Там, где мост перекинут верно

Римус сидел на краю кровати и с завидным упорством убеждал себя, что всё пройдёт нормально. Сидел — одетый в чистую, отглаженную рубашку и тёмные брюки. И — чувствовал себя законченным идиотом. На мосту он всё равно появится в потрёпанной школьной мантии поверх формы. Как всегда. Их «общее» подсознание, видимо, считало этот образ самым безопасным — нейтральным и лишённым намёков, удерживая рамки на негласной черте восприятия. Два ученика с враждующих факультетов. Ничего личного. Никаких расстёгнутых воротников. Раньше он об этом и не задумывался. А теперь — по непостижимой прихоти мозга — оказалось важно переодеться хотя бы здесь, в реальности. Нелепо важно. Словно Северус Снейп внезапно получит доступ к его гардеробу и, поморщившись, оценит старания. Или, вероятнее, не оценит — и даст «сигнал», что ему плевать. Подготовка к «свиданию», которого не существует. И которое даже мысленно именовать этим словом — отличный повод всё-таки всерьез задуматься о Мунго. Он вздохнул, поднял голову и встретился взглядом с отражением в зеркале. В ментальном пространстве оценить себя со стороны, очевидно, было невозможно. Там он существовал условно — как набор ощущений, контур образа и фигура в неестественной серой дымке. Оставалось только гадать, каким его видит Снейп. Уставшим? Помятым? Жалким? Таким, каким Римуса Люпина обычно — что бы это «обычно» в себя не включало — и воспринимают? Или таким, каким он сам себя сейчас видит — бледным кретином, переодевающимся перед разговором, происходящим в собственной голове. Римус провёл рукой по лицу и сжал переносицу. Фантасмагория. Иначе не назовёшь. Комната выглядела аккуратной до неприличия: сложенные книги, пергаменты в ровной стопке, занавески задёрнуты. И он в ней — отработанным тоном хвалённой «ответственности» сообщив друзьям, что собирается заниматься и лечь пораньше. Формально — это даже не ложь. Правда вместо учебников он уже с полчаса прокручивает в голове возможные сценарии «разговоров», заранее проживая все варианты плевков, колкостей и ледяного молчания слизеринца. Ну, чтобы подготовиться к неизбежному. И параллельно — методично убеждает себя, что Снейп может не прийти вовсе. Передумать. Отмахнуться от собственных слов. Объявить всё это неловким недопониманием, выдав нечто вроде: «Нет, Люпин. Ты — идиот. А я — не говорил, что чего-то "хо-чу". Я просто медленно чихнул». И если это случится — Римус не расстроится. Он совсем не расстроится. Он больше ни на что не надеется — с этой глупостью было покончено ещё несколько недель назад. Очевидно, надежда слишком дорого обходится тем, у кого в расписании между обязанностями старосты — ежемесячные визиты в Визжащую хижину и ментальные встречи с людьми, что предпочли бы не касаться их даже взглядом. Только вот тело в переговорах, похоже, участия не принимало. Ладони предательски покрывались холодной влагой. В горле застрял ком, полный судорожной готовности — к… чему-то. К неловкости? К… ловкости? К адреналиновой волне, что окатит все органы, когда на противоположной стороне моста проступит знакомая, напряжённая фигура? Или… не проступит. И это пустота осядет под рёбрами тяжёлым пеплом. Римус опустил взгляд на прикроватную тумбочку. Там, аккуратно разглаженный после мусорного ведра, лежал "План". Теперь — не как инструкция к действию, а экспонат в музее «вот так не нужно». И напоминание, насколько инструкции здесь бесполезны. Корявые линии сгибов пересекали строчки, но текст всё ещё читался: «Я влюбился…» «Игнорировать происходящее…» «Поцеловать Снейпа ещё раз?» «Поговорить ртом» «Выяснить, врёт ли он, что не из “этих”?» «Дружба, как вариант?» Он пробежал по ним ещё раз, мысленно отвешивая себе пощёчину за каждую букву. И отдельную — за то, что не сжёг пергамент к чёртовой матери, а всего лишь выкинул. Придурок. Внимание снова вернулось к зеркалу. Римус кивнул ему, давая команду: собраться. Прислонился спиной к прохладной, шершавой стене и закрыл глаза. Принудил дыхание замедлиться: вдох на четыре счёта — задержка на семь — выдох на восемь. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Физический мир начал терять чёткость, распадаясь на фрагменты: далёкий смех из гостиной, текстура покрывала под пальцами, скрип половиц в коридоре, стук сердца под рёбрами. Он знал: когда откроет глаза там, действовать придётся не головой. А всем остальным. Тем, с чем отношения у него всегда складывались сложные и не слишком доверительные — интуицией, эмоциями, собственными желаниями. Всей внутренней фауной, что тихо скулила в глубине, не находя выхода. Большую часть жизни держать её на привязи удавалось. И лучше бы — продолжало удаваться. Но метаться было поздно. Врать себе — бесполезно. Осторожничать со слизеринцем — бесперспективно. Практика уже показала, к чему это приводит: к идиотским "Планам", унизительным сомнениям и бесконечному хождению по кругу — от надежд к реальности, от реальности к отрицанию, от отрицания к надеждам. И заново. По проторённой дорожке, финал которой неизменно упирался либо в старт — либо в гроб. Хватит. Находился.  Ему нужно было знать. Каким бы это знание не оказалось. Он нащупал тонкую, вибрирующую нить мысли — путь, выводящий за пределы собственного черепа. Мягко коснулся её. И шагнул в пустоту.

***

— Нет, Люпин. Нет. И ещё раз — нет. Если ты сейчас опять заведёшь про то, как они стройными рядами дружно пошли свергать «тиранию» во имя «свободы, равенства и братства», я просто развернусь и уйду. Потому что терпеть эту муть трезвым сил моих больше нет. Северус стоял на мосту, вдавив пальцы в переносицу. Отчаяние было искренним. Раздражение — наполовину. Остальная половина давно уже перетекла в нечто иное, что он упорно отказывался идентифицировать. Второй час. Второй бесконечный час он пытался вбить в эту обременённую патетической ватой гриффиндорскую голову мысль, что мир не раскрашен в два цвета по удобному сценарию. Что даже у маглов исторические процессы немного сложнее детской притчи о злодее-короле и благородном народе. Горло саднило от количества сказанного — в реальности он не выдавал столько слов и за неделю. Люпин прислонился к перилам спиной, рассматривая не чернильную гладь под мостом — хотя, справедливости ради, там давно уже не было «чернил», вода посветлела до оттенка тёмного серебра — а шпили его, Северуса, острова. Брови сдвинулись, губы упрямо поджались. — А что не так? — спросил тот после раздумий. — Король угнетал народ. Народ восстал, хотел хлеба и свободы. Всё логично. — «Хлеба и свободы», — передразнил Северус, не удержавшись. — Да, хлеба. Потому что два года неурожаев подряд, вызванных извержением исландского вулкана, о котором твой «народ» и не слышал, взвинтили цены на зерно. Потому что казна опустела после поддержки американских колонистов, которые тоже внезапно захотели «свободы». Потому что система налогов и привилегий была настолько гнилой и запутанной, что даже те, кто хотел её починить, не знали, с какого конца подступиться. Это не «добро против зла», Люпин. Это идеальный коктейль из глупости, жадности и плохой погоды. Он осёкся, поняв, что снова говорит слишком много. Он не собирался устраивать лекцию, но в прошлую встречу Люпин с совершенно серьёзным лицом спросил о «благородных идеалах революции у маглов» — и внутри всё скрутилось от нестерпимой интеллектуальной боли. Теперь он уже не мог остановиться. — Значит, виновата погода? — подбросил дрова под закипающее варево гриффиндорец. — Это же нелепо. — Мерлин… — Северус закатил глаза и, кажется, увидел собственный мозг. — Виноваты обстоятельства. Все факторы сразу. Системный кризис, который случай сделал неуправляемым. Погода лишь ускорила процесс. Голодный человек не философствует. Он — горючий материал. А потом появляются философы, — губ коснулась кривая усмешка, — с красивыми речами про «равенство и братство». И начинается перераспределение власти под видом морального триумфа. Люпин молчал. И думал. Северус видел, как этот процесс идёт — со скрипом и явным отторжением привычной картины мира. Это должно было раздражать. Ещё сильнее и невыносимее. Не раздражало. — Но лозунги-то были, — наконец упрямо выдал тот. — Их же не выдумали задним числом. — Лозунги были, — терпеливо кивнул Северус. — Как и запах дешёвого вина в парижских кабаках, в которых их орали. Но это не значит, что все желали одного и того же. Буржуа из третьего сословия хотели политической власти и отмены привилегий дворян — чтобы самим усесться повыше. Голодный крестьянин — сжечь налоговые ведомости, и чтобы сосед-аристократ перестал охотиться на его полях. Городская беднота — выжить. У всех были свои интересы, они просто совпали на время. Вот и всё твоё «братство». Он сделал паузу, позволяя словам осесть. В дымке над водой дрогнул странный всплеск — то ли ниоткуда взявшаяся рыба, то ли отражение мыслей. А может игра воображения. В последнее время он вообще перестал чувствовать разницу. — И это «братство»… — добавил с мрачной усмешкой, отмахнувшись от наваждения. — закончилось в момент, когда пришлось делить власть и имущество казнённых аристократов. Очень быстро выяснилось, что «братья» готовы резать глотки друг другу с не меньшим энтузиазмом. А представления о том, как жить по-новому, разнились от «вернуть короля, но чтобы он слушался нас» до «казнить вообще всех, у кого больше одной рубашки». Потому что «равенство», да, звучит очень красиво — пока не возникает вопрос, кто, по каким правилам и за чей счёт будет его обеспечивать. Он замолчал. Сделал глубокий вдох — до сих пор не до конца понимая, нужно ли в ментальном пространстве вообще дышать — и добавил: — Понимаешь, что я пытаюсь донести? Люпин нахмурился. Секунд на тридцать. А затем вдруг тихо заключил: — Я понял. — Наконец-то, — почти с торжеством отозвался Северус. Но облегчение продлилось недолго. — Я понял, что я тупица. Северус моргнул. Разум, как это всё чаще происходило в присутствии гриффиндорца, на мгновение отключился, оставив вместо анализа короткую, сбитую с толку усмешку.  Люпин не кривил душой. И не пытался выудить опровержение своего заявления — в этом Северус уже научился его уличать. Казалось, он действительно стоял и переваривал факт: его картина мира только что дала трещину. Пусть в мелочи, но дала. И виноват в этом Северус. Губы уже готовились сложиться в очевидное: «Заметь, не я это сказал». Но язык решил иначе. — Ну… — протянул он, чувствуя предательское смягчение в интонации, — Теперь ты знаешь о Французской революции больше, чем девяносто девять процентов Хогвартса. Включая меня несколько лет назад. Так что… И лишь в процессе осознал, что — а главное, как — говорит. Фраза оборвалась, не достроившись. А Люпин посмотрел на него неприлично долгим, оценивающим взглядом — от которого захотелось проверить, не рассыпалась ли одежда в прах. Радужки неопределённого цвета — голубые, зеленоватые, отражающие серебряную ментальную рябь — приковали к месту. Новообретённая привычка гриффиндорца — не опускать голову каждые две минуты — действовала на нервы. Но, к сожалению, не только на нервы. Это была четвёртая встреча за неделю. Четвёртая. За эту неделю. В прошлую их было пять. И Северус пришёл. Снова. Он каждый раз находил причину. В первый раз убедил себя, что нельзя нарушать договорённость, если она уже озвучена — даже если формулировка «хо-чу разговаривать» принадлежала ему, давая полное право от неё отречься. Потом — что не может оставить нелепые вопросы Люпина без ответа, позволив дальше нести чепуху в мир. После — что это удобный способ тренировать контроль над эмоциями и устойчивость моста. Позже аргументы начали расплываться, теряя какую-либо логику. А в итоге он просто… перестал их формулировать. Он приходил. И Люпин — тоже. Обычно немного раньше заявленного времени. Вставал посреди проклятого моста, над неподвижной гладью — чернильной ранее, серебристой сейчас — скрестив руки на груди или засунув их в карманы мантии. И начинал говорить так, будто они случайно столкнулись в коридоре между занятиями, а не оказались в зыбкой конструкции, порождённой нестабильным заклятьем. Про зелья. Про нумерологические раскладки — в которых Северус, к собственному раздражению, разбирался слабо. Про магловскую и магическую историю — в которой, как выяснилось, ничего не смыслил уже сам. Про то, кто что ел на обед. Полная чушь — но именно поэтому от неё невозможно было отмахнуться. Люпин не пытался уколоть и уязвить. Он слушал. Действительно слушал, потому что ему было… интересно? Хмурился, когда не понимал. Переспрашивал. Иногда по несколько раз. Северус видел это. Видел, как тот действительно пытается вникнуть, а не спорить ради спора. Вопросы следовали один за другим — не всегда адекватные и часто до зубного скрежета наивные — но искренние. И каждый раз, когда объяснение выстраивалось до конца, мысль замыкалась и в глазах напротив появлялось понимание, внутри нарастало ощущение… Которое лучше бы вообще не возникало. От самого процесса. От возможности говорить — без необходимости сокращать мысль до язвительной насмешки, тратя половину энергии на ровную осанку и готовность защищаться. И вот теперь гриффиндорец снова смотрел на него своими неопределяемыми радужками — и молчал. Опасно долго. Заставляя внутренности нехорошо скручиваться. — Что? — не выдержал Северус. — Кхм… ничего, — отозвался Люпин и, наконец, опустил голову, скрывая осторожную улыбку. — Просто думаю. В голове мгновенно вспыхнуло — не спрашивать. Ни в коем случае не спрашивать. — О чём? — спросил он. Кретин. Люпин невнятно пожал плечами — то ли решая, стоит ли произносить хоть слово, то ли давая себе время на их подбор. Пальцы неуверенно скользнули по перилам. — О том, что… — выдал он наконец, — мне нравится, когда ты что-то объясняешь. Северус моргнул. — Ну знаешь… — продолжил гриффиндорец с ужасающей прямотой, — ты злишься, когда я спорю и не понимаю, но всё равно продолжаешь. И объясняешь, как будто это вселенски важно, до того момента, пока я не пойму. Мне это… нравится. Северус открыл рот. Закрыл. Возразить было нечего. Но он попытался: — Я всегда злюсь на идиотов, Люпин, — произнёс нарочито холодно. — Не обольщайся. Ты не исключение. — Я знаю, — легко согласился тот. И — чёрт бы его побрал — не обиделся. Снова взглянул прямо и добавил, как бы невзначай: — Но сомневаюсь, что ты ко всем из них приходишь доказывать это каждые пару дней. Сука. Сука! Люпин делал это уже несколько встреч подряд. Он не провоцировал открыто, не произносил никаких запретных слов. Он расставлял аккуратные ловушки, слово за словом, точно ждал, когда Северус сам о них споткнётся — и что-нибудь ненароком признает. Но он уже признал. Они разговаривают. Больше, чем нужно. И всё равно меньше, чем хочется. Блядство. — В пятницу, — бросил он наконец, разворачиваясь к своему острову. — После ужина. Если хочешь узнать, как якобинцы объясняли необходимость казнить собственных друзей. Это будет поучительно. И ощутил, как Люпин улыбается, безо всякого взгляда. Тепло разлилось по спине, словно невидимая рука провела по коже, оставляя невесомое эхо эмоции. — Хорошо, я приду, — мягко ответил тот позади. Северус шагнул к спасительному выходу, не позволяя себе замедлиться — и вынырнул в реальность. В совятне было пусто и тихо. Казалось, он уже почти переселился сюда: перспективы ментальных прогулок с Розье на соседней койке не вдохновляли, особенно когда тот начинал бормотать во сне о ритуалах крови. Здесь хотя бы можно было не объяснять, почему Северус вдруг начал «засыпать» в девять вечера и не реагировать на внешний мир. Что всё отчётливее растворялся под натиском иллюзорного. Он поднялся с поскрипывающего кресла. Аккуратно убрал нетронутый бокал с огневиски в шкаф, заклинанием вернув напиток обратно в бутылку — пить не хотелось. Да и вообще ничего не хотелось. Кроме того, о чём он упорно отказывался думать. Сверился с часами. Можно было возвращаться в замок. Ноги направились к выходу — но остановились у стеллажа. Постояли. И руки сами потянулись к тёмному тому. Книга матери о якобинском терроре раскрылась под пальцами на закладке посередине. Он снова опустился в кресло, устроившись поудобнее. Перечитает пару страниц. Освежит в памяти хронологию падения Робеспьера. На всякий случай. Из чистого, академического интереса. Он не думал о том, как Люпин наклоняет голову, когда слушает его. Не представлял, как глаза напротив становятся почти прозрачными в невесомом свете ментального неба. Не предавал значения тому, что последние полторы недели ждёт каждой встречи с ощущением, очень похожим на голод. Он просто читал о том, как революция пожирает своих создателей. Термидор. Восьмое число. Конвент перестал узнавать себя. Дантон уже мёртв, Робеспьер ещё не знает, что через сутки его арестуют, а через двое — казнят без суда. Северус перевернул страницу. Продолжил читать. И не замечать, что напротив описания термидорианского переворота ноготь большого пальца машинально выводит на полях мелкий, неприглядный завиток. Случайно похожий на первую букву имени. Имени — которое он, разумеется, больше никогда не собирается произносить вслух.

***

В гостиной Гриффиндора было по-вечернему шумно и уютно. Огонь потрескивал в камине, вылизывая рыжие бока поленьев и расплёскивая по комнате золотистые блики. Джеймс с Лили спорили о предстоящем матче — явно наслаждаясь процессом куда больше, чем возможностью прийти к согласию. На ковре валялись распахнутые учебники, которые никто, конечно, не читал. Сириус, развалившись в соседнем кресле, вдохновенно доказывал Римусу, что Макгонагалл относится к нему с «особым педагогическим интересом», а не мечтает отчислить при первой же возможности — но слушал его внимательно, кажется, только Питер. Он пристроился на подлокотнике и, периодически хмыкая, прихлёбывал чай. Римус утопил взгляд в танцующем пламени, и в нужных местах кивал, улыбался и вставлял реплики. Он функционировал безупречно и социально одобряемо. Отвечал в тему. Поддерживал шутки. В какой-то момент пообещал помочь Сириусу с долгами по Трансфигурации и даже искренне заинтересовался тем, каким именно образом тот собирается обойти условия большинства заданий. Со стороны — ничего подозрительного. Внутри же последние недели всё выглядело куда менее презентабельно. Его внезапная, почти героическая решимость «узнать всё и сразу» рассыпалась, не успев толком зародиться. План — хотя он зарёкся снова называть эту кучку отчаяния «планом» — был до тупого прямолинейным. И потому заведомо провальным. Пробиться сквозь неловкость, стыд и острое желание провалиться под мост — и выяснить: способен ли Северус Снейп испытывать к нему те же… чувства, что испытывает он сам. На внутренней бумаге всё выглядело просто, честно и… по-гриффиндорски. Можно было представить, как он прижимает слизеринца к холодному камню, берёт за горло, вцепившись взглядом в глаза-колодцы — и требует ответа без права на уклонение, пока тот не выплюнет правду. Красиво. И абсолютно нежизнеспособно. Реальность же оказалась куда прозаичнее. Стоило только оказаться там — на узком перешейке над некогда чёрной гладью — напротив Снейпа, сдержанного, на удивление человечного и не вызывающего жажды немотивированного насилия, как внутри всё настойчиво тормозило. Это не было страхом насмешки. Насмешек от слизеринца Римус пережил достаточно, чтобы не считать их смертельными. Это был страх разрушить это — выдранное когтями, чудом и временем, собранное из осколков хрупкое равновесие. Они разговаривают. Добровольно. Без регулярных оскорблений, проклятий и унизительных предлогов. Северус Снейп хочет разговаривать. Без экивоков. И Римус, к собственному стыду, был готов замереть там на вечность, лишь бы это продолжалось. Но… где именно заканчивается территория «хочет разговаривать» — и начинается нечто большее — понять из разговоров было невозможно. Слизеринца так просто не возьмёшь — и он прекрасно это понимал. Будь Снейп из «этих» или из «не этих», он скорее отрежет себе язык на глазах у Римуса, чем станет что-либо обсуждать по «этому» поводу. Нужно было действовать хитрее. Только вот крохотные нюансы никуда не девались. А «взять» — даже себя оказалось труднее, чем ожидалось. Потому что одно дело — хотеть задать вопрос. И совсем другое — перспектива получить ответ. Не язвительный или уклончивый. Не такой, который можно разбирать на цитаты и трактовать двадцатью способами, неизменно приходя к неверному. А настоящий ответ. Ответный ответ. И ни один из возможных вариантов не предлагал хорошего сценария. Подтвердить то, на что он бы и так поставил без задней мысли — что Северус Снейп совершенно не заинтересован ни в мужчинах, ни в мужчинах-оборотнях, ни особенно в Римусе Люпине — значило… что? Забрать чувства обратно, сложить в коробочку, перевязать бечевкой и уйти в закат с высоко поднятой головой? Очень благородно. И совершенно невыносимо. «Дружить» дальше, превращая каждую встречу в новенький вырезанный кусок из нервной системы? Ещё лучше. Если же подтвердится обратное — из категории фантастического — что это изменит? Что именно предполагается делать с подобным знанием? Бежать целоваться под давно осыпавшуюся омелу? С достоинством принять наличие у себя — и, что ещё страшнее, у слизеринца — органов ниже пояса и теоретическую возможность ими пользоваться? Не только после красочных сновидений и последующего самосожжения от стыда? Мерлин… Какой же… кромешный… пиздец. — Мунни, ты вообще меня слушаешь? — Сириус щёлкнул пальцами у него перед носом. Римус моргнул, вынырнув из глубин самокопания в реальность. Друг смотрел на него с подозрением, склонив голову к плечу. — Всегда, — невинно отозвался он. Сириус скептически приподнял бровь. — Тогда повтори, что я только что сказал. — Что ты гений, а Макгонагалл тебе завидует, — без запинки отчеканил Римус. — Ты хочешь, чтобы я это подтвердил, но я не буду. Потому что ты снова собираешься провернуть какую-нибудь дикость, которая закончится тем, что я буду прикрывать твою задницу. Лицо напротив расплылось в улыбке. — Ты всё-таки слушал. — Угу, к сожалению, — вздохнул Римус. — Давай, продолжай. — Но ты не повторил главное, — подавшись вперёд, уточнил Сириус. — Я спрашивал: у тебя ещё лежит то оборотное, которое мы купили в прошлом году и так и не использовали? Римус сощурился, напрягая память. Прошлый год… Оборотное зелье. Да. Сомнительного качества, купленное, как обычно, у какого-то подозрительного «проверенного» субъекта в «Дырявом котле». Сириус тогда горел идеей проникнуть куда-то, куда их не пускали — вспомнить, куда именно, оказалось труднее. Потому что планы друга менялись быстрее фаз луны. Зелье так и осталось лежать где-то у него в сундуке мёртвым грузом — подальше от чужого любопытства в общей комнате. — По-моему, да, у меня, — нехотя признался он, потирая переносицу. — Но, Сириус… во-первых, оно, возможно, просрочено. Во-вторых, неизвестно, из чего сварено. В-третьих, нам некуда его применять. Друг лишь демонстративно закатил глаза. — Во-первых, зелья не просрочиваются, если их правильно хранить, — он загнул палец. — Во-вторых, из чего сварено — мы как-нибудь проверим. И в-третьих, — рука описала круг в воздухе, — применение всегда найдётся. И вообще, не убивай инициативу заранее, я же просто спросил. Римус осуждающе взглянул на него — но затем пожал плечами. Спорить было явно бесполезно. Оставалось только выждать, пока идея не забудется вновь, под натиском следующей. — Ладно, — бросил он, возвращаясь к огню. — Напомни как-нибудь потом, я поищу. Сириус удовлетворённо откинулся в кресле, и тирада потекла дальше. Как и мозги Римуса. По проложенному каналу — прямиком к слизеринцу. Он сам едва понимал, хочет ли он… вообще хотеть чего-либо. Хотеть — занятие рискованное. Особенно, когда ты и без того всё отчётливее теряешь контроль над собственным телом. Признавать желание — значит допустить возможность его неудовлетворённости. А неудовлетворённость… имеет свойство накапливаться. И однажды прорвать плотину. Он хорошо понимал, чем это может грозить. Каждая встреча. Каждая неосторожно обронённая слизеринцем мягкость. Каждый взгляд, замерший на его — Римуса — губах дольше положенной миллисекунды, сокращали пространство для самообмана. Это было не воображение. Он, блядь, знал, как выглядит воображение. Воображение — это то, от чего ты просыпаешься в собственных поллюциях почти месяц… А потом идёшь бросаться с Астрономической башни. Так что… выбора почти не оставалось. Как и времени на отрицание своих желаний. А признавать их, не выяснив наверняка, смогут ли они найти… ответ, — значило обречь себя на очередное заточение в комнате молчаливых страданий. Той, где стены выкрашены в оттенки «а если всё-таки», а пол усеян осколками надежд. Возвращаться туда не хотелось. Поэтому он учился. Учился так, будто экзамен по владению ментальной связью назначен на завтра. Просиживал часы в библиотеке над книгами по легилименции и окклюменции — чтобы понять общую структуру. Ещё больше времени проводил в собственной голове, пока в ней не было Снейпа. Бродил по своему острову, проверяя границы, устойчивость эмоционального фона и каждую трещину. Узкий мост над бескрайней гладью не оставлял простора для манёвра. Один неверный шаг — слишком настойчивый взгляд, прикосновение или откровенный вопрос — и Снейп закроется. Отступит на свою половину, выстроит стены выше прежнего, и тогда уже никакие «да я так, просто пошутил» не помогут. В пространстве шириной в пару метров можно только говорить. А разговоры, как выяснилось, упирались в глухое слизеринское упрямство. Северус отвечал на вопросы о зельях, истории, учёбе, о злосчастной пережаренной индейке на обед — с неизменным сарказмом, но отвечал. И замолкал, стоило сделать шаг в сторону… личного. У Римуса был на примете другой способ. Хитрее. Он ему — Мерлин свидетель — не нравился. Ни с моральной точки зрения, ни с практической. Он предполагал риск — и прежде всего не для Снейпа. Потому что, если заходить в чужие воспоминания без спроса — это вторжение. То предлагать погрузиться в свои по доброй воле — это раздеться догола на глазах у человека, чьё мнение вдруг стало невыносимо важным. И стоять так часами. Но, как водится, выбирать приходилось не из хорошего и плохого. А из плохого и ещё более ужасного. — Ладно, — спокойно сказал он Сириусу, дождавшись смысловой точки в потоке монолога. — Я, пожалуй, пойду посплю. Голова трещит, хочется лечь пораньше. И поднялся с кресла, слегка разминая плечо. — Мунни, ну ты так скоро станешь на человека похож, — беззлобно поддел тот. — Спишь как по расписанию, ешь — вон, даже румянец на щеках проступил. Надо было ещё несколько лет назад тебя на профилактическую лекцию к Помфри отправить. — Или на лекции к Северусу Снейпу, подозрительно напоминающие «свидания», — ехидно подбросил внутренний голос. Римус вежливо послал его в пешее эротическое — и улыбнулся другу. — Однозначно, — ответил, поправляя рукав свитера. — Кто бы мог подумать, что десять часов сна и лишний кусок хлеба на обед творят чудеса. Сириус усмехнулся, соглашаясь. Отлично. Римус развернулся к остальным, окинув взглядом гостиную. Джеймс и Лили, кажется, наконец достигли хрупкого перемирия; Питер уже клевал носом на подлокотнике. — Ладно, не засиживайтесь тоже, — добавил на развороте. — До завтра. Питер кивнул, разлепив веки. Лили, едва отвлёкшись от тактической схемы, которую Джеймс чертил прямо в воздухе палочкой, бросила: — Спокойной ночи, Римус. — Спокойной, — отозвался он. И зашагал к лестнице. Поднялся в спальню, закрыл дверь и прислонился к ней спиной. Несколько секунд стоял, глядя в потолок, ощущая холодный упор древесины под лопатками. Расправил плечи, освобождая лёгкие от напряжения, и двинулся к шкафу. Переоделся в «мостово-выходное» — как он прозвал про себя этот нелепый набор — в надежде, что в этот раз удастся протащить наряд и в ментальное пространство. Выждал несколько десятков минут до назначенного времени, прислушиваясь к шагам в коридоре. Дышал. Вдох на четыре — задержка на семь — выдох на восемь. А затем позволил себе расслабиться и сосредоточиться одновременно, пытаясь поймать баланс, что выстраивал неделями методом проб и ошибок. И начал спускаться вновь — но уже не в гостиную. К мосту. Раз уж он так усердно учился — рано или поздно пора было начинать сдавать практику.

***

— Что ты предлагаешь? — выдавил он, едва сдерживая тон. — Северус, тебе бы слух проверить, — отозвался Люпин с подчеркнутой невозмутимостью, граничащей с издевательством. — Я предлагаю… прогуляться. И «Северус» уставился на него. Уставился в полном, нескрываемом… смятении, будто гриффиндорец предложил с разбега нырнуть головой прямо в не-чёрную воду под мостом. А может, в сущности, так оно и планировалось. Странность этой встречи Северус уловил с первого мгновения, как ступил на мост. Люпин был не в школьной форме. Не в мантии и привычном джемпере с неряшливо затянутым галстуком Гриффиндора. На нём была светлая рубашка, без эмблемы и факультетской символики. Даже галстук отсутствовал, приоткрывая изгиб шеи и устье ключиц. На ногах — обычные тёмные брюки, без неизменных мятых складок. Ничего откровенно вызывающего и экстраординарного, разумеется. Но всё же — другое. Северус не сразу понял, что именно его насторожило — но ощущение неправильности было очевидным. Да, в ментальной связи постоянно происходили изменения. Вода, кладка, запахи, дурацкая птица. Но всё это происходило столь медленно и незаметно, что память отказывалась фиксировать разницу. Было ли иначе месяц назад? Неделю? Час? Или он просто забыл, каким это место было в начале? В любом случае, одно Северус знал точно: пространство менялось. Они — нет. Люпин — не менялся. Разве что выражение лица стало менее напряжённым. Взгляд — свободнее от тисков вины. Он больше не стоял, потупившись, словно каждую секунду готовился извиниться за факт существования. Но одежда… Это уже не случайная деталь. Это явный, личный выбор извне. И выбор этот — принадлежал не Северусу. — Я слышал, что ты сказал, — процедил он наконец, холодно скользнув по фигуре напротив. — Но если ты надеешься, что, повторив это ещё раз, сделаешь идею яснее, боюсь, вынужден разочаровать. Куда именно ты собираешься прогуляться? По мосту туда и обратно? Люпин ненадолго отвёл глаза к своему острову — видимо, подбирая слова по дороге. Северус поймал себя на том, что изучает его профиль. То, как падает свет — и всё-таки, откуда здесь вообще свет? — очерчивая скулу, линию челюсти и край воротника слегка расстёгнутой рубашки. В грудь уже успело пробраться облегчение — вот он, знакомый Люпин. С вечной неловкостью и раздумьями, в которых он судорожно собирает мысль по кусочкам. Но мгновение прошло. — Нет, не по мосту, — спокойно ответил гриффиндорец, поворачиваясь обратно. — Я скорее имел в виду более глубокое… изучение. Мы ведь когда-то обсуждали, что, если хотим по-настоящему понять, как работает связь, её стоит исследовать. Ну вот я и… поизучал на досуге. Сам. Он нарочито небрежно пожал плечами. — И мне кажется, мы могли бы использовать её… эффективнее. Северус нахмурился. Слово «мы» уже успело отпечататься клеймом в ушах. Оно теперь всплывало в каждой второй фразе Люпина — и с каждым разом он замечал его всё отчётливей. Делая вид, что не замечает. До сих пор. — Люпин, не «мы», а «ты» обсуждал это «изучение», когда у нас не получалось управлять связью и закрыть её, — сухо напомнил он, интонационно выделяя местоимения. — Сейчас она закрыта. И мне не требуются дополнительные эксперименты, чтобы поддерживать этот порядок. Я её контролирую. Он нарочно заострил последнее слово. Не помогло. — Ну… — Люпин скептично наклонил голову. — Я бы не сказал, что в некоторые… моменты ты контролируешь её идеально. Тишина на мосту сгустилась — вслед за внутренней тугой волной, которую Северус упрямо идентифицировал как раздражение. Он прекрасно понял, о чём речь. И именно поэтому не собирался этого демонстрировать. — В какие такие «моменты»? — едко уточнил он, давая Люпину возможность одуматься, притворившись, что ничего не имел в виду, и вернуться к безопасным беседам о Французской революции. Гриффиндорец взгляда не отвёл. — Ну… — осторожно начал он. — Разные. Когда отвлекаешься, может быть. Или… теряешь концентрацию. Он замолчал. Но затем — то ли уловив красноречивое выражение лица напротив, то ли мелкую рябь на серебристой глади, предвещающую взрыв — всё же свернул с дорожки, несущейся к обрыву. — Но… вообще дело не в этом, — добавил поспешно. — Я просто подумал… было бы полезно лучше понимать, как связь работает. Раз уж она есть. Ты ведь тоже замечаешь — она меняется. Реагирует на… Люпин запнулся, и Северус почти ощутил, как тот мысленно перебирает слова, наверняка отбраковывая добрую половину. — На… настроение, — наконец заключил тот. — В любом случае, это не так важно. Важно, что это не статичная конструкция. И… если она реагирует на нас сама — может быть, мы могли бы научиться менять её… сами. Северус молчал. Люпин смотрел в ответ — а затем тяжело выдохнул, видимо сдавая последние позиции. — И я… — добавил тише. — Я просто хотел бы «разговаривать» с тобой где-нибудь ещё. А не только… Он обвёл рукой узкий каменный настил, зависший над водой. — Здесь. Северус невольно проследил за жестом. Мост оставался неизменным: будто дышащим, но лишённым излишеств и безопасным в своей предсказуемости. Здесь некуда было отступать — и некуда вторгаться. Ровно столько пространства, сколько требуется для разговора. Не больше. — Я попробовал разное, — продолжил Люпин ещё тише. — И мне кажется, это вполне… возможно. Северус впился в него оценивающим взглядом. Попробовал разное. Звучало… очень, очень плохо звучало. — Конкретнее, Люпин, — процедил он с нарастающим нажимом. — Что именно ты предлагаешь? Врываться в чужие головы? Я не понимаю. — Нет, не врываться, — мгновенно возразил тот. — А вроде как… заходить. Я знаю, мы уже делали это, когда учились контролировать связь с помощью окклюменции. Но тогда это была атака, мы не понимали, что происходит, не могли сориентироваться… Он запнулся. — Но… — Люпин, блядь, — перехватил Северус, чувствуя, как тают последние крохи терпения. — Что «но»? Ты можешь перестать играть в шарады? — Но… в последние недели я пробовал сам, — выдохнул гриффиндорец, проведя рукой по подозрительно не-растрёпанным волосам. — Без давления и… принуждения. Я просто… ну… открывал свои воспоминания и смотрел, могу ли я удерживать их стабильными достаточно долго, чтобы… чтобы в них можно было находиться. Северус повёл челюстью. — И? — И… это работает, — с лёгкой неуверенностью продолжил тот. — Ну, почти. Некоторые воспоминания держатся лучше, некоторые распадаются, но главное — я понял принцип. Это как… создавать пространство внутри пространства. И там можно не просто... стоять. Он окинул взглядом пейзаж вокруг и повёл плечами. — Там можно двигаться. Ходить. Общаться не только на этом куске над водой, метр влево — метр вправо, — смущённая полуусмешка коснулась губ. — Ну, знаешь… как в жизни. В той, в которой мы видеться не можем. Северус молчал, переваривая опасный поток слов. Он наблюдал за Люпином — за левой рукой, опустившейся на перила, едва заметно напряжённой линией плеч и идиотской прядью, не-сбившейся сегодня на лбу. И глубоко под рёбрами ощутил, как, сам того не желая, понимает сказанное. Как в жизни. Он уже смирился с тем, что знает, каким Римус Люпин — оказывается — может выглядеть здесь. Как звучит его голос в пустом вакууме моста — когда тот устал, злится, смеётся, путается в элементарных вещах или пытается не сгореть от неловкости. Знает, что на его острове живёт странная птица — и что периодически, безо всякой причины, в этой не подчиняющейся законам логики реальности, она поёт. Он это знает. Но он не знает, как выглядит Римус Люпин в обычной жизни, когда не нужно притворяться «врагами». Держать спину прямо, а лицо — нейтральным. Не знает, как тот двигается в коридорах Хогвартса — не силуэтом на периферии зрения, а рядом и без условий. Как тот улыбается — ему — за пределами совятни или узкого каменного перешейка. Давно не может заглянуть в его глаза по-настоящему — не в серой дымке, искажающей всё. Они видятся. И разговаривают. Каждые пару дней на протяжении нескольких недель. И одновременно — не видятся вовсе. — Это не повод, — глухо бросил он, отворачиваясь к серебристой воде. — Подписываться на очередную твою… блестящую идею. Я уже наподписывался. На разговоры. На эти идиотские встречи. На… Он не договорил. На тебя, — против воли осело на языке. — И я скорее превращу свои мозги в кашу, чем пущу тебя в свои воспоминания, — добавил твёрже. — Ещё раз. Он упрямо продолжал всматриваться в бездонную гладь вокруг, стиснув зубы и не позволяя себе передумать, в надежде на гриффиндорское отступление. Как бы не так. — Так я и не прошу тебя куда-то меня впускать, — спокойно произнёс Люпин. Северус краем глаза заметил, как тот медленно повернул голову в сторону своей половины. — Я предлагаю свои, — продолжил он. — Только свои. Он замолчал, но, очевидно, из приличия добавил: — Если захочешь, конечно. — Не обижайся, Люпин, — парировал Северус, приподняв бровь. — Но это нелепо. Он позволил себе короткий, уничтожающий взгляд. — Ты едва контролировал связь с самого начала. Напомню, что это я научился её закрывать. И я не поверю, что за несколько недель ты стал великим знатоком ментальных структур. Это абсурд. Северус ждал. Вот сейчас гриффиндорец опустит голову, сдастся, признавшись, что всё соврал и пошутил — и мир снова станет предсказуемым. Мост. Разговоры. Безопасная дистанция. Люпин усмехнулся. — Ну… я старался, — мягко произнёс он. — Если ты научился её закрывать, почему это я не мог научиться её… открывать? Губы Северуса невольно скривились в скептичной гримасе: — Потому что у тебя концентрации — кот наплакал. И та включается минут на пять, от силы. Гриффиндорец закатил глаза — а Северус на секунду потерял нить разговора. Слишком… раздражающий жест. — Ну, я же смог… — тот небрежно окинул себя рукой — от воротника рубашки до самых ботинок. — Переодеться. Северус промолчал. Это был непробиваемый аргумент, и Люпин, кажется, сам это понимал — в лице промелькнула почти самодовольная гордость, тут же спрятанная за привычной полуулыбкой. — И готов поспорить, — продолжил он, понизив голос, — если ты разберёшь свою Великую Китайскую стену в голове до конца, то вряд ли почувствуешь мой эмоциональный фон. Когда ты вообще в последний раз чувствовал явные отголоски от меня? И пришлось задуматься. Северус не мог вспомнить. Раньше, в первые недели, как он научился закрывать связь сам, казалось, что на периферии сознания то и дело мелькали тени: настроение, эмоции и крошечные колебания. Но сейчас, когда он попытался — действительно попытался — нащупать внутри чистое ощущение, принадлежащее гриффиндорцу… Тишина. Или он просто не хотел проверять по-настоящему. Потому что неизвестно, чему это существо ещё «научилось». И что может почувствовать в ответ. — Может быть, я быстро схватываю, — добавил Люпин, разведя руками. — И я ведь предлагаю просто попробовать. Скажем… для практики навыков. В памяти мгновенно всплыли все «я предлагаю попробовать» гриффиндорца. Разные интонации и формулировки, разные обстоятельства — и одно и то же выражение лица, когда он это говорил. Идиотское. «Я предлагаю попробовать. Это временно. Устойчивость есть, но отключается через некоторое время или по команде. По крайней мере, так указано» — ах, какое «временно», и ах, как легко «отключилось». «Мы можем попробовать поставить между нами ментальный барьер. Я имею в виду… окклюменцию. В смысле, мы могли бы попробовать научиться» — да, очень здорово сработала окклюменция. Теперь они не просто связаны, а ещё и добровольно общаются. «Я просто вроде как хотел помочь. Знаешь, восстановить… справедливость» — даже вспоминать тошно. «Хорошо, раз ситуация исчерпана, значит… полагаю, мы можем снова заняться окклюменцией. Я подумал…» — не надо было соглашаться. Ни до, ни после. «Просто… не спалось, и я подумал, что… чтобы понять, как эта связь работает, её, наверное, надо… эм, изучать» — вот и изучил. До состояния «давай погуляем по моим воспоминаниям». «Я тут… подумал. Ну, раз уж мы в любом случае... вынуждены... как бы, взаимодействовать. Возможно, было бы полезно иногда… разговаривать» — не нужно было разговаривать. Ни о чём. Никогда. «Ладно, может быть… Не знаю. Поиграем? Как разговор с костылями» — а это тем более. Тем более. Тем более. Тем более. И каждое своё тупое согласие. Каждый раз, когда он позволял этому ходячему хаосу подвинуть границы ещё на миллиметр. Сука. Северус не двигался. Люпин стоял — в своей дурацкой светлой рубашке и невозможной, нелогичной, совершенно гриффиндорской уверенностью, что если очень захотеть, то всё получится. Как надо. А не как обычно. Стоял и ждал. И Северус, раздражённо прокручивая аргументы, понял, что отчаянно ищет причину отказаться — и не хочет её находить. Снова. Блядь. — Один раз, — выдавил он наконец. — Один. И если мне не понравится или что-то пойдёт не так — тема закрыта. Навсегда. — Хорошо. — И я ничего тебе не должен показывать взамен. — Я знаю. — И это не… Северус привычно осёкся, не понимая, чего пытается добиться. Не… доверие? Не признание… чего-либо? Не полоумное согласие идти в яму с высоко поднятой головой? — Я знаю, — мягко подхватил Люпин. Северус выдохнул сквозь зубы. — И… что за воспоминание? — спросил он, в попытке хотя бы сохранить видимость наличия разума. — Или… пространство воспоминания? Что ты вообще имеешь в виду? Люпин слегка растерянно моргнул — точно сам не ожидал, что до этого действительно дойдёт. Но затем, видимо, собрался с духом и повёл плечами. — Ну, я подумал, что лучше всего подойдёт что-нибудь… привычное, — начал он. — Чтобы мне было проще контролировать сознание, удерживать стабильность. И… всё остальное. Он замялся и вновь провёл рукой по волосам, явно выигрывая время на внутренние торги. — В общем, школа, наверное, самое простое. К тому же это как… ну, как если бы мы просто общались в жизни. Только в жизни мы не общаемся, так что… Фраза сбилась, и тот, мотнув головой, продолжил конкретнее. — В общем, у меня были одни каникулы… Я провёл их в Хогвартсе считай один. Полнолуние выпадало на середину, и я решил, что так проще — родителей не напрягать лишний раз и прочее. В этом воспоминании почти никого нет, только пустые коридоры, библиотека, Большой зал с парой десятков учеников. Так что это… удобно. Северус прищурился. Взгляд скользнул к острову Люпина и знакомому зданию, обвитому деревьями. Звучало… по-прежнему непонятно. А то, что гриффиндорец говорит что-то, чего Северус не понимает — выбивало из колеи хлеще любой ментальной атаки. — И… как это вообще должно работать? — уточнил он, нахмурившись. — Это же воспоминание. Мы видим их со стороны. Полная бессмыслица. Люпин качнул головой. — Я тоже так думал, — признался он. — Но я почитал… много. И попробовал сам. Это как… ну, как использовать наброски из памяти для создания целой картинки. Как во сне или… в воображении. Самое трудное — удерживать реальные, сцепленные воспоминания за границей, чтобы они не заполняли собой пустоты. Но до сих пор мне удавалось. Северус изогнул бровь, привычно сканируя фигуру напротив с едким недоумением. — И с чего ты взял, что у тебя получится привести туда… «гостя»? — произнёс, выделив последнее слово с отчётливой насмешкой. — И что это не сломает всё к чертям? Люпин честно скривил губы в слабой, почти извиняющейся полуулыбке. — Ни с чего, — ответил он просто. — Но, пока не попробуем, не узнаем. Так что… Он медленно развернулся вполоборота — и указал на вход в своё здание. — Милости прошу. Дверь была такой же, как всегда — старой и потемневшей, с потёртой медной ручкой. Обычная дверь в обычном здании на обычном острове посреди их личной, блядь, обычной ментальной вселенной. Ничего особенного, разумеется. — Ты идиот, — мрачно резюмировал Северус, не двигаясь с места. — Если ты читал достаточно, то должен знать, что вполне можешь застрять в собственном воспоминании, или нас вообще выкинет неизвестно куда. Или размажет по граням сознания. Или… — Не выкинет, — настойчиво перебил Люпин. — Я проверял. — Проверял? — издевательски повторил Северус. — На ком? На школьных эльфах? — Я же сказал — на себе, — отрезал тот. — Несколько десятков раз. Северус прикрыл глаза. И невольно представил, как гриффиндорец сидит в одиночестве — в пустой спальне, библиотеке, или любом другом тихом углу — и проверяет, можно ли залезть в собственную голову, охваченную нестабильным заклятьем, не потерявшись в ней. Без инструкции и должной практики. Только потому что его вдруг посетила идея, что это может пригодиться. Чтобы — невероятно, блядь — прогуляться. Идиот. Абсолютно невыносимый, упрямый до несварения, умалишённый, передающий идиотизм воздушно-капельным путём — идиот. — Ладно, — выдохнул он, сдаваясь. И шагнул к двери.

***

Створка распахнулась, и Римус зашёл внутрь первым. Храбрость в этом выборе не участвовала — пальцы тряслись, как листья на ветру — но страх, что пространство взвоет ураганом, если слизеринец пересечёт порог раньше, работал лучше любого тонизирующего. Он закрыл глаза. Выровнял дыхание, приказывая себе собраться. Вдох на четыре — раз, два, три, четыре. Задержка на семь. Выдох на восемь. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Восемь. Открыл. И впереди проступил школьный коридор. Точнее... намёк на него: стены плыли, не желая обретать чёткость, кладка то проявлялась, то исчезала, сменяясь серой дымкой. Пол под ногами ощущался твёрдым — пятки чувствовали камень — но выглядел, будто в любой момент готов провалиться в бесконечность. На периферии мелькнул обрывок лестницы, ведущей в никуда — и тут же растаял. Римус сжал зубы и заставил себя расслабиться. Сознание отзывалось неохотно. Присутствие другого человека — а точнее, присутствие Северуса Снейпа за спиной — мешало. Мысли разбегались, как тараканы, цепляясь за случайные образы и путаясь в хронологии. Но он собрался. Он умеет. Он тренировался! Вдох на четыре счёта наполнил лёгкие, плечи приподнялись и глаза устремились вперёд. Коридор дёрнулся в последний раз — и застыл. Каменные стены, факелы в абажурах, высокие окна, за которыми клубился ментальный туман. Пол обрёл твёрдость не только на ощупь, но и на вид — тёмные плиты, затёртые тысячами каблуков. Римус выдохнул, замедляя пульс. — Заходи, — сказал он, не оборачиваясь. — Только не делай резких движений. — Я не мышь, Люпин, — раздалось сзади. Но шаги были осторожными. Римус почувствовал, как присутствие Северуса смещается, заполняя собой часть пространства, что до этого было только его… … и «мир» дрогнул. Факелы моргнули все сразу. В конце коридора зашевелилось нечто — тень, не успевшая обрести форму, но уже пугающая своей неопределённостью. — Блядь… — не удержался Римус. Он зажмурился и представил якорь. Самый простой и надёжный образ, что вообще можно отыскать в Хогвартсе. Большой зал. Знакомый. Привычный. Поглощённый нейронами сотни раз. И получилось. Кожу закололо ментальной дымкой, ирреальный воздух сдвинулся, невесомо заворачиваясь внутрь себя… …и разворачиваясь вновь. Когда он открыл глаза, они уже оказались там — в зале, наполненном тёплым светом от зачарованного потолка, под которым медленно кружился снег, крупными хлопьями выпадая из вечности. Огромная ёлка переливалась огнями свечей и золотисто-серебряными игрушками. Столы факультетов почти пустовали — лишь кое-где темнели одинокие фигуры. Людей было мало — десять-пятнадцать, разбросанных по скамьям. Лица различались смутно: сознание, похоже, дорисовывало их по инерции, едва ли имея представление о реальном наполнении замка в тот момент. Никто не обращал на них внимания. Римус наконец обернулся. Снейп стоял в нескольких шагах, застыв с расфокусированным выражением лица. Он внимательно рассматривал ёлку, потолок и парящий снег. На мгновение дольше задержался на людях-тенях и полупустом преподавательском столе. — Это… — начал он. — Рождественские каникулы на шестом курсе, — пояснил Римус. Слизеринец медленно повернул голову к массивным створкам Большого зала, что теперь возвышались на месте входа в перекошенное остров-здание. Римус следил за ним краем глаза — и одновременно лихорадочно сканировал воспоминание на предмет… всего. Всего, что могло пойти не так. — Здесь почти никого нет, — рассеяно заметил тот. — Я же говорил. Я был один. — И ты просто что… сидел здесь? Римус пожал плечами. — Ну… я гулял, — ответил почти честно. — Читал в библиотеке. Спал до обеда. Отдыхал, проще говоря. Оба замолчали. Северус продолжал изучать «декорации», сосредоточенно сдвинув брови. А Римус — начал изучать его. В голове, с ощутимым сопротивлением других частей тела, зажглась знакомая лампочка: Ну и… что теперь? Вот он — затянул его сюда. В своё сознание. В воспоминание о Рождестве, которое провёл в одиночестве, чтобы не доставлять проблем окружающим. И… что дальше? В какую именно обстановку и условия требуется поместить человека, дабы выяснить, способен ли он ответить тебе взаимностью? Существует ли инструкция для таких экспериментов? И если да — то кто её, стыдно даже представить, написал? Твою мать… — Мы можем… — начал он, но ожидаемо замялся. Снейп повернул голову. — Что? — Не знаю, — признался Римус, обречённо выбрав честность, потому что… ничего другого не осталось. — Просто, наверное… пройтись? Он окинул зал рукой, отчаянно стараясь не думать, как это выглядит. А выглядело это… — как будто он предлагает провести экскурсию по собственной голове с сопровождением вроде: «А здесь, кхм, коридор, где я обычно думал о жизни. Справа, если присмотреться, видно мой позор годовой давности — но вы только не смотрите, пожалуйста». Пиздец. — Это же не только этот момент, — продолжил, усилием придавая голосу уверенность. — Я могу провести тебя дальше. В библиотеку, например. Или… в подземелья — у меня есть воспоминание, как я бродил по ним вечером, когда не спалось. Там, правда, темновато, но… — Ты хочешь показать мне… подземелья? — с явным изумлением перебил слизеринец, изогнув бровь. — Ну… да? — Римус почувствовал, как уши начинают гореть. — Это же твоё. Ну, в смысле… слизеринское. Я подумал, может, тебе там будет… Интересно? Комфортно? Знакомо? Ну твою же мать! Снейп окинул его красноречивым взглядом сверху донизу, точно услышал всё на парселтанге. Но затем губы сложились в слабую ухмылку. — Ну хорошо, «показывай». Римус моргнул. — Что? — Подземелья. Показывай, — спокойно повторил тот. — А, ну… да, точно. Сейчас, секунду. Он прикрыл веки и потянулся к другому воспоминанию — краем сознания продолжая удерживать текущее, чтобы не рассыпалось. Образ балансировал на грани в попытке ухватить сразу два конца. Казалось, получается, но спустя миг уши уловили… … смех. Голоса. Знакомые. Блядь. Дыхание сбилось тревогой, веки против воли распахнулись. Воспоминание качнулось и пошло рябью, отдаваясь вибрацией под ногами. В дальнем конце зала, у ёлки, начали проступать фигуры — размытые, но уже узнаваемые по очертаниям. Джеймс, сидящий на скамье. Сириус, развалившийся рядом. — Нет, — прошептал Римус, стиснув зубы. — Твою мать. Он вцепился в контроль, точно когтями — и виски тут же прошиб пульсирующий гул. Но надо было расслабиться. Парадоксальным образом: отпустить — чтобы удержать. Он сосредоточился — и одновременнно приказал себе забыть. Забыть, где он. Забыть, с кем он. И главное — по какой причине никогда не сможет сделать то же самое в реальной жизни. Глубоко вдохнул. Выдохнул. Отделил возможное от невозможного. Расслабил плечи... И вытолкнул непрошенных гостей обратно в небытие, откуда они выползли. Фигуры дрогнули и растаяли. Но Снейп, конечно, уже заметил. Он прищурился, изучая пустоту со сканирующей настороженностью: — Что это было? — Ничего, — поспешно отмахнулся Римус. — Просто… сцепленные воспоминания. Иногда они лезут, если не уследить. Но всё нормально, я справился. Северус зафиксировал на нём внимание, а бровь дёрнулась — но дополнительных слов не последовало. — Пошли, — бросил Римус, не давая слизеринцу лишнего времени для формулировки вопросов. — В подземелья. И тут же сделал шаг «вперёд», с усилием увлекая за собой пространство. На секунду всё смазалось: свет, звук, ощущение тела. Дымка облепила кожу колючим хаосом… …а потом под ногами возникла кладка. Римус открыл глаза. Подземелья. Стены из тёмного камня, влажные на ощупь, с выступающими прожилками породы. Последние он запомнил особенно тщательно в те каникулы — пока бродил и изучал в одиночестве, лишь бы не смотреть ночами в потолок под скребущие завывания ветра. Редкие факелы, оставляющие между собой длинные прогалы тьмы. Шорохи сквозняка вдалеке. И в остальном — абсолютная тишина. Подходящая. По крайней мере, образы друзей сюда не пролезут. В подземельях им делать нечего. — Ну вот, — проговорил он, повернувшись к слизеринцу. — Практически настоящие подземелья. Тот склонил голову, нахмурился и провёл кончиками пальцев по стене. — Да... практически, — повторил тихо. — Температура не та. И… запах. — Запах? — Сырость от озера. Здесь она… — тот прищурился, похоже, прислушиваясь к рецепторам, — не знаю, стерильная какая-то. Как будто её нарисовали. — Ты чувствуешь запахи? — искренне удивился Римус. — В моём воспоминании? — А ты нет? — Я… — он задумался. — Я стараюсь… не обращать внимания, наверное. Если начну ещё и принюхиваться, всё рассыплется, пока я тут эстетствую. Снейп тихо усмехнулся, а затем всё же ответил — громче и с нарочитым пренебрежением в тоне. — Значит, твой контроль не идеален. Как неожиданно. Римус невольно выдохнул, закатив глаза. — Я и не говорил, что он идеален, — парировал твёрже. — Я говорил, что он работает. Слизеринец лишь хмыкнул — и они двинулись вперёд. Шаги возвращались гулким эхом, растекаясь по коридорам, пока Римус следил за «целью» — незаметно, насколько могла позволить сама «цель». А она — ну а как же иначе — позволяла. Снейп рассматривал всё с таким подчёркнутым вниманием, будто видел подземелья впервые в жизни — хотя проводил в них добрую половину учебного времени. Странно. Или... не странно? Может, тому проще изучать камень и факелы, чем смотреть на него — Римуса. Даже здесь. Или, наоборот… особенно здесь? Мерлин... Разобраться было невозможно. И это было невыносимо. Он привёл его сюда не для экскурсии по «лучшим достопримечательностям Хогвартса» и сравнительного анализа аутентичности запахов. Но, похоже… «План» всё же стоило продумать заранее. А теперь оставалось только молчать и отчаянно пародировать уверенность. Как идиот. В который раз. — Кхм. Там дальше будет развилка, — выдал он наконец, кивая вперёд, чтобы заполнить тишину хоть чем-то. — Налево — путь к кабинету Слизнорта. Направо — одна из лестниц, ведущих к выходам из подземелий. Правда, я толком не запомнил, в какую именно часть замка она выводит. Снейп вскинул брови. — Ты за семь лет не удосужился запомнить, куда ведёт лестница в подземельях? — спросил с лёгкой язвительностью. — При том, что сам же слонялся здесь от скуки? Впечатляет. — Ну я же не составлял карты, — процедил Римус, с трудом удерживая спокойствие. — Я просто… ходил. И думал о том, сколько лет ещё осталось до выпуска. И что будет, когда я останусь один. О том, что родителям, возможно, жилось бы легче, если бы я не возвращался из Хогвартса вовсе. И мысленно грыз сам себя в углу потемнее, чтобы потом сделать вид, что ничего подобного не происходило. — мог бы добавить он. Но не добавил. Снейп ограничился коротким кивком. Прошёл ещё пару метров, остановился у стены и снова провёл пальцем по камню, оставляя в воображении след. — И что мы здесь делаем? — сухо уточнил он. — Тоже просто… ходим? Да, ходим. И будем ходить, пока я не придумаю, как вытащить из тебя клещами хоть что-то, похожее на внятный ответ на неозвученный мною вопрос. Этого Римус, конечно, тоже не сказал. — Ну… да, — пожал плечами. — Я же говорил — гуляем. — Я слышал, — выдохнул Снейп с явным раздражением, поворачиваясь к нему уже всем корпусом. — Но это бессмысленно. Ты просто показываешь мне места, которые я и так вижу каждый день. Подземелья. Школа. Всё это… Он неопределённо указал на коридор. — …ничем не отличается от реальности. Только хуже. Потому что ненастоящее. С тем же успехом, мы могли бы «ходить» по мосту туда и обратно. — А ты хотел бы, чтобы… что?  — спросил Римус, наклонив голову. — Чего-то другого? Снейп молчал. Пристально смотрел. И явно не собирался отвечать вовсе. Римус не был уверен, что слизеринец вообще знает, чего «хотел бы». Зато он — Римус — с безнадёжной очевидностью знал, чего хотеть не хочет. И это знание настырно толкало в спину, несмотря на все доводы против. Он должен был что-то сделать. Хотя бы понять — как. Казалось, стоит подобрать декорации попросторнее и покомфортнее — раз! — и тело само подскажет решение. Но этого, как назло, не происходило. По крайней мере, не здесь. Всё, что он ощущал — вес огромного, давящего на плечи замка над головой. Всех воспоминаний, зарытых в тёмные углы и костлявые ниши. Всех моментов, что он не должен показывать — но что лезли наружу, стоило только ослабить хватку. Они роились, липли, скребли — не давая вздохнуть по-человечески. Всё было не то. И не так. Ему нужно было спросить. Просто спросить: «Ты чувствуешь ко мне что-нибудь?» Но это звучало как анекдот, рассказанный на похоронах. Северус Снейп никогда не ответит прямо. Прижать к влажной стене, поцеловать и смотреть на реакцию? Вариант. Но стоило только представить — как пальцы сжимают чужое плечо, а голова наклоняется, стирая между ними последние сантиметры — и к горлу подступал страх. И смех. Что именно это даст? Что произойдёт? Снейп либо проклянёт его так, что всё ментальное пространство разлетится на куски, либо… что? Поцелует в ответ? Ну конечно. Промозглые подземелья ведь идеально располагают к романтическим откровениям. Холодный воздух, неподходящий запах сырости — и стопроцентная гарантия, что никто не помешает трагически столкнуться с реальностью лицом к лицу. Гениально. Какой же он придурок… — Люпин, ты идёшь? — раздалось сбоку. — Мы тут вроде как «гуляем». Римус вздрогнул — и по стенам мгновенно прокатилась мелкая рябь, смазывая тени. Едва заметно, но Снейп вновь настороженно прищурился. — Да, иду, — ответил Римус, отмирая и спешно возвращая контроль. — Просто… вспоминал. — Ты сейчас в воспоминании, — сухо заметил слизеринец, отрывая взгляд от выровнявшейся кладки. — Ты не можешь ничего «вспоминать» дополнительно. — Ну, точнее думал, — поправился Римус. — Неважно. Северус смерил его недоверчивым выражением, явно не особенно убеждённый. Но развивать допрос не стал. Развернулся, скользнув мантией по стене, и пошёл дальше. На развилке свернул к лестнице, ведущей в иллюзорном замке в никуда. Римус поплёлся следом, мысленно обкладывая себя всеми известными нелестными выражениями. Ну давай же, — подначивал внутренний голос. — Сейчас. Самое подходящее время. Спроси. Подойди. Коснись его, твою мать! Сделай хоть что-нибудь, кроме того чтобы топтаться, как трусливый первокурсник! — Тебе здесь нравится? — обречённо выдал он наконец в чужую, невыносимо ровную спину. — Где? — отозвался Снейп, не замедляя шага. — Ну… в подземельях. И вообще, не знаю… Здесь, в моей голове. Фигура слизеринца, покачивающаяся в полумраке, вдруг замерла. Тот медленно остановился. И — ещё медленнее — развернулся. Неровный камень скрипнул под каблуком. — Люпин, — процедил он, — к чему все эти глупые вопросы? И вот здесь — стоило бы согласиться. Потупить голову. Вынырнуть обратно на мост. Засунуть все неуместные позывы поглубже — и смиренно отправиться жить свою жалкую жизнь, с переполненным складом в грудной клетке. Но в сегодняшней программе вечера капитуляции не значилось. — Почему глупые? — упрямо переспросил он, приподняв подбородок. — Потому что я живу здесь, Люпин. — раздражённо бросил слизеринец. — Ты спрашиваешь, нравится ли человеку есть? Или дышать? Римус невольно опустил глаза ниже. И только тогда осознал расстояние. Сейчас они стояли ближе, чем обычно позволяли себе на мосту. Гораздо ближе. Между ними не было и пары метров — наполненных лишь холодным воздухом воспоминания, который он мог бы, наверное, сделать теплее. Если бы перестал так отчаянно дрожать изнутри. — Я спрашиваю, — продолжил твёрже, не позволяя себе отступить, — потому что ты живёшь в подземельях Хогвартса. А не в моей голове. Разница очевидно есть. И я… хочу понять, что ты чувствуешь, когда здесь находишься. Снейп повёл челюстью — скулы подёрнулись. Блядь. — Зачем? — процедил он. Блядь. Блядь. Блядь. — Просто… — Римус сглотнул. — Хочу знать. Повисла тишина. Недобрая тишина. Глаза-колодцы скользили по его лицу, прищурившись в накалённой, опасной оценке. А потом Снейп втянул воздух сквозь зубы. — Хорошо, Люпин, — начал он, обострив голос. — Ты хочешь знать, что я чувствую? И шагнул вперёд. Теперь их разделяло не больше метра. Отражение редких факелов заиграли в чёрных омутах. — Я чувствую, что я не понимаю, на кой хер ты затащил меня в подземелья, — продолжил тот с режущей жёсткостью. — Я чувствую, что ты сейчас испустишь дух, удерживая всё это в сносной стабильности. Я чувствую, что мы не «гуляем», а играем в русскую рулетку: расплавится у тебя мозг через пять минут — или через десять. Он коротко перевёл дыхание. — И я чувствую, — бросил ещё острее, — что если бы я и хотел «гулять», то очевидно не в сраном Хогвартсе. В котором я семь лет кряду ненавидел каждый ебанный камень. И тем более — ждать, когда воспоминания о твоих драгоценных друзьях просочатся сквозь стены и устроят нам весёлый вечер. Вот — что я здесь чувствую. Снейп закончил — пригвоздив Римуса к месту уничтожающим взглядом. И не только взглядом. Сквозь защиту, сквозь непрошибаемую Великую Китайскую стену, неумолимо прорывалась гремучая смесь. Злость. Досада. Раздражение. Но столь искренние, что у разума не осталось выбора. Он прав, — только и прозвенело в черепе. Северус беспощадно, на сто процентов прав. Римус оглядел подземелья — старательно выстроенные, но неправильные. Стены, что не защищали — а давили. Запахи, которых он не знал по-настоящему. Замок, где он сам не мог расслабиться ни на секунду, требующий контроля жёстче, чем на мосту. Тишина, в которой вот-вот должны были зазвучать чужие голоса, смех и ядовитые фразы. Воспоминание, которое он выбрал, потому что оно казалось привычным. А привычное и было отравленным корнем проблемы. И он — Римус — по всем пунктам идиот. Но очень, очень отчаявшийся идиот. — Хорошо, — сказал он. Северус дёрнул бровью. — Что «хорошо»? — Ты прав, — резко выдохнул Римус, проведя ладонью по лицу. — Всё, что ты сказал — чистая правда. Я идиот. Хогвартс — отвратительная идея. Подземелья — самая ужасная её часть. Всё это — полная катастрофа. — Рад, что озарение тебя всё же догнало, — язвительно отозвался тот. — Тогда, может, вернёмся на мост, пока ты не... — Нет. Слово легло в воздух неожиданно твёрдо. Факелы за спиной, похоже, покачнулись — свет пламени дрогнул в лице напротив. Слизеринец застыл. — Нет? — с кристальным изумлением переспросил он. — Нет, — невозмутимо повторил Римус. — Ты прав: здесь отвратительно. Значит, пойдём в другое место. — Люпин, — произнёс тот, понизив голос до опасного тембра. — Мы договаривались на один раз. Одно воспоминание. — Нет, — Римус покачал головой. — Ты не говорил «одно воспоминание». Ты сказал «один раз». Это разные вещи. — Не выкручивайся, — почти что прошипел тот. — Мы договаривались. — Я не выкручиваюсь, — парировал он, выкручиваясь. — Я предлагаю альтернативу. Где не будет всего... — он невнятно взмахнул рукой на давящие своды, — … этого. И я справлюсь. Северус прищурился. А затем фыркнул в холодной усмешке: — И где же находится такое волшебное место, Люпин? В раю? — Ну почти, — мигом сорвалось с губ. Римус ощутил, как чужое сознание переваривает элементарное слово — и оно явно не усваивается. Слизеринец молчал несколько секунд, вглядываясь в него с подозрением, граничащим с бешенством — но затем отрезал: — Нет. Я не позволю тебе нас угробить. Он начал разворачиваться. — Один раз — это один раз. Я ухожу. Но Римус уже не слушал.

***

Блядский Люпин! Северус успел подумать только это — а потом мир разорвался в клочья. Подземелья смело волной. Стены, факелы, камень под ногами — всё слилось в одну ослепительную вспышку и вывернулось наизнанку. Пространство потеряло ориентацию. Верх и низ перепутались. Тело — если оно ещё вообще существовало — перестало подчиняться законам физики. На растянутую до бесконечности секунду всё оказалось ничем. Он попытался оттолкнуться. Рвануться на мост или собственное сознание — в любую точку, подчиняющуюся логике, а не импульсивным экспериментам чрезмерно самоуверенного оборотня, вышедших из-под контроля ещё на стадии замысла. Не получилось. Связь держала мёртвой хваткой — или сам Люпин вцепился в него и не отпускал, затягивая в серую кашу образов. Понять было невозможно. Вокруг пульсировала бессвязная муть, не успевающая сложиться в картину. И лишь на периферии — чужое, до исступления упрямое присутствие. Я его убью, — без тени сомнений подумал Северус. — Если выживу — убью. Если нет — буду являться призраком и пытаться убить. Каждую. Чёртову. Ночь. Сознание уже заботливо выстраивало кадры: палата в Мунго; колдомедик с закатанными рукавами, кормящий их с ложечки густой жижей, потому что они сами не в состоянии держать ложку. А вокруг — сочувственные взгляды целителей и тихий шёпот: «Ментальное истощение, молодые люди. Вы же понимаете, такие эксперименты даром не проходят...» Идиот! И вдруг — вихрь схлопнулся, оставив после себя только… …запах. Северус никогда раньше его не чувствовал — но компоненты распознал сразу. Йод. Соль. Вода — много воды. Что-то прелое и травянистое одновременно — водоросли, выброшенные на берег, наверное. И лёгкий ветер, разносящий его вокруг, треплющий волосы и одежду. Влага на коже — мельчайшие капли, оседающие на лице и губах. Солёные, если облизнуться.  Он медленно разлепил веки. И забыл, где вообще находится. Это было море. Оно простиралось до горизонта, свинцово-серое, но неуловимо лёгкое, под низким небом такого же цвета. Волны набегали на берег одна за другой, с убаюкивающим шумом: вдох-выдох, вдох-выдох. Песок под ногами был мелкий, с едва заметной россыпью крупиц гальки. Темнее у кромки воды. Вдалеке кричали чайки, вплетая живые ноты в общую картину, делая её ещё более... настоящей. Он никогда не видел моря. В детстве не доводилось — отец не считал нужным, мать не настаивала на обратном. Да и средства на праздные поездки не числились в приоритете и без того жалкого семейного бюджета. Когда вырос достаточно, чтобы добраться самому — стало не до живописных пейзажей. Зачем? Какой в этом смысл? А теперь оно было здесь. Как настоящее. Более настоящее, чем многое, что он помнил наяву. — Я же говорил, что справлюсь, — прозвучало сбоку, сквозь размеренный шум прибоя. — Мы на месте. Северус медленно повернул голову. Люпин стоял в нескольких метрах, на мягком песке. Светлая, не-школьная рубашка слегка колыхалась на ветру — то облепляя тело, то надуваясь пузырём — и обрисовывала силуэт. Некогда уложенные волосы теперь настойчиво лезли в глаза, но он, кажется, не замечал. Смотрел на море — и улыбался. Не своей дурацкой, натянутой полуулыбкой. А настоящей. — Это Северное море, ещё дальше залива Уитли-Бей — сказал тот, не поворачивая головы. — Мы приезжали сюда летом, когда мне было двенадцать. Родители снимали дом у одной женщины — ничего особенного, но из окна сразу было видно воду. Я тогда впервые увидел море. Северус вновь уставился в линию горизонта. Ветер скользил по шее, заныривая под тяжёлую ткань мантии. Песок под подошвами медленно проседал, и влага просачивалась сквозь кожу ботинок. Он стоял в чужом воспоминании, пропитанном солью и ощущением детской свободы. И не находил ни одного слова. — Оно серое, — обронил наконец, не вполне понимая, зачем. Люпин обернулся — улыбка не сошла с губ. — Да, — просто согласился он, — Оно почти всегда такое, ветреное и пасмурное. Но нам повезло — я запомнил его тёплым. Брови сдвинулись сами собой, а под ложечкой вдруг засосало дурным предчувствием. — И почему это нам повезло? — настороженно уточнил он. Люпин снова повернул голову к воде — не то пряча выражение лица, не то удерживая концентрацию, чтобы воспоминание не рассыпалось. Волна с шумом разлилась по песку и отступила, оставив тонкую кружевную кайму. — Ну… это же море, — совершенно серьёзно пояснил гриффиндорец через несколько секунд. — В нём обычно купаются. ……....... …..... Северуса парализовало. Как никогда прежде. Вода, только что бывшая просто водой, резко перестала ею быть. Она стала враждебной пастью, холодной, затягивающей вглубь субстанцией, в которую он ни за что в жизни не зайдёт. Ни за что. Нет. — Это проекция моря, — парировал он, цепляясь за спасательный круг логики. — А не море. В проекциях — не купаются. Люпин тихо, слегка неловко усмехнулся. — Ну… если у тебя в кармане случайно завалялся портключ к настоящему побережью — я весь внимание, — развёл он руками, вызывая желание закатить глаза. — Но сразу предупреждаю: там будет холоднее. И ветренее. И людей побольше. Северус не закатил глаза. Застыл. Молчал. Ветер трепал полы мантии — школьной и чёрной, до абсурда неуместной на фоне мягкого песка и серебристых бликов, дрожащих на поверхности волн. Люпин же, как назло, стоял в лёгкой рубашке. Тонкой. И светлой. Постепенно облепляющей его от солёных брызг. — Ты бывал на море раньше? — вдруг спросил тот, разорвав растерянную тишину. Северусу понадобилось усилие и время, чтобы вспомнить, как работают плечи. Вспомнил. И дёргано повёл одним. Отвечать не хотелось. Не то чтобы это было унизительно или странно — но... не хотелось. Признаваться в том, чего у тебя не было, означало открыть дверь, в которую могут войти. С вопросами и сочувствием наперевес. А этот наглый гриффиндорец последние недели только и делал, что методично проверял на прочность все замки подряд. — Нет, — всё же бросил он, не в силах солгать. — Как-то времени не было. — Ну тогда тем более, — невозмутимо заключил Люпин. И потянулся к рубашке. Северус перестал дышать. Вселенная сократилась до пальцев гриффиндорца. Он следил, как они расстёгивают верхнюю пуговицу. Медленно — но неумолимо. Следом вторую. Ветер подхватил воротник и одёрнул материю в сторону, открывая тонкую полоску кожи. Ямочку у основания шеи. Начало груди. Инстинкт выстрелил быстрее мысли. — Люпин, — голос сел, и он откашлялся. — Люпин, нет. — Что — «нет»? — спокойно уточнил тот, не замедляясь. Третья пуговица выскользнула из петли. Четвёртая сдалась, и ворот распахнулся шире. — Это бред, — процедил Северус, чувствуя, как под рёбрами закипает иррациональная паника. — Я не собираюсь заходить в фальшивое море в нестабильном ментальном пространстве. Люпин и головы не повернул. Рубашка уже сползла с одного плеча, обнажая бледную — но удивительно тёплого оттенка — кожу; по ней пробежала россыпь едва заметных мурашек от ветра. Несколько небольших родинок, пересекающих изгиб выступающей левой ключицы, мгновенно отпечатались на сетчатке. — В смысле, фальшивое? — переспросил тот, слегка развернувшись, чтобы стянуть рукав. — Оно настоящее. Ну, настолько, насколько вообще может быть настоящим воспоминание. — Вот именно, — вцепился Северус в сказанное, как утопающий. — Воспоминание. Иллюзия. Ты сам говорил, что некоторые из них распадаются. — Это не распадётся, — Люпин тряхнул головой, отбрасывая волосы со лба. — Оно самое стабильное, что у меня вообще есть. — Откуда ты знаешь? — Не знаю… — он запнулся и пожал плечом. Обнажённым. — Просто — знаю. Северус открыл рот. И не произнёс ни звука. — И при чём здесь вообще стабильность пространства? — продолжил Люпин, окончательно сбрасывая с себя надежду на остановку катастрофы. Ткань мягко соскользнула с запястий, и он небрежно устроил её на сгибе локтя — та повисла светлым лоскутом, покачиваясь на ветру. — Чего? — сдавленно выдавил Северус. Люпин развернулся всем корпусом — и сделал шаг ближе. Всего один шаг, но от него, кажется, внутри треснули все двенадцать пар рёбер. Взгляд мгновенно отскочил на парящих вдалеке чаек. — Я спросил: при чём здесь стабильность пространства? — настойчивее повторил гриффиндорец. — Ты сказал, что не пойдёшь, потому что оно нестабильное. Но оно стабильное. Ты же сам это чувствуешь. Он сделал ещё полшага — песок тихо хрустнул под ступнёй. — Так в чём дело на самом деле? — Я тебе уже объяснил. — Нет, — грифифндорец покачал головой. — Ты сказал «это бред». Но бред — не причина. Бред — это оправдание. Северус стиснул челюсть. Скулы свело до боли. — Люпин, твою мать. С чего ты взял, что имеешь право анализировать мои слова? — А с чего ты взял, что я их анализирую? — парировал тот без тени насмешки. — Я просто спрашиваю. Это же обычная вода, Северус. К тому же, гарантирую — тёплая. Чего здесь бояться? И «Северус» почувствовал, как горло стискивается спазмом, что уже невозможно сглотнуть. — Я ничего не боюсь, — выдавил он с усилием. — Тогда в чём проблема? Губы не разлеплялись. Что он, блядь, мог сказать?! «Я не хочу видеть тебя без одежды, потому что после не смогу вытравить это из памяти»? «Я не хочу, чтобы ты видел меня, потому что тогда не сможешь сделать то же самое»? «Потому что это — почти голый Ты. Потому что это — вода, в которой почти голые Мы окажемся вдвоём. Потому что от одного вида твоего блядского плеча я разучился складывать буквы в слова»?! Сука! — В том, что это идиотизм, — беспомощно процедил он. — И я не собираюсь в нём участвовать. Глаза упрямо продолжали следить за чайками — они кружили над волнами, периодически пикируя вниз и выхватывая склизкую, блестящую добычу. Затем — за горизонтом, где серое небо сливалось с серым морем бесконечным пепельно-лазурным полотном. На что угодно — только не на него. Не на обнажённый торс, рубашку, безвольно повисшую на локте, и невыносимо абсурдное, неестественно спокойное, неведомым образом забывшее все эмоции, кроме терпения, лицо. Тишина затягивалась. — Ладно, — невозмутимо заключил гриффиндорец спустя вечность, — Не хочешь — не участвуй. Я же просто предлагаю. Ты не обязан соглашаться. Блядский Люпин. БЛЯДСКИЙ ЛЮПИН! Со своими прозрачными, понятными в теории даже Лонгботтому ловушками — в которые он, Северус, раз за разом попадается. Сука!!! Потому что, если он сейчас не зайдёт — это будет значить, что он боится. А он ничего не боится. Потому что бояться нечего. Потому что это просто вода. Потому что нет никакой причины. И всё. Переферийное зрение — острая падла — заметило, как Люпин стряхнул рубашку с локтя. Та упала на песок, и следом отправились ботинки с носками, стянутые парой лёгких движений. Пальцы потянулись к поясу брюк. Северус впился в чаек так отчаянно, что бедные птицы, наверное, уже мысленно строчили предсмертные записки всем своим иллюзорным собратьям. Пряжка расстегнулась. Шорох ткани. Не смотри. Не смей смотреть!! Брюки присоединились к остальной одежде. — А я всё же рискну, — небрежно раздалось сбоку. — Ты если что — кричи. Шаги: сначала мягкий шелест сухого песка, потом влажный скрип мелкой гальки. Шлепки пяток по кромке волны. Раз. Два. Уже глубже — три. Четыре. Пять. Тихий всплеск погружения. Северус не повернулся. Каждая мышца внутри кричала: Уйди. Убирайся отсюда. Вырвись! Сейчас же!!! Но он стоял. В черепе раскалывающим перепонки набатом колотилось: Это просто вода. В ней нет ничего страшного. Это просто вода. Из которой только что вынырнул Люпин. Стоит по пояс. Спиной к нему. Голой спиной. Ждёт. Это просто. Ебучая. Ненастоящая. Нарисованная. Выдуманная. Фальшивая. Блядская. Вода. Руки дрогнули и сами потянулись к мантии. Он не позволял себе думать. Расстегнул застёжки у горла. Пальцы не слушались, пришлось дёргать рывком, едва не оторвав одну. Резко сбросил тяжёлую материю — туда же, где валялась одежда гриффиндорца. Чёрная ткань легла на светлую невыносимым контрастом. Ботинки. Шнурки превратились в мокрых, скользких гадюк. Несколько секунд яростной возни, сдавленное ругательство сквозь зубы — и обувь с носками, прошуршав, отлетели следом. Северус стянул брюки, не глядя, куда они падают. Рубашка присоединилась к ним, возможно, лишившись по пути пары пуговиц. Хорошо, что ментальное пространство хотя бы предусмотрело бельё. Он не стал размышлять, чья это заслуга — его подсознания или Люпина. Но порадовался — очень безрадостно и зло. Бриз впился в открытые плечи и спину — но Северус не ощущал холода. Он вообще ничего не ощущал, кроме одного: Это. Просто. Вода. Босые ступни безжалостно направились к морю. Песчинки просачивались сквозь пальцы, пятки закололо мелкими камешками. Он не смотрел на Люпина. Вообще. Не отмечал, видит ли тот его, что делает, повернулся ли. Это не имело значения. Он просто шёл к просто-воде. Набегающая волна мягко облизнула щиколотки. Тёплая. Сука. Дурацкая, как парное молоко, вода, в холодном Северном море, которое Люпин запомнил таким. Чтобы можно было войти. И он зашёл. Колени. Бёдра. Пояс. Озноб от ветра постепенно отступал, сдаваясь обволакивающей толще. Уровень поднимался всё выше, и тогда — без секунды колебаний, потому что если дать мозгу время, всё однозначно пойдёт по пизде — он нырнул. Гладкая поверхность сомкнулась над головой. Тишина. Тепло обняло мышцы со всех сторон. Соль защипала сомкнутые веки, обожгла губы и затекла в нос. На периферии почувствовалось смещение — чужое присутствие. Люпин подплыл ближе. На мгновение взбухло очень соблазнительное желание: не всплывать. Задержаться ещё на пару минут и попробовать утопиться, скрывшись от неизбежного. Но инстинкт взял верх — лёгкие загорелись, иррационально требуя иллюзорного кислорода. Северус вынырнул, отфыркиваясь и сбивая с лица соль и влагу. Проморгался. И первое, что поймали обожжённые зрачки — Люпин в трёх метрах перед ним. Мокрые, потемневшие пряди блестели, спутавшись на лбу гриффиндорца. Ресницы слиплись, от чего глаза казались ещё светлее и прозрачнее на фоне свинцового неба. А на губах — улыбка. От которой внутри всё переворачивалось. — Тёплая? — с невинным любопытством уточнил он. Северус смотрел на него. Сожалел, что вообще способен дышать. И молчал. Фальшивая — но до безумия, чтоб её, настоящая — вода колыхалась между ними, поглощая всё остальное: шум прибоя, время, рассудок. Капли блестели на чужой коже, собираясь в ложбинке у ключицы и стекая вниз. Он сглотнул ком в горле. Это. Просто. Вода. — Тёплая, — процедил обескровленным голосом, но постарался сделать его жёстче, — Ты доволен? Теперь мы можем закончить этот цирк? Люпин не отвечал. Он на мгновение прикрыл глаза, а небо над головой словно затянулось тонким куполом, подёрнувшись тенями по краям; ветер и крик чаек притихли. Неясно было, теряет ли гриффиндорец контроль — или наоборот, усиливает его. Но дурное предчувствие вновь мгновенно заскребло по позвоночнику. — Не совсем, — наконец произнёс тот. Его голос вдруг осел, став хрипловатым — и вовсе не таким беззаботным, как был минуту назад. Ещё хуже. — Что значит… «не совсем»? — паника расползлась по нервам новой волной, скручивая желудок. — Мы зашли в воду. Ты получил, что хотел. Чего тебе ещё нужно, Люпин? Гриффндорец шагнул ближе. Обволакивающая толща, доходившая чуть выше пояса, отступила, покорно оплетая напряжённые мышцы живота. — Ты правда не понимаешь? — тихо, но с ощутимым нажимом спросил он. — Что я ещё, блядь, должен понимать? — Зачем я тебя сюда привёл, — пояснил тот. Северус стиснул челюсть. — Ты привёл меня сюда, чтобы я восхищался твоими блестящими успехами в контроле над ментальными структурами. Чтобы доказать, что ты не полный идиот. Чтобы... — Нет. Люпин шагнул ещё ближе, сокращая дистанцию. Между ними осталось не больше полуметра — и море, казалось, вдруг перестало дышать. Вдох-выдох, вдох-… Волны у берега замерли, а гладь превратилась в почти неподвижное зеркало, отражающее пепельное небо. — Тогда… — Северус сглотнул, — …зачем? Рука гриффиндорца медленно поднялась над поверхностью, обнажив напряжённую кисть. Несколько капель сорвались вниз, порождая колыхающиеся круги с серебристыми бликами. — Ты помнишь, — тихо начал тот, — как мы «играли» на твой день рождения, Северус? Ответа он не ждал — и не нужно было. Этот день Северус запомнил до последнего слова, сорвавшегося с губ напротив. И своих собственных. Он уже почти заставил себя отвернуться… … но предплечье вдруг инстинктивно вздрогнуло. На него легла ладонь. Римуса Люпина. Влажные пальцы коснулись кожи, обжигая нервные окончания. Чайки за спиной гриффиндорца умолкли совершенно, застыв тёмными точками на невозможном пейзаже. — Так вот… — продолжил тот, с проступившей мелкой дрожью в голосе, — я всё же хотел бы обсудить пару вещей по «этому» поводу. И ладонь скользнула выше. По руке к плечу. Медленно. Мучительно — подобно пытке — медленно. Вызывая неконтролируемую россыпь мурашек, не поддающуюся сокрытию. У Северуса потемнело в глазах, и море словно последовало за ними, наливаясь густым, глубоким оттенком. Каждая клетка внутри оцепенела, отказываясь подчиняться приказам. — Что… — он прокашлялся и сглотнул, — что ты делаешь, Люпин? Я уже сказал тебе: я не собираюсь ничего обсуждать. Нам нечего обсуждать. Влажные, невесомо подрагивающие пальцы продолжили свой путь— по ключице к груди — оставляя мокрый след на высыхающей коже. Они скользили с невыносимой, осторожной тщательностью, очерчивая линии, где пульс бьётся ближе к поверхности, просачиваясь сквозь бледную вуаль. Те, что никто и никогда не очерчивал до. И не должен был. — Ну раз нам нечего обсуждать… — повторил Люпин ещё тише, наклонив голову, — зачем же нам… «разговаривать»? Зачем ты приходишь на мост? Северус всеми силами старался не смотреть на него. Не ощущать проклятую руку на впадинке солнечного сплетения. Не отвечать. Не думать. Но выходило только последнее. Глаза против воли приковались к лицу гриффиндорца — напряжённому и расслабленному одновременно. К радужкам неопределяемого цвета, в которых сейчас плескалось нечто тёмное и глубокое. К широким, как у зверя во мраке, зрачкам. К каплям солёной воды, сбегающим по шее и ниже, исчезая там, где зеркальная гладь скрывала бёдра. — Я прихожу, потому что... — сорвалось с онемевшего языка, но растаяло в воздухе. Он не хотел называть ни одной из причин. Ни настоящих, ни допустимых. Он не мог. — Потому что…? — подхватил гриффиндорец. Северус открыл рот — и не нашёл в нём звуков. Одно хриплое дыхание. Пальцы скользнули ещё ниже. По животу — невесомо и едва касаясь, но Северус чувствовал каждую миллисекунду этого движения. Через кожу. Через мышцы. Через кости. Оно отзывалось в самых недрах существа — там, где нельзя. Где невозможно ничего контролировать. Где голод живёт своей собственной жизнью, не реагируя на команды разума. Внутри зашипело сквозь гул: нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Но тело не слушалось. Казалось, оно перестало ему принадлежать с той секунды, как гриффиндорец его коснулся. С той блядской секунды, как вообще появился в его жизни. Заново — минуя всё, что происходило в прошлой её версии. Пальцы нырнули дальше, вдоль нижнего пресса, огибая пупок и заставляя мышцы вздрагивать. Водная толща мешала, замедляя движение, но Люпин не обращал внимания — он шёл на ощупь, точно знал дорогу. Глаза неопределяемого цвета не опускались — цеплялись за Северуса, не давая спрятаться. А мир вокруг сжимался. Горизонт утопал в море, пока небо терялось в чужих радужках. Нервные окончания не воспринимали ничего, кроме невесомого давления на кожу. Тонких изгибов подушечек. Стёсанных неровностей ногтей. Покалывания в бёдрах, пробирающегося вверх. Жар разрастался, расплавляя вены и капилляры. Тяжёлый, низкий и невыносимый. Он не мог отвернуться. Не мог. И увидел. Увидел, как глаза гриффиндорца, полные отчаянной, болезненной решимости, опускаются к его губам. К шее. К груди. Смотрят. Изучают. Бесстыдно. Открыто. Так, как никто никогда на него не смотрел. Так, как он сам никогда не позволил бы себе посмотреть. И когда пальцы Люпина коснулись линии белья — сквозь ткань, воду и все мыслимые и немыслимые границы. Пусть даже не его тела. Не реального. Ментального. Фальшивого. Иллюзорного, блядь. По всем законам поддающемуся контролю. Он почувствовал, что не сможет. И не выдержал. Рука взметнулась сама — перехватила запястье гриффиндорца и сжала до боли, жёстко останавливая на границе. — Люпин, — выдохнул он сдавленным хрипом, — остановись. — Да, Северус? — спросил тот почти шепотом, склонив голову. — Это ничего не изменит, — отрезал он. — Изменит, — парировал гриффиндорец. — Ты не понимаешь, — процедил Северус. — Понимаю. Взгляд застрял на лице в паре десятков сантиметров. На прядях мокрых волос, зрачках, затопляющих радужку, на проклятых губах, что только что прошептали его имя — и приблизились настолько, что позволили разглядеть каждую обветренную трещинку. Рука всё ещё сжимала запястье гриффиндорца. И чувствовала, как бьётся пульс под пальцами — учащённо и панически неровно. Не оставляя сомнений: внешнее спокойствие не имеет никакого отношения к внутреннему. Эта мысль должна была успокоить. Не успокоила. — Нет, Люпин, — произнёс он, с усилием придавая голосу вес. — Я вижу только идиота, который не понимает, что творит. — Тогда почему ты не отпускаешь? — перехватил тот, указав глазами на их сцепленные руки. Северус невольно повторил движение. Пальцы словно прикипели к чужому запястью. Он мог разжать их в любую секунду — оттолкнуть, выйти из воды и попытаться вырваться с этого проклятого несуществующего пляжа. Из всего безумия, в которое позволил себя втянуть. Но он не мог! — Потому что если я тебя отпущу, — выдохнул он, процеживая каждое слово, — ты решишь, что я согласен. А я не согласен. — На что? — На это! — Северус дёрнул подбородком, очерчивая пространство между ними. — На всё. На то, что ты пытаешься сделать. На то — чего нет и быть не может. Он замолчал, сжал челюсть до хруста и качнул головой, отгоняя наваждение. — И чего ты вообще хочешь добиться, интересно? Что бы мы… что? Чтобы я забыл, кто я есть? Ты хоть сам понимаешь, насколько это абсурдно? Ты — дружок тех, кто исправно превращал мою жизнь в Ад. Я — тот, кто… — он сглотнул, отчаянно заставляя горло разжаться, — ненавидит всё, что ты любишь. Мы практически ненавидим друг друга. И… Веки сами собой опустились — видимо, прячась от яда, срывающегося с языка: — И я ясно дал понять, что меня не интересует ничего… подобное. Это невозможно. Это мерзко. Противо… — голос сорвался, и пришлось добирать дыхание. — Противоестественно. И если тебе вдруг захотелось поиграться, пока не найдётся какая-нибудь достойная гриффиндорка или ты не найдёшь свои мозги — в такие игры я играть не собираюсь. Слова упали в зеркальную воду острыми осколками. Веки разомкнулись, но Северус не осмелился взглянуть прямо. Он и сам не понимал, зачем это говорит — чтобы ранить? Защититься? Хотя бы на миг оправдать животный страх, сжимающий внутренности? Чтобы Люпин ответил тем же — и позволил, наконец, отрезать скальпелем кусок отравленной плоти, всё глубже пускающей корни? Но Люпин не отвечал. Долго, вызывая сомнения, что слова вообще последуют. Что тишина — и есть ответ, более чем исчерпывающий. А потом гриффиндорец медленно наклонился ближе. Не к губам — к уху. Горячее дыхание обожгло висок. — Я хо-чу, — произнёс он мягким полушёпотом, — чтобы ты почаще напоминал себе, чего стоят все твои слова. Чтобы признал: ты просто боишься. И перестал врать. Хотя бы самому себе. На мгновение внутри Северуса всё опустошилось. Время растянулось до невозможности. И едва он успел двинуть оцепеневшими губами, не зная, что сорвётся наружу… … как мир разорвался в клочья вновь. Пространство схлопнулось само в себя, вывернувшись наизнанку. Море, полоснув напоследок по коже колкой, солёной пеной, растворилось в серой мути. Небо провалилось в бездну. Тело перестало существовать. А затем воздух ворвался в лёгкие, выплёвывая его на берег реальности. Треск свечей. Тишина. Совятня. Веки резко распахнулись. Он сидел в кресле, вцепившись в подлокотники до острой боли. Пот стекал по вискам и спине холодными липкими струями. Рубашка прилипла к лопаткам, будто он действительно только что вынырнул из воды. Рядом никого. Только слова Люпина всё ещё жгли кожу, где легло его дыхание. «Чтобы признал: ты просто боишься. И перестал врать. Хотя бы самому себе» Северус провёл ладонью по лицу. Пальцы неконтролируемо дрожали. Внизу живота всё ещё полыхал жар — там, куда Люпин почти добрался. Где тело — реальное, вслед за ментальным — всё ещё помнило прикосновение. Чувствовало его. Требовало продолжения. Прикосновение, которого не было. В море, которого не существовало. Но оно осталось. В нём. В каждом глухом ударе сердца и пустом жжении под рёбрами. И никуда не собиралось уходить.