданные искры, видимо, всё же прорывались, заставляя цепляться за них обеими руками. И Римус зацепился. И понял — слизеринца задело. Но снаружи тот остался непроницаем — лишь скулы слегка напряглись, прежде чем он произнёс: — А я смотрю, ты вообще главный поклонник Рождества. Веселье, друзья и танцы, видимо, творят чудеса. Особенно с человеком, который три дня назад готов был умереть. — А с чего ты взял, что я сейчас не готов? — честно парировал Римус, пожав плечами. — А с чего ты взял, что меня на Балу никогда не бывало? — мгновенно перехватил Снейп. И Римус осёкся. Задумался. И, к собственному удивлению, осознал, что действительно не может вспомнить, с чего вообще решил, что тот никогда не бывал на Балу. Аргументы, конечно, имелись. Во-первых, друзья за шесть лет ни разу не цеплялись к «Нюниусу» под Рождественскую музыку — а уж они-то шанса не упустили бы. Во-вторых — ну это же нелепо. Северус Снейп. На Святочном балу. На этом аргументы закончились. — А ты бывал? — спросил он наконец. — Нет, — невозмутимо ответил слизеринец. — Но мог же. В конце концов, последний год. Вот решил посмотреть, с чего такой всплеск энтузиазма у менее обременённых интеллектом учеников. Римус не удержался от короткой усмешки: — И как? Прочувствовал дух праздника? Тот скосил на него взгляд, скривив брови: — Не особенно. Римус невольно улыбнулся, но выражение быстро потускнело. Тишина снова расползлась между ними, а в голове неумолимо подсветилось то, о чём говорить нельзя. Но он не собирался поднимать эту тему. Очевидно же. Он едва ли понимал, как с этим жить, не то что обсуждать. Прошло всего ничего, а по ощущениям — целая жизнь. И ту, где это случилось, можно было закопать под снегом, придавить камнем и больше не трогать. Снейп, судя по всему, тоже не горел желанием распускать слухи или выдвигать обвинения в домогательствах. Вероятно, даже упоминание о произошедшем ему противило. Так что можно было всё оставить как есть: выносимо-невыносимое сосуществование в стенах школы, редкие пассивно-агрессивные взаимодействия, вымученные кивки. Ещё полгода — и выпуск. Проблема решена. Он попытался представить, как к этому подступиться, но сразу стало ещё хуже. Извиниться? Сказать: «Я был пьян и вообще не в себе, не обращай внимания»? Или сразу уйти в клоунаду и вывалить: «А помнишь… Смешно вышло, да?» Бред. Всё звучало одинаково тупо. Время тянулось. Никто не произносил ни слова. И вдруг Снейп оттолкнулся от стены и слегка прищурился. Римус машинально подумал, что сейчас тот бросит язвительный комментарий и, оставив последнее слово за собой, уйдёт. И язык всё же предательски выпалил: — Слушай, я хотел... Снейп поднял руку, глядя мимо него: — Люпин, заткнись. Римус замер. Раздражение вспыхнуло мгновенно. — Да хватит уже меня затыкать по любому поводу, я... — Нет, — тише, но жёстче перебил Снейп. — Я серьёзно. Заткнись. Он уже раскрыл рот, готовясь выплюнуть что-нибудь едкое, но Снейп напрягся сильнее, а челюсть повелась. — Какого... — начал Римус, но не договорил. Со стороны выхода из зала донёсся знакомый голос Джеймса: — Ну, Питер же сказал, что он просто решил пройтись. Может, разговорился с кем-то? За ним, громче, откликнулся Сириус: — Да у Питера мозгов кот наплакал, а последние он залил пуншем. Он бы ему сказал, что идёт вешаться в спальню, а тот бы кивнул. Зрачки Римуса расширились. В груди заколотилось. Он медленно повернулся к Снейпу — тот уже смотрел прямо на него, стиснув зубы, словно взвешивал ситуацию за долю секунды, мысленно матерясь. И прежде чем ноги среагировали, слизеринец резко шагнул, схватил его за ворот мантии и рванул глубже в нишу. Римус споткнулся, плечом ударился о камень и ощутил жёсткую стену за спиной. Следом — тень. Снейп встал вплотную, заслоняя его собой, видимо, пытаясь стереть обоих из поля зрения. Голоса за углом приближались. — Да не пошёл он вешаться, — сказал Джеймс. — Ты преувеличиваешь. Наверняка просто устал, Амелия вон к подругам отошла, делать нечего. Прошло минут двадцать от силы. Ты вон сам постоянно куда-то пропадаешь, но живой же ещё. Шаги остановились. — Твою мать, Джеймс, у тебя глаза на заднице, что ли? — раздражённо выпалил Сириус. — Ты вообще видел его последние дни? А это ему ещё Помфри успокоительное в лекарства подмешала. Римус старался даже не дышать. Снейп перед ним оставался почти невидимым силуэтом, но в темноте было заметно, как брови слизеринца невольно приподнимаются в молчаливом вопросе: «Серьёзно?». Он растеряно покачал головой и пожал плечами — информация была новой и для него. — Ладно, хорошо, — снова отозвался Джеймс. — Ты прав. Но давай не поднимать на уши полшколы, если он просто ушёл, чтобы не слушать чавканья Питера. — Не ёрничай, я не собираюсь никого поднимать на уши, — ответил Сириус. — Короче, иди в зал. Если он вернётся — и хорошо. А я до гостиной, просто проверю. — О, тогда захвати, может, ещё что покрепче, для разнообразия, — вставил Джеймс. — Джеймс, блядь, — пробурчал Сириус. — Да ладно, ладно, я понял. Иди уже. Шаги раздались громче, разветвляясь. Джеймс свернул обратно к залу, Сириус, похоже, направился к лестницам. По коридору выше. Метрах в шести от них. Первый шаг — блядь. Второй — паника вонзилась в каждую клетку. Третий — Снейп придвинулся ближе, и его тело заполнило нишу, вытесняя холод каменных стен. Четвёртый — на кожу Римуса легло чужое дыхание, влажное, с горьковатым привкусом алкоголя. Пятый — мозг отказал. Шестой — губы слизеринца замерли в десяти сантиметрах от его собственных. Воспоминания о поцелуе подступили сами: обрывистые, задавленные и неловкие. Руки не знали, куда деться, разум бежал вперёд и отставал одновременно. Образы смешивались с близостью, с затаённой дрожью, с ощущением, что Снейп контролирует расстояние до миллиметра. Седьмой — мост задрожал от натяжения. Чувствовалось, как слизеринец сдерживает каждый импульс, но эхо этого треска всё равно прокатывалось по нервам Римуса, вызывая головокружение. Восьмой шаг — громче прежних. Римус вспомнил, что до башни поцелуев в его жизни почти не было — если не считать несколько детских, неуклюжих попыток за пределами Хогвартса и привычной жизни. Теперь же казалось, что он не сможет ощутить подобного никогда больше. Или ни с кем другим. Девятый — самый близкий, у подножья лестницы. Снейп закрыл глаза и невольно прикусил губу, задержав дыхание. Римус скользнул взглядом по натянутой коже — и мурашки побежали по спине. Плечи слизеринца почти касались его, а между их бёдрами едва ли протиснулась бы ладонь. Позвоночник вздрогнул, умоляя о разрешении выгнуться, сократив дистанцию. Но он не мог ему позволить. Оставалось молится, чтобы тело не отреагировало на происходящее слишком явно. Десятый — мягкий, скользящий по ступеням вверх. Черные колодцы, проступающие в тени, распахнулись, затягивая его внутрь. Он знал, что находится в миллиметре от катастрофы. Знал — но не понимал. Не хотел. Не хотел представлять, как Сириус вдруг поворачивает голову и всё видит. Не хотел думать о том, как придется объясняться. Да и нечем было бы — таких слов не существовало в словаре. Он знал, что там, по лестнице, идёт друг, а перед ним — «враг». Северус Снейп. И всё, чего он желал — застыть здесь на вечность и, слившись с тенью напротив, стать частью каменных стен. Одиннадцатый — с пробегающим, затихающим эхом. Римус, не выдержав, хрипло выдохнул. Двенадцатый — тишина. Сириус на лестнице замер. Секунда — слизеринец бесшумно, но с силой зажал рот гриффиндорца рукой. Вторая — чужая ладонь, обычно холодная, опалила губы, горячая и влажная от волнения. Пульс застучал так, что казалось, обезумевшее сердце вот-вот их и выдаст. Но, видимо, оно билось на частоте, недоступной другим. Третья — шаги двинулись дальше, растворяясь в верхних пролётах. Тишина разлилась по коридору окончательно. Снейп наконец выдохнул, обжигая и без того пылающие щеки, и медленно убрал руку. Римус остался неподвижен, все ещё приклеенный к стене чёрными безднами. Ничего вокруг больше не имело значения: всё внимание сконцентрировалось на пожаре в груди, в животе, на собранной фигуре рядом, на тонких колебаниях собственного дыхания, которые раньше он, казалось, никогда не замечал. Слизеринец не отстранялся. Несколько секунд он молчал, словно удерживая себя на грани — то ли плевка, то ли обморока от недостатка кислорода. Потом сглотнул и хрипло произнёс: — Думаю… — он прочистил сдавленное горло, — тебе стоит вернуться к своим дружкам и… Амелии. Пока они не разобрали замок по кирпичам. Римус хотел возразить. Сказать хоть что-нибудь — язвительно, спокойно, зло, да хоть самому взорвать к чёрту весь этот замок, Большой зал и идиотский Святочный бал — лишь бы не дать ни единого признака согласия. Но не успел. — С рождеством, — с глухой небрежностью добавил Снейп. И резко оттолкнулся, освобождая пространство ниши. Мантия скользнула по камню, и уже через мгновение шаги зазвучали по направлению к лестнице. Римус остался стоять. Смотрел в стену перед собой, не в силах сфокусировать зрение. Вслушивался в затихающее эхо — шагов, дыхания, ощущений и собственных, невыносимых желаний. Действительно. С рождеством. Хорошо ещё, что он, оказывается, на успокоительных.