Там, где мост перекинут верно

Черничный пирог, изуродованный чужими ножами и ложками, лежал на общем блюде неполным кругом. Плетёное тесто местами разошлось, тёмная начинка проступала в разрывах густыми, глянцевыми слоями и медленно стекала к краю фарфора. В джеме виднелись редкие целые ягоды с лопнувшей кожицей. Несколько минут назад Питер оторвал себе кусок с особенной остервенелой решимостью, и одна грань теперь выглядела крайне выразительно: кривой срез, рыхлая середина и застывший на позолоченном ободке развод. Его-то Римус и рассматривал. Отметил, что сахарная крошка припорошила хитрый изгиб в начале, а несколько мелких капель уже успели заветриться. Рядом нависал один из оставшихся на полукруге огрызков: он накренился и держался только за счёт плотности начинки. Поднимать глаза он старался как можно реже. Прошло два дня. А это значит, что у него было сорок восемь часов, чтобы прокрутить в голове случившееся примерно тысячу раз. С небольшим. Северус Снейп не выходил на связь — ни в реальности, ни над ровной серебристой гладью между двумя островами. Дверь на противоположной стороне ощутимо захлопнули, не оставив даже крохотных щелей. Римус её взламывать не пытался. Казалось, он поставил все свои скромные внутренние сбережения на чёрное — не подрассчитав вероятности. И теперь, как выяснилось, не особенно стремился узнать, куда упал шарик. Самоуверенность, граничащая с безрассудством, рождённая свободным ветром, тёплой водой и близостью чужого дыхания, в реальности обернулась осторожностью. Осторожность — чувством, неприятно смахивающим на трусость. Пирог выглядел интереснее ответного ответа. И безопаснее. Молчание оставляло пространство для иллюзии. Как и для аккуратного притворства перед друзьями. Римус давно вычислил угол, под которым можно «невзначай» посмотреть в сторону слизеринского стола, чтобы ни у кого не возникло подозрений: поворот головы на двадцать градусов, взгляд поверх плеча Сириуса и обратно к тарелке. Но в последние месяцы старался не рисковать даже этим. Сначала — ради себя. Чтобы не разбить выдранный у психики «настрой» о выжигающий взгляд с противоположного конца зала. Или, что случалось гораздо чаще, о его отсутствие. Теперь — из-за других. Потому что одно дело — мастерски врать, утешая себя невинным «я же ничего не делаю, просто смотрю». И совсем другое — отвечать нейтрально на возможные вопросы, когда пару дней назад практически запустил руку Северусу Снейпу в трусы. Разница ощущалась слишком отчётливо. В первые несколько часов — сразу после, как он вынырнул из ментального пространства и лежал, глядя в потолок и тщетно вспоминая, как дышать, — ему казалось, что всё сделано правильно. Иначе было нельзя. Если не сейчас — то никогда. Если не так — то никак. Он даже успел мысленно пожать себе руку за выдающуюся храбрость. На вторые сутки это чувство незаметно издохло. Теперь Римус сидел за завтраком и изучал покосившийся кусок пирога, а мозг — вместо благодарности — методично подбрасывал в несмолкающий двигатель топливо, перебирая все возможные варианты последствий. Один изобретательнее другого. Вариант первый — параноидально-административный. Северус Снейп уже успел составить обстоятельный донос в Министерство магии: «Дорогие сотрудники Отдела по надзору за магическими существами. Довожу до вашего сведения, что обучающийся на моём курсе оборотень систематически предпринимает попытки домогательств, проникая в моё личное пространство — ментальное, физическое и, при отсутствии надлежащих мер, вероятно, вскоре расширит сферу вторжения до душевых помещений…» И его уже читает какой-нибудь усатый клерк в секретном подразделении с выражением усталой брезгливости. Затем откладывает пергамент, снимает очки и измученно трёт переносицу: «Римус Люпин… Люпин… Это который оборотень, незаконно обучающийся в Хогвартсе, и думает, что мы не знаем? Опять двадцать пять. Тащите мне личное дело». Вариант второй — пугающе-эффективный. Северус Снейп решит, что экзамены и будущая карьера — недостаточная плата за риск быть изнасилованным в ментальном пространстве. И просто отчислится из Хогвартса. Соберёт вещи, сложит чёрные мантии в ровные стопки, сядет на поезд и уедет домой. Навсегда. Будет до старости варить зелья в подвале — и вспоминать Римуса как главный кошмар своей юности. А Римус останется. И ещё несколько месяцев будет машинально коситься на место за слизеринским столом, выискивая неестественно прямую фигуру. Впрочем, оно и сейчас пустовало достаточно — Северус сидел за ним всего второй раз за двое суток. Но вскоре перестанет появляться вовсе. Вариант третий — социально-непредсказуемый. Северус Снейп воспользуется лучшей защитой — нападением. Подберёт подходящие формулировки и правильную аудиторию. К примеру, «друзей» с интересными связями и нескромными амбициями. И последнее, что Римус увидит в своей жизни — склизкая улыбка Эвана Розье в комплекте с одобрительными кивками пары Эйвери. Тёмный коридор, насмешливое: «Далеко собрался, Люпин?» — и уже неважно будет, кто кому что позволил и в каком именно иллюзорном море. Или другой путь — если Снейп решит, что к кровавой расправе пока не готов. Кабинет директора. Запах лимонных долек и сладкого чая. — Профессор Дамблдор, — заявит слизеринец, — ваш любимчик Люпин распускает руки! Директор посмотрит поверх очков-половинок проницательным взглядом и скажет нечто вроде: — Что ж, Северус, проблема действительно серьезная. Но я уверен, это было просто взаимное недопонимание. А потом — приглашение на ещё одно чаепитие. Уже для Римуса. — Мой мальчик, — мягко произнесёт тот, пододвигая чашку, — Что же между вами двумя произошло? Мне бы хотелось услышать твою версию. И Римус, с пересохшим горлом, будет смотреть на тонкий фарфоровый ободок и свои руки на коленях — и думать, что лучше бы его просто прикончили в тёмном коридоре. Вариант четвёртый — рождённый на четвёртый час бессонницы. Северус Снейп пока молчит, потому как в срочном порядке подыскивает колдомедика, согласного провести пересадку мозга. Потому что только с пересаженным мозгом сможет объяснить, зачем позволил Римусу Люпину затащить себя в детское воспоминание о море, раздеться и изучать пальцами его обнажённую грудь. Потому что Северус Снейп — не позволяет. Он, кажется, вообще предпочитает держаться на безопасной дистанции от любых прикосновений. А тут взял — и позволил. Следовательно, мозг подлежит замене. Римус даже готов был признать, что в этой логике есть рациональное зерно. Более того — попросить адресок специалиста. Судя по всему, у него самого начались хронические проблемы с этим органом. И, возможно, это единственный способ по-настоящему избавиться от ментального соседства: обнулить систему с обеих сторон. Вариант пятый — самый пыточный. А потому наиболее вероятный. Северус Снейп просто сделает вид, что ничего не произошло. Будет молчать с пустым лицом, виртуозно избегая встреч, и шлифовать защиту сознания до безупречности. А ближе к выпуску — когда неопределённость окончательно доведёт Римуса до состояния, в котором он начнёт разговаривать с мебелью — подойдёт в коридоре и протянет аккуратно сложенный пергамент. — Ознакомься, — бросит тот. И уйдёт, не оборачиваясь. Римус в воображении медленно развернул документ. Сухие формулировки с печатью Министерства: официальный запрет на приближение ближе чем на сто километров. Пожизненно. Он прикрыл веки на миг, прогоняя особенно детализированные версии, и снова уставился на пирог. Истерзанный десерт, в отличие от всего перечисленного, не писал доносов, не рассказывал ничего Дамблдору, не пересаживал мозг и не размахивал нотариально заверенными документами. Он лежал, истекая черничным соком, и молчал в тряпочку, дожидаясь, когда его доедят. Определённо лучший собеседник за последние двое суток. Пиздец. — Ну так что, — Джеймс бесцеремонно ткнул его локтем в бок, — шоколадный или сливочный? Ты так и не ответил. Римус вздрогнул и оторвался от пирога. В голове отчётливо зазвенело: «Черничный». Но, благо, не вслух. — А? — спешно переспросил он. — Прости, задумался. — Видишь? — заключил Сириус, удовлетворённо ткнув в его сторону вилкой. — Я же говорил. Он нас даже не слушает. Римус мысленно выругался. И придал лицу выражение умеренного раздражения — как будто и правда слушал. Но периферийное зрение тут же предательски скользнуло в сторону слизеринского стола. Проверить… сидит ли там всё ещё Северус Снейп. Сидел. Чёрные пряди, обрамляющие неподвижный профиль. И глаза-колодцы — уткнувшиеся в остывающую овсянку, будто в ней заключается исчерпывающий смысл бытия. Ничего нового. — Я слушаю, — ответил Римус уже увереннее, возвращая внимание к друзьям. — Вы просто не даёте слово вставить. Сириус нарочито оскорблённо вскинул брови. — Ну мы не виноваты, что твой единственный грандиозный план на собственное день рождения — лечь спать в девять вечера. — В десять, — невозмутимо уточнил Римус, пожимая плечами. — И я по-прежнему считаю его наиболее разумным вариантом. Я же ещё вчера говорил: мне не нужен праздник. — Именно поэтому он тебе и нужен! — парировал Сириус, подавшись вперёд. — К тому же Джеймс уже договорился с Лили, а Лили — с Макгонагалл. Та согласна закрыть глаза на нарушение режима отбоя — вот настолько она тебя любит. Ну, при условии, что никто не взорвёт половину гостиной. — В прошлый раз виноват был не я, — вставил Питер с набитым ртом. Сириус усмехнулся. — В прошлый раз ты плохо старался, — бросил он Питеру. И вновь выжидающе повернулся к Римусу с немым посылом: «Мы всё равно сделаем по-своему, но тебе предоставляется иллюзия выбора». Римус слабо улыбнулся. Хотя отвечать не хотелось вовсе. Первое марта подкралось незаметно, как и собственный день рождения — через полторы недели. Друзья принялись организовывать его с энтузиазмом, достойным национального праздника. И, если раньше этот рубикон угнетал хотя бы привычным фоном — учитывая грядущие за ним перспективы — то теперь вовсе казался издевательством над последними нервными клетками. Суета, предвкушение и «праздник», когда единственное, чего хочется — забиться в угол потемнее и не думать. А если честно — провалиться в ментальное пространство и толкнуть наконец эту чёртову дверь напротив. Посильнее. С ноги. — И сколько Джеймсу это стоило? — выдал он, пытаясь зацепиться за иронию и переключить внимание с себя хотя бы на секунду. Джеймс пожал плечами и драматично вздохнул. — Две недели дежурств в одиночку, — мрачно сообщил он. — И официальное обещание не возмущаться на ближайших десяти тренировках по квиддичу. — Ты определённо прогнулся, друг мой, — покачал головой Сириус. — Заткнись, — закатил глаза Джеймс и снова повернулся к Римусу. — Так что? Торт сливочный или шоколадный? Нам нужна конкретика. «Если с ядом — то любой», — стоило бы ответить. Римус не ответил. — Эм… — невнятно протянул он, скривив губы. — Без разницы? Джеймс цокнул с изумлённым, усталым недовольством. — Ему без разницы, — громче объявил он Сириусу, призывая к коллективному осуждению. — Человеку исполняется восемнадцать лет, а ему без разницы… Римус, ты вообще понимаешь, что это значит? Ты наконец станешь полноправным членом не только магического, но и магловского сообщества. Сможешь… да что угодно сможешь. Спиваться на законных основаниях, на выборах там голосовать… — Слушай, Джеймс, — беззлобно вставил Сириус, — тебе явно нужно меньше времени проводить со своей девушкой. Джеймс закатил глаза, отмахнувшись: — Сначала найди свою, а потом раздавай советы, — бросил тот и наклонился ближе к Римусу. — Не слушай его, восемнадцать лет — это важно. И главное — это твой последний день рождения в Хогвартсе. А потом, после выпуска, тебя перестанут контролировать. Дамблдор, Макгонагалл и все эти зануды из Министерства. Римус задержал взгляд на столешнице — черничный пирог сократился до трёх жалких кусочков. Он пересчитал их дважды, чтобы не выдать лишнего. И выдал лишнего. — Нет, Джеймс, — выдохнул он, не сдержавшись. — Это вас перестанут контролировать зануды из Министерства. А моё "полноценное" совершеннолетие скорее всего произведёт только одну революцию — когда Дамблдор перестанет покрывать меня в Хогвартсе, Отдел по надзору наконец узнает, что я вообще существую. На несколько секунд повисла неуютная тишина. Но Сириус, как всегда, среагировал первым — доступным ему способом. Он покрутил вилку в пальцах, демонстративно оглядел потолок с парящими свечами и фыркнул: — Вот это настрой. Прямо чувствую, как праздничный дух уже марширует по организму, — он покачал головой. — Ладно, Мунни, мы всё организуем сами. А тебе останется только явиться, не сбежать через окно и получать удовольствие. Так пойдёт? И, не дожидаясь реакции, кивнул Джеймсу: — Давай, разбирайся сам со своим тортом. Не напрягай нашего именинника. Джеймс задумчиво вдохнул, сдвинув брови, словно от выбора ритуального десерта зависела минимум половина успеха мероприятия. — Хорошо, тогда… шоколадный, — постановил тот наконец. — Я девятого загляну на кухню, попрошу эльфов сделать всё красиво. С надписью там, цифрами… Друг наклонился, поднял перо и ближе придвинул к себе пергамент — с корявым, но неумолимо разрастающимся планом действий. На верхний угол Питер уже успел капнуть чай, внеся свою лепту в организационный процесс. — Значит так, — завёл после, понизив голос, хотя в зале и без того гудело так, что подслушать их мог разве что крайне целеустремлённый призрак под столом. — За алкоголь, еду и музыку, получается, отвечаем мы с Сириусом. — Я лично прослежу за всем, что связано с хорошим вкусом, — вставил Сириус, прожёвывая кусок тоста. — Угу, тогда Лили — за тем, чтобы нас за этот хороший вкус не выставили из школы, — задумчиво хмыкнул Джеймс и ткнул пером в следующую строку. — Питер поможет ей с тем, чтобы младшекурсники мирно заснули под заглушающим и не шастали, куда ни попадя. И будет отвечать за, может быть… салфетки? Питер, до этого сосредоточенно поглощающий очередной кусок пирога, замер. — Почему я всегда за салфетки и прочую чушь? — оскорблённо протянул тот, поднимая глаза. — Потому что с прошлого года мы не доверяем тебе ничего, что может взорваться, — невозмутимо пояснил Сириус. — Цени. Питер скривился — но спорить не стал. Хэллоуин на шестом курсе в башне гриффиндора, с сопутствующий фейерверком под потолком, давно превратился в коллективное «мы об этом не вспоминаем». А Макгонагалл, вполне вероятно, запомнит навсегда. — Ну и остаётся Римус, — твёрже подвёл Джеймс, указав пером на него. — Твоя единственная задача, не заснуть в девять — извиняюсь, десять — вечера. Потому что, если именинник проспит собственную вечеринку, это будет слишком даже по твоим меркам. — Только если вечным сном — автоматически отозвалось в голове. — Хорошо, — ответили губы с лёгкой полуулыбкой. — Я понял. — И не забудь про вылазку в воскресенье, — добавил Сириус. — Да, конечно, — кивнул Римус с тем же выражением. Но уже снова не слушал. Ещё минут пять назад он совершил роковую ошибку — отвёл взгляд от черничного пирога и безопасного образа искалеченного теста. И тот, повинуясь безжалостному магниту, без заминки вновь отыскал идеальный — незаметный — угол обзора над плечом Сириуса. Снейп сидел, как и прежде: ближе к правому краю слизеринского стола, на небольшом отдалении от «друзей». Плечи слегка ссутулились, а лицо казалось бледнее обычного, создавая ощущение, что ещё немного — и он действительно опустит лоб прямо в тарелку с несчастной овсянкой. Похоже, спал он последние дни так же «прекрасно», как и Римус. И тут же створки памяти, услужливой садистки, распахнулись. Мокрые, поблёскивающие чёрные пряди, липнущие к напряжённым скулам. Капли воды, медленно скользящие по ключицам и теряющиеся в слабых тенях между рёбрами. Болезненно горячая и острая волна задавленных эмоций, продирающая сквозь ментальную преграду. И собственные пальцы. Предательски дрожащие. В тот момент детали расплывались — слишком громко стучал пульс в ушах, застилая ужасом глаза. Но теперь воспоминания, прокрученные десятки и сотни раз, казалось, усилили резкость образа до максимума. Словно воображение, лишённое сопротивления, решило отыграться за все месяцы самодисциплины. И ощущения возвращались сами. Тонкая кожа в невесомых мурашках. Прохладная — даже в ментальном тепле воображаемого моря. Переплетения синеватых вен, выступающих на запястьях и предплечьях. Застывшая шея — и предательское движение кадыка, выдающее спазм в горле. Линии оцепеневшей груди, что хотелось обвести ногтем, бережно оставляя след. Редкие тёмные волоски, которые он задел случайно, продвигаясь вниз. Вздрогнувшие мышцы живота — не умеющие лгать также виртуозно, как их хозяин. Римус никогда раньше не позволял себе думать об этом наяву. Во сне — да. В абстракциях — возможно. Но не так. А теперь — позволял. Терзаясь вдвое сильнее. Потому что теперь он знал, каково это — коснуться. Почувствовать другого сквозь зыбкую ментальную грань. Это было не совсем тело — проекция, не до конца настоящая. В своей он заметил отсутствие нескольких… деталей, что сам пожелал бы скрыть. Но от этого воображение о реальном вспыхивало лишь острее. Каким был бы Северус на самом деле. Как чувствовался бы. Теплее ли его кожа. И также невесомо ли она дрожит. Как пах бы. Как… — …тогда человек тридцать получится, нормально? — ввинтился в сознание голос Сириуса. Римус пару раз моргнул — и Большой зал вернулся: шум голосов, лязг вилок о тарелки и хаотичные выкрики через столы. Пергамент с планом празднования. Пятно от чая. Сириус смотрел прямо на него, приподняв бровь. Джейс тоже оторвался от записей, в ожидании ответа. — Сколько..? — с искренним изумлением переспросил Римус. — Я столько людей даже не знаю. И это, между прочим, было чистой правдой. — Мунни, ты староста, — укоризненно закатил глаза Сириус. — Ты всех знаешь. Ну или, по крайней мере, все знают тебя. А ещё напомню: это ты отказался от Хогсмида, оранжереи и любых других «нарушающих больше половины устава» вариантов. Так что извини, привереда, но в гостиной, представь себе, живут люди. Джеймс одобрительно кивнул и внёс какую-то пометку в план — вероятно, «смириться с масштабом». — К тому же, — продолжил Сириус, лениво качнув головой в сторону соседнего стола, — мы подумали пригласить несколько… представителей дружественных факультетов. Энни Лоуренс, например. И… пару её подруг. Помнишь, на прошлом курсе вы вроде неплохо общались? Развить, так сказать, идеи нашей любимой профессор Гримсдич о межфакультетском взаимодействие. Римус машинально проследил за жестом друга. Несколько семикурсниц с Хаффлпаффа склонились над тарелками, оживлённо переговариваясь. Энни Лоуренс… высокая блондинка? Или, наоборот, тёмные волосы? А может… и не высокая вовсе. Он смутно помнил звонкий смех. И что однажды помогал ей с… чем-то. Эссе? Расписанием дополнительных занятий? Потерянной книгой? Он нахмурился, надеясь усилием сделать память сговорчивее. Память вежливо отказалась. Зато взгляд, как всегда, оказался куда более исполнительным. И снова соскользнул правее — к слизеринскому столу. Тёмная фигура ближе к краю. Длинные пальцы теперь бесцельно скользили по кубку с водой, собирая на подушечках конденсат. Кажется, тот слушал разговоры приятелей. Либо спал с открытыми глазами. На секунду вспыхнуло почти непреодолимое желание выдать вслух, как на духу: «А может быть… не дружественных факультетов? И не… девушек? Если уж следовать методике Гримсдич до конца». Но к публичной казни — своей или слизеринца — Римус пока готов не был. — А это ещё зачем? — устало выдохнул он, возвращая внимание к друзьям. — Что, двадцать пять человек вдруг стало слишком скромно для празднования? Сириус усмехнулся, признавая справедливостью сарказма — но не отступил. — Нет, но я… — тот запнулся. — Ну то есть мы подумали, что тебе будет полезно… отвлечься. Ну знаешь, день рождения, восемнадцать лет, несколько месяцев до выпуска. Самое время… — он невнятно покрутил кистью в воздухе, — …расслабиться. Завести новые-старые, ни к чему не обязывающие знакомства. Всякое такое. Ну ты понимаешь. Римус многозначительно приподнял бровь, не скрывая скептичной гримасы. — Мне будет полезно? — "вежливо" уточнил он. — Сириус, а ты меня ни с кем не перепутал? С собой, например? Ну или ещё с каким-нибудь коллекционером «ни к чему не обязывающих знакомств». Друг закатил глаза с демонстративно страдальческим вздохом, слегка откидывая голову назад. — Нет, Мунни, не перепутал, — твёрже проговорил спустя пару секунд. — И да — тебе будет полезно. Мы всё понимаем: ты у нас не такой, все дела. И жаль, что с Амелией так вышло. Правда жаль. Но это ведь не повод принимать обет безбрачия и ходить в монахах до седых волос. Пора двигаться дальше. Иногда… иногда нужно просто сказать миру «Да!», понимаешь? Римус всё, блядь, прекрасно понимал. Так, что не хотелось понимать вовсе. А больше всего — то, что свои «"Да!" или "Нет!" миру» он предпочёл бы не выносить на коллективное обсуждение. Особенно с друзьями. Особенно — учитывая кому это гипотетическое «Да!» в фантасмагорической перспективе упрямо адресовывалось. Не миру. Внутри всё напряжённо стиснулось — и не только внутри. Челюсть повелась, а Сириус уловил сигнал мгновенно. Взгляд метнулся к Джеймсу в немой просьбе: «Ну помоги же, сообщник». — Кхм… — вмешался Джеймс, осторожнее подбирая слова. — Я думаю, Сириус просто пытается донести, что тебе правда стоит… переключиться. Ты и без того с начала года ходишь мрачнее тучи, а мы, знаешь ли, волнуемся. К тому же это ведь всего лишь вечеринка. Больше народу — больше веселья. Меньше шансов, что ты кивнёшь на пару тостов и испаришься. Римус уже приоткрыл рот… В голове выстраивалась вежливая, безнадёжная оборона: что с ним всё в порядке; что для «переключения» ему не требуется табун малознакомых, полупьяных семикурсниц, и он вполне способен пережить собственный день рождения без элементов публичной психотерапии. …но периферийное зрение вдруг уловило движение над столами, под зачарованным потолком. Сова. Школьная. Серые перья взъерошились, а крылья разрезали воздух неровно — она явно летела быстро и без особого удовольствия. По вторникам обычную почту, если личного питомца нет, в Хогвартсе не доставляли — птицы приносили её из Хогсмида разом, в понедельник. Только срочные, важные письма. Которые обычно никто не ждёт. Римус машинально проследил её траекторию, и уши тут же застлала густая пелена. Сова снижалась к правому краю слизеринского стола. К Северусу Снейпу. — …вот мы и подумали, что было бы неплохо… — едва доносился голос Джеймса сквозь толщу. — Тебе всего лишь нужно не отказываться от возможностей, и всё. Ради нас хотя бы. Мы же стараемся, как лучше… Птица неуклюже бухнулась прямо перед слизеринцем, едва не опрокинув тарелку Уилкса напротив. Тот раздражённо отмахнулся, и серый конверт на лапе покачнулся. Северус поднял голову. Тёмные глаза скользнули по растрёпанным перьям, а затем задержались на письме. Брови сошлись на переносице. Бледные пальцы слабо дрогнули, снимая ленту с лапы. На конверте не было печати Хогвартса — не внутренняя корреспонденция. Римус заставил себя отвернуться. Джеймс смотрел на него с непривычной серьёзностью. Сириус — с упрямым вызовом. Даже Питер оторвался от еды и поддакивающе кивнул для убедительности. — Ладно, — выдохнул Римус, решив закрыть тему, пока она не свернула к чему похуже. — Я понял. Переключиться, развеяться, новые-старые знакомства. Только давайте не приглашать всю женскую половину старших курсов. Макгонагалл даже мне этого не простит. Джеймс расплылся в широкой улыбке — явно приняв согласие за бесповоротную капитуляцию. — Макгонагалл об этом знать не обязательно, — подмигнул тот и снова склонился над пергаментом. — Предоставь это нам. Сириус довольно повёл плечами, разминая шею. — Вот и всё. Видишь? Никакой трагедии. «Не говори "гоп"», — машинально подумал Римус. И снова сместил взгляд правее. Сова уже вспорхнула к окнам, растворяясь среди зачарованных облаков под куполом. А Северус тем временем вскрыл конверт. Длинные пальцы медленно извлекли лист — бумага оказалась бежевой и по-официальному плотной. Он развернул её с аккуратностью, с какой перелистывал книги в библиотеке. Глаза-колодцы скользнули по строчкам. Несколько раз. Лицо оставалось неподвижным, не давая ни единого намёка на содержание. Правда кожа на скулах, казалось, побледнела сильнее прежнего, до синеватой прозрачности. И пальцы, державшие бумагу, сжались на секунду крепче. Но затем всё вернулось на место. Он сложил пергамент ровно по сгибу и спокойно убрал в конверт во внутренний карман мантии — как если бы это был счёт за книги, а не нечто, ради чего школьную сову пригоняют из отделения Хогсмида во вторник. Розье, сидящий неподалёку, наклонился к нему. Что-то спросил — его губы коротко шевельнулись. Северус повернулся и также коротко ответил, покачав головой — видимо, без подробностей. Розье пожал плечами и снова переключился на Эйвери, будто разговор не стоил продолжения. Северус неторопливо поднялся. Совершенно обычно. Поправил мантию, провёл пальцем по брови и направился к выходу, не глядя по сторонам. Несколько однокурсников проводило его безучастным вниманием — но никого, похоже, происходящее не взволновало дольше, чем на мгновение. Кроме Римуса. Он проследил, как чёрная мантия скользнула между тяжёлыми дубовыми створками и исчезла. И продолжал смотреть на них ещё несколько секунд, ощущая, как по позвонкам неумолимо пробирается холодок. — …так что, если получится достать ключи у Филча, — увлечённо продолжал Джеймс, — мы сможем… — Джеймс, — перебил его Римус, стараясь сохранить спокойствие. — Передашь мне ещё сока? Джеймс нахмурился, но молча подтолкнул кувшин. Струя ударила о край стакана, и капли выплеснулись на стол. Римус рассеяно растер их пальцами и обхватил стекло, остужая ладони. Пить не хотелось. Но необходимо было занять руки, рот — и глаза. Он заставил себя смотреть на оранжевую жидкость, выравнивающуюся внутри с безразличным умиротворением. Сделал глоток. Затем — хмыкнуть на очередное предложение друзей. Ответить на беззлобную шутку.  Получалось неплохо. Пока завтрак не закончился. Пока обед не прошёл в том же нервозном ожидании. Пока ужин не подтвердил опасения. А Северус так и не вернулся. Ночью Римус лежал на спине и изучал знакомые изгибы кладки, что днём казались безобидным узором, а в темноте превращались в карту возможных катастроф. — Ну, по крайней мере, если это ответ на донос в Министерство, ты об этом скоро узнаешь, — с растерянной, сочувственной усмешкой протянул внутренний голос. — Так что я бы скрестил пальцы за этот вариант. И он даже не взялся с ним спорить.

***

Бух. Горсть тяжёлой, размокшей от мартовской влаги земли сорвалась с лопаты и глухо ударила о крышку гроба. Ком рассыпался, заваливаясь в проёмы, и уступил место следующему. Бух. Скрежет лопаты. Бух. Северус стоял в нескольких метрах от свежевырытой могилы, запрятав руки в карманах пальто. Ветер, пропитанный запахом талой воды, кладбищенской почвы и поржавевших памятников, пробирался за шиворот. Двое рабочих из похоронного бюро — если это слово применимо к их облезлому подвалу — трудились без лишних церемоний. Лопаты входили в тяжёлую глину со скребущим звуком и в ровном ритме отправляли её вниз. Они переговаривались вполголоса; у одного за ухом пристроилась сигарета. Им было плевать. Очередной заказ на безымянного маргинала, которого даже некому оплакивать. Северус не оплакивал. Слушал. Бух. Скреб. Бух. Скреб. Бух. Теперь между ним и Тобиасом Снейпом — сосновая деревянная крышка и несколько футов сырой, липкой земли. Отец умер пять дней назад. Северусу сообщили на третий, когда извещение о смерти члена магической семьи перенаправили из магловского реестра в Министерство, а оттуда — единственному родственнику. Тот день ушёл на дорогу, следующий — на формальности. Хоронят обычно на девятый — если есть кому суетиться, спорить о псалмах и подбирать правильную степень благоговейной скорби. Здесь спешить было некому и незачем, так что церемониальную мишуру свели к минимуму. Скончался он не в пьяной драке, как можно было предположить, и не под колёсами. Не захлебнулся в канаве. И даже печень, на которую следовало бы уверенно поставить против него, держалась до последнего. Сердце. Врачи в больнице сухо назвали это «острой сердечной недостаточностью на фоне хронической ишемии». Сорок три года — рановато, но не настолько, чтобы удивляться. Нашли его в подсобке паба, где он временами перебивался случайными подработками, после того, как вылетел с фабрики: разгрузить ящики, подлатать мебель, выслушать чужие жалобы за кружкой дешёвого эля. Лежал на полу между коробками с прокисшим пивом и сломанными посетителями стульями. Символично — если бы Северусу было дело до символов. Бух. Скреб. Бух. Скреб. Бух. Сорок три года. Сорок три года человек ходил по земле, дышал, пил, орал по ночам и размахивал руками — и вот теперь под ней. Почва падает. Гроб скрывается. Ветер треплет траурную ленту на венке — безвкусном, с витиеватой надписью «От сына», заказанном самой похоронной конторой. Видно, из необходимости соблюдения регламента. От сына. Северус задержал взгляд на двух извивающихся словах. Формально — верно. Биологически — безупречно. Во всех прочих смыслах — спорное утверждение. Опустил голову. Следил, как яма постепенно заполняется, и думал — в марте хоронить неудобно. Земля тяжёлая, разбухшая и пропитанная влагой. К лету она обязательно просядет, образовав уродливую впадину на месте могилы. Кто-нибудь должен будет приехать, нанять рабочих и присыпать сверху. Кто-нибудь — это он. Сын. Северус сильнее запрятал подбородок в воротник и на секунду представил себе душный июньский день. Спёртый воздух, пыль в глазах — и он стоит здесь же. Над гадким провалом, размышляя, тратить последние деньги или плюнуть. Отец всё равно не узнает. Мёртвым плевать на эстетику. Однозначно нужно было кремировать. Тобиас при жизни не раз изрыгал, что кремация — «языческая херота для нищих, которым жалко денег на собственный конец». Что кладбища забиты «зажравшимися ублюдками», скупающими по три места «для сынков на будущее». Что человека нужно хоронить как положено — в землю. Иначе — не по-божески. Не по-людски. Можно было в последний раз сделать наоборот. Назло. Сжечь принципиального ублюдка и развеять пепел в ближайшем затхлом кабаке, выплюнув своё «нет» напоследок. Северус не выплюнул. К тому моменту, как он добрался из Хогвартса, забрал свидетельство о смерти и поставил подпись там, где ему ткнули пальцем, контора уже почти всё оформила. На финал своей жалкой жизни Тобиас Снейп, оказывается, и правда не поскупился — договорился с "бюро", даже участок приобрёл заранее. Видно, где-то в глубине пропитого сознания подозревал, что изношенное тело в любой момент откажется обслуживать то немногое, что в нём обитало. Или боялся, что никто другой ради него не озаботится подобной формальностью ни сейчас — ни через двадцать лет. Ирония в том, что в обоих случаях он оказался прав. Так что, в сущности, какая разница, что останется — кости в земле или пепел? Пусть гниёт, если так угодно. Бух. Скреб. Бух… Чвак. Один из рабочих спрыгнул в яму и принялся утрамбовывать землю сапогами. Грязь липла к подошвам, издавая неприятный чавкающий звук. Второй продолжал кидать поверх. Северус перевёл взгляд на «скорбящих». Четверо. Мужчины лет под пятьдесят — с одутловатыми рожами и мутными глазами. Собутыльники, видимо. Один, кажется, когда-то работал с Тобиасом на стройке. Остальных он не узнал — может, недавно приобретённые «друзья», или просто забежали за компанию. Пришли, потому что полагается. Потому что очередь двигается медленно, но неотвратимо — и каждому хочется верить, что у края его собственной ямы кто-нибудь также постоит рядом. Попереминается с ноги на ногу, прикидывая, не планируется ли поминок. Поминок не планировалось. Добродушных соседей и дальних родственников с печальными лицами — тоже. Пустое кладбище, мартовский ветер и пять фигур, не связанных ничем, кроме факта смерти. Больше никого не было. Как и в его — Северуса — жизни. Не то чтобы это стало откровением. Он всегда был один. Но теперь, стоя на первых похоронах на своей памяти — и, вероятно, последних, где он обязан присутствовать — вдруг отчётливо понял: больше никого хоронить не придётся. Ни того, кого любишь. Ни того, кого ненавидишь. Лопата проскребла по земле, выравнивая комья. Рабочий уже вылез из ямы, отряхивая штаны. Второй откинул лопату, воткнул временную табличку с фамилией и датами и косо посмотрел на Северуса. — Всё, молодой человек, — заключил он, — Можете подойти, попрощаться, если хотите. Мы холмик сформировали, но к лету всё просядет. Памятник в следующем году планируете ставить? Северус молчал. Из тёмной, жирной земли в одном месте торчали мелкие корешки. Отец ненавидел, когда он молчал: «Ты чего язык проглотил, выродок?»; «Опять со своими книжками идиотскими, как мать»; «Я с тобой разговариваю». Теперь он снова молчит. И отец молчит. Гармония впервые в жизни. — Да, в следующем, может быть, — хрипловато ответил наконец, — Я свяжусь с бюро. Рабочие кивнули и отошли в сторону, чтобы закурить. Запах дешёвого, магловского табака мгновенно растекся по влажному воздуху. Северус уже развернулся, когда один из мужиков — тот, что работал с отцом на стройке — неловко прокашлялся. — Ну, покойся с миром, Тоби… Ты… хороший был мужик, всегда умел... поддержать там, сказать красиво. Не жадничал, ну это... — вяло пробормотал он, перебирая в руках замшелую кепку. — Душевный, в общем. По-своему. И повернул голову на Северуса. Видимо, в ожидании, что сын добавит что-нибудь соответствующее. Северус отвернулся к темнеющему холмику. «По-своему». Отличная формула, оправдывающая всё и не объясняющая ничего. Да. По-своему он был «душевным», замечательным отцом. По-своему орал по ночам. По-своему ломился в дверь, когда Северус запирался. По-своему замахивался ремнём и руками. Бухал беспробудно, спуская все деньги на дружков своих — по-своему. И мать довёл до полного забвения — на свой, особый манер. Хороший был мужик. Если «по-своему». Северус ничего не сказал. Сухо кивнул, развернулся и направился к выходу. «Скорбящие» проводили его взглядами. Мужик с кепкой, что произнёс «речь», кажется, хотел что-то добавить, но не стал. И правильно сделал. Он аккуратно обходил лужи, бегло скользя взглядом по незнакомым фамилиям на памятниках. Некоторые умерли в глубокой старости, другие — совсем молодыми. На многих лежали гниющие цветы, оставленные теми, кому было не всё равно. На могиле отца цветов не будет. Да и на его собственной, в конечном итоге, тоже. И не надо. За воротами начиналась обычная магловская улица: серые дома, хмурое небо и редкие прохожие, кутающиеся в шарфы. Он остановился у ограждения, достал из кармана отцовскую пачку сигарет. Посмотрел на неё. Потом вытащил одну, помятую на конце, и прикурил от зажигалки, засунутой внутрь. Щёлкнул колёсиком и затянулся, глядя в сторону дороги, ведущей к дому. Дым смешался с мелкой, едва ощутимой моросью. В голове оседал лишь глухой звук земли, разбивающейся о гроб, в такт пустому пульсу. Бух. Бух. Бух. По проезжей части промчался магловский автобус, взбив глубокую лужу. Грязные капли взметнулись и разбились о край тротуара. Пожилая женщина в сиреневом пальто отскочила в сторону, пробурчав сдержанные ругательства в адрес «рукожопого нахала»-водителя. Март. Говно, а не месяц. Весна скоро наступит по-настоящему. Земля просядет. Холм перекосится. И если его не выровнять, он так и останется — кривым напоминанием о кривом человеке.

***

Дым медленно поднимался к потолку, расползаясь под потемневшей за года побелкой. Он сидел на стуле отца — с продавленной спинкой, потёртой древесиной и мутным пятном от пота и многолетнего трения на обоях, куда Тобиас откидывался после ужина. Северус никогда не садился сюда раньше. Даже в мыслях не было. Не из страха, но… не было. Теперь он просто сюда сел. За окном серел день. Солнце не пробивалось сквозь плотные тучи, и в кухне царил полумрак, разгоняемый лишь тусклой лампочкой под потолком. Локти опустились на столешницу, а между пальцами тлела сигарета. Пепел он стряхивал в стеклянную пепельницу с облупившимся логотипом какого-то пива. В ней ещё оставались старые, отцовские бычки, засмоленные до фильтра. Свежий слой осыпался сверху. Глаза утыкались в грязную кружку, с тёмным налётом и отпечатком последнего глотка на краю. Пили из неё, наверное, с неделю назад. Северус не знал, что там было — чай или дешёвый портвейн — и проверять не хотел. Вполне вероятно, она и вовсе стояла здесь куда дольше, неизменно выжидая, когда хозяин вернётся. Не вернётся. Под землёй сейчас холодно. Тихо. А Тобиас Снейп начинает неумолимо разлагаться. Северус примерно представлял себе этот процесс. Не то чтобы интересовался, но мозг ведь не выбирает, что в нём отложится. Сначала автолиз. Клетки, лишённые кислорода, начинают переваривать себя изнутри. Поджелудочная, желудок, печень — постепенно растворяются в собственных ферментах. А потом приходят бактерии: кишечная палочка, клостридии, стрептококки. Они разносятся по кровеносным сосудам, превращая ткани в гниющую массу. Кожа зеленеет, вздувается и лопается. Жидкости вытекают сквозь истончившиеся стенки в землю. Через неделю-две лицо исказится до неузнаваемости. Через полгода — тело превратится в склизкий мешок с костями, проглядывающими сквозь распадающуюся плоть. Через пару-тройку лет останется только скелет, если, конечно, черви и насекомые не сделают свою работу быстрее. Тошнота подкатывала к горлу, обжигая кислотой. Но Северус лишь затягивался глубже, пытаясь перебить внутренний запах гниения табаком. Помогало. Он ненавидел курить. В детстве, когда отец дымил на кухне, запершись от всего мира, мечтал, что никогда не притронется к этой дряни. Но — притронулся. Затем возненавидел ещё сильнее и бросил, прикасаясь лишь изредка. И вот теперь сидел и курил одну за другой. На его стуле. С его пепельницей. Потому что больше не осталось никого, кто мог бы сказать: «Не смей, выродок». Тишина вдавливала в стул. Раньше в доме, даже в самые тихие минуты, всегда что-нибудь звучало: надсадное дыхание отца, его бурчание на кухне, скрип половиц. Теперь всё молчало. Одно монотонное тиканье старых часов из коридора. Пустота. Уже минут тридцать он пытался вспомнить, когда в последний раз видел его живым. Летом, наверное. После исчезновения матери Тобиас не просыхал неделями, исправно устраивая «воспитательные» концерты. Северус говорил «убирайся». Тот уходил — и возвращался вновь. За несколько дней до отъезда в Хогвартс он снова объявился. Трезвым. И сидел на этом же стуле, уставившись в стену. Северус зашёл в дом после очередного бесцельного брождения по улицам. У лестницы, почувствовав запах табака, повернул голову к кухне. Они встретились взглядами секунд на десять. Тобиас промолчал. Он тоже. Отвёл глаза, поднялся в свою комнату, а на следующее утро уехал в Лондон дожидаться начала учебного года там. За зимние каникулы он ни разу не встретил его лицом к лицу — намеренно. Не поздоровался. Не вышел из комнаты. Ни «привет», ни «как дела», ни «чтоб ты сдох». Ничего. Вероятно, последнее его слово отцу было «убирайся». Как собаке. А теперь Тобиас Снейп лежит под слоем сырой глины, а черви уже приготовились к пиршеству на его истерзанной печени. А если бы Северус два месяца назад хоть что-нибудь сказал? Спросил? Если бы напряг свой хвалёный ум, который Тобиас так презирал, и заметил бы что-нибудь? Отправил к врачам? Сварил зелье, в конце концов? Какое-нибудь...? Отец умер, так и не услышав от сына ни одного нормального слова. И сам оного не произнёс, исчезнув из его жизни задолго до того, как сделать это окончательно. Исчез, как и она. Северус затянулся вновь. Дым обжёг горло, но тошнота отступила. А теперь он здесь. Один. В доме, который никогда не был домом. С кружкой, которую никогда не отмоет. С пепельницей, полной окурков мертвеца. Тишиной, которую нечем заполнить — даже ненавистью. И разъедающей кислотой в горле и в мыслях. Чем он лучше, если ничего не сделал по-настоящему? Ни разу в жизни. Ни с матерью. Ни с отцом. Ни с собой. Ни с Лили. Ни с... И вот результат. Картина отчётливо вырисовывалась сама: полупустой дом, груды книг, котёл, полки с ингредиентами и прогорклый воздух. Несколько постоянных покупателей, что приходят за редкими зельями, что невозможно достать иначе. Но никогда — к нему. Бутылки огневиски, заканчивающиеся всё быстрее. Усталая, синеватая кожа. Мутная пелена одиночества во взгляде, когда его тело найдут через неделю-другую после смерти. И это, если повезёт — другой сценарий предполагал захлёбывание в собственной крови или компанию дементоров. Впечатляющая наследственность. Папочка, видно, постарался: передал по генам весь свой «потенциал». Северус глухо хмыкнул и глубоко затянулся в последний раз. С силой вдавил окурок в кучу застарелых бычков. Табачная крошка смешалась с пеплом, с хрустом продавливая оранжево-серые фильтры к стеклу. Встал. Подхватил пепельницу и злосчастную кружку — последняя жалобно заскребла по столу. Поднёс ближе, разглядывая тёмные разводы. Интересно, он вообще мыл её когда-нибудь? Или заливал новую порцию поверх старой, как дешёвое пойло в глотку, пока не сдох? Северус тяжело выдохнул и отстранил грязную керамику. Гниющий ублюдок… Даже сейчас, лёжа под землей, он умудрился загнать сына на эту кухню, усадить на свой ёбаный стул, заставить курить свои сигареты и думать о том, что мог бы, но не сделал — и не сделает. И гнить с папашей за компанию. Только заживо. И медленнее. Он подошёл к раковине и включил воду на полную. Ледяные капли отскочили в лицо, ударив по скулам. Северус раздражённо прикрыл глаза и убавил поток. Начал с остервенением оттирать засохший налёт — без щётки, побелевшими от усилия пальцами. Затем пепельница. Вытряхнул содержимое в мусорное ведро, смешав окурки в одну серую массу. Сполоснул и поставил на сушилку рядом с кружкой. Вытер руки о брюки. Снова взглянул на продавленный стул и пятно на обоях. — Да пошёл ты нахуй, — выплюнул в пустоту. Но пустота не ответила.

***

Дом выгнал его наружу. Северус просидел в нём до вечера, изучая стены по очереди. Дольше всего — на лестнице. В кабинет матери на втором этаже он так и не зашёл. Там до сих пор лежали её вещи — книги, рабочие безделицы, заношенная мантия, которую она не взяла, когда уходила. Или не успела взять, когда её «вежливо» попросили выйти. Или оставила специально — чтобы напоминать о себе. И та напоминала. Очень хорошо напоминала. Но выкидывать он ничего не собирался. Вещи отца тоже — но по иной причине. Разбирать хлам Тобиаса Снейпа означало придать им значение, которого они не заслуживали. Решать, что оставить, а что выбросить — ритуал для сыновей, которым не плевать. А Северусу плевать. Спалить всё дотла, вместе с домом — неплохой вариант. Зрелищный. Но сегодня ещё предстояло где-то переночевать. Поезд до Лондона, а оттуда в Хогвартс — только завтра с утра. Он вышел на крыльцо, когда понял, что ещё полчаса — и начнёт слышать голоса буквально, как эхо, проглоченное стенами: отцовский скребущий тембр, молчание матери, хлопки дверей, чудом не слетевших с петель за годы. В пизду это всё. Дверь закрывать не стал — если ограбят, сделают одолжение. Меньше забот. Вечер выдался таким же промозглым, как и утро. Липкая морось оседала на коже, настойчиво прогрызаясь внутрь. Волосы моментально отсырели, а ткань пальто на плечах потяжелела. Но зонт он не взял почти принципиально — чтобы не превращать дни в пародию на скорбь в чёрном пальто под чёрным зонтом. Обойдётся. Руки уткнулись в карманы, и он пошёл, куда глаза глядят. Глаза глядели в ноги — и вскоре те сами вынесли на главную улицу. Жёлтые пятна от фонарей размазывались по мокрому асфальту. Прохожие попадались редко. Люди прятались под капюшоны и зонты, наступали в лужи в спешке, разбредаясь по домам: в тепло, к семьям и ужину. Никто на него не смотрел — он отвечал взаимностью. Внимание изредка скользило по знакомым поворотам: к вокзалу, парку, фабрике, дальше за ними — к дому Лили. Там сейчас наверняка горит свет, но её, разумеется, нет. Да и была бы — не было бы. Он не свернул и не замедлил шага. Мысли невольно возвращались к завтрашнему дню. Вечером, примерно в это же время, он уже доберётся до Хогвартса. Там его ждут знакомые коридоры, библиотечные полки, занятия, ненавистные лица и… Римус Люпин. Если ждёт. Только вот чего именно ждёт — неясно. Чтобы Северус подошёл и сказал: «Извини, я мудак, давай всё забудем и начнём с чистого листа»? Или: «Ты был прав, я боюсь самому себе признаться в чувствах к мужчине, обними меня поскорее»? Губы непроизвольно скривились. Бред. Улица петляла между старыми зданиями, остановками и вывесками магазинов. И вскоре впереди замаячил перекрёсток: налево — последний поворот к фабрике, через парк и мост; направо — небольшой бульвар через торговый квартал. Там можно идти минут на сорок дольше, прежде чем упрёшься в никуда. Ноги по старой памяти замедлились. Он не боялся идти по второму маршруту. Он вообще никогда ничего не боялся. А теперь — тем более. Бояться — значит иметь что терять. А у него и так ничего не осталось. Кроме осевшего в глубине шёпота гриффиндорца: «И перестал врать. Хотя бы самому себе» Северус остановился на перекрёстке, устало прикрыл глаза и вздохнул. Под веками заплясали мутные отблески фонарей. Открыл. Посмотрел налево — на безопасную дорогу к фабрике. Рациональную и без лишних сюрпризов. И направо — туда, где почти два года назад он перестал появляться. Глупость. Тот магл наверняка уже уволился, переехал или умер — какая разница. Даже если работает — что он себе докажет? Что никогда не испытывал ничего подобного? Что это нелепое, физиологическое недоразумение? Вспышка наваждения на фоне глубинного отторжения? Гормональный сбой? Он и так это знает. А слова Люпина просто… попытка задеть за то, чего и не существует вовсе. Психоанализ для нищих духом и интеллектом. ………........ Блядь. Но ноги уже сделали шаг направо. Морось усиливалась. Северус двигался к цели, всё ещё уткнувшись взглядом в асфальт. Считал трещины. Набралось около ста пятидесяти — по десять на каждый проигнорированный вопрос разума: зачем он вообще туда прётся? Впервые он увидел это место случайно. Лето перед шестым курсом. Маршрут подальше от района Лили, закрытого впредь для него. Дождь, который нужно было переждать где угодно, только не дома. Заметил вывеску — «Кофе и выпечка», небрежно дёрнул ручку и зашёл под тоскливый звон колокольчика. Лавка оказалась тесной: пару столиков у окна, небольшой «зал» и стойка, пропитанная запахом корицы, слегка подгоревших зёрен, с шлейфом сдобного хлеба. Продавец был… приятный. Тёмные волосы, собранные в неаккуратный хвост, упрямо выбивающиеся пряди, смуглая кожа, спокойная улыбка без фальшивой бодрости, от которой сводит челюсть. Обычный. Кофе оказался паршивым, но место тихим — и Северус заходил время от времени, чтобы убраться подальше от всего и убить время. А потом, в один из дней, он увидел их. Привычно подходил к двери, уже собираясь толкнуть её, — и замер за стеклом. Парень стоял у стойки, облокотившись о неё бёдрами, а перед ним — другой. Ближе, чем положено в нормальном мире. Лёгкий смех, рука на талии, короткий поцелуй. Северус тогда не вошёл. Смотрел, как на витрину, по ту сторону которой никогда не окажется — на их губы, расслабленные пальцы и то, как один прижимает другого к себе, и чувствовал… Ничего он не чувствовал. Но после того случая стал заходить чаще. Того второго он больше ни разу не видел. А этого — да. И слишком часто. Приходил в убогую забегаловку, брал всё тот же паршивый кофе, что остывал в руках, садился у окна — и незаметно наблюдал. Запоминал, как тот протирает чашки и поправляет волосы, убирая пряди с лица. Подозрительно часто вспоминал, как спрашивает: «Что-нибудь ещё?» — мягким голосом, без навязчивой услужливости. Парень, казалось, привык, или вовсе не обращал внимания. Иногда улыбался. Однажды спросил: «Ты местный?». Северус сдержанно ответил: «Нет, бываю здесь только летом». И всё. Он не хотел понимать, что тянет его обратно. Неприязнь? Любопытство? Желание разоблачить? Или… ненароком признать жажду примерить на себя невозможную роль? Нелепое ожидание, что… что-нибудь случится? Но ничего не случалось. Он просто сидел, пил кофе, платил и уходил. И перестал появляться там к концу лета. Заставил себя, не позволив ни вопроса, ни признания. Потому что ему даже не требуется определения для этого, чтобы отвергнуть. Вот в мире Тобиаса Снейпа таких слов не существовало. Их даже не осуждали — для осуждения необходимо признать наличие. Поэтому их не было. Не могло быть. Как не могло быть волшебников для магглов. Северус усвоил этот принцип раньше, чем научился спорить с идиотами. Если явления нет — нет и реакции. Если нет реакции — ничего не происходит. Если ничего не происходит — значит, всё в порядке. Работает безотказно. Так что он ничего не боялся. Он просто этого не чувствовал. Ни к кому. Никогда. А если он не чувствовал этого к безымянному парню, который объективно... ну, привлекателен, если уж на то пошло, — то уж тем более он не способен чувствовать этого к Римусу Люпину. Гриффиндорцу. Оборотню. «Врагу». И совершенно очевидно не привлекательному человеку в дурацкой мятой мантии и с вечно уставшим взглядом, который вгрызается в чужую память, как пиявка — вместе с мокрыми волосами, тёплой кожей, родинками на левой ключице и обнажённым торсом в воображаемом море. Северус тряхнул головой, отгоняя образ. Стиснул зубы. Неважно. Он почти дошёл до угла, за которым начиналась улица с кофейней. Посмотрел на часы. Половина девятого. Должна быть ещё открыта. Жаль. Постоял. Вздохнул сырой воздух, пропитанный выхлопными газами. И завернул за угол. Потому что всё это — неважно. Он просто зайдёт, убедится, что ничего не чувствует, и утром спокойно отправится на вокзал с чистой совестью. Чтобы потом, в Хогвартсе, глядя на Люпина, твёрдо знать: это не страх. Это просто нормальное восприятие реальности. Которую гриффиндорец по наивности принимает за нечто другое. Да. Он подошёл и, не давая себе времени на сомнения, толкнул створку. Колокольчик тонко звякнул, известив продавца о новом посетителе. Северус переступил порог, и дверь закрылась за спиной, отсекая морось и шум улицы. Внутри было тепло и сухо, а пахло по-прежнему: излишне обжаренные зёрна, корица на выпечке и пригоревший сахар. Секунда ушла на незаметный вдох — и он поднял глаза. Блядство. Он. Живой и настоящий, возвышающийся над стойкой, словно никуда никогда и не уходил. Тёмные волосы всё так же собраны в небрежный хвост, а упрямые пряди падают на лицо и лезут в глаза. Кисти круговыми движениями протирают чашку белой тряпкой: край, донышко, край. Наверняка ту же, что и два года назад. Северус едва не фыркнул. Невероятно — нашёл на ком себя испытывать. На вид около двадцати, а уже несколько лет минимум надраивает грёбаные кружки в третьесортном заведении, куда днём с огнём не заманишь приличного посетителя. Не уехал учиться после школы — хоть причёску бы сменил для разнообразия, честное слово. Не сменил. Продавец поднял взгляд, и на губах появилась лёгкая полуулыбка. Неясно — узнал ли он некогда постоянного клиента или просто отрабатывал дежурное приветствие, положенное каждому. Выяснять желания не было. Точнее — было. И именно поэтому не было. — Добрый вечер, — сказал парень. Голос тоже почти не изменился, разве что осел немного сильнее. Видимо, курить не бросил. Или бросил, но поздно — связки уже сдались. Откуда Северус знал, что тот курит? Ну, очевидно же. Потому что он — конченый ублюдок, который следит за незнакомыми людьми. Запоминает, как тот выходит на перекур в переулок и стряхивает пепел в жестяную банку. Как глубоко затягивается, с прикрытыми глазами. Потому что ему, видите ли, есть дело до чужих убивающих привычек. Жалкий кретин. И тогда к горлу поднялась знакомая, застарелая неловкость — вперемешку со стыдливым самосожжением, что гнало его сюда несколько месяцев кряду, заставляя придумывать предлоги. Но он с усилием проглотил их. — Кхм… добрый, — произнёс ровно и шагнул ближе к стойке. Ладони легли на поверхность, и пальцы нащупали старый скол на изгибе. — Чёрный, без сахара. Парень кивнул без лишних эмоций, словно Северус заходил вчера, позавчера и на позапрошлой неделе. — Что-нибудь ещё? — привычно уточнил с неизменной интонацией, поворачиваясь к кофемашине. — Да, ему бы мозги на десерт, — хищно усмехнулась внутренняя гиена. — А то свои он уже полностью переварил. И Северус, не сдержвашись, закатил глаза парню в спину. — Нет, спасибо, — спокойно ответил после. Парень вновь кивнул, не оборачиваясь. Рядом зашипело магловское достижение прогресса, выпустив облако пара, и запахло жжёным — не обнадёживая на улучшение вкуса. Тот достал чашку с верхней полки — белую с зелёным ободком, как все остальные — и поставил под поток. Северус осмотрелся. Те же два столика у окон, стены, обитые деревянными панелями, полежавшая выпечка на прилавке и подзасохшие цветы в горшках на подоконнике. Никого больше не было. И не удивительно: здесь и в лучшие времена очередей почти не бывало, а в такую погоду и будний день — и подавно. Кроме него. Он постоял несколько секунд, не зная, куда себя деть — остаться ждать у стойки, или вовсе уйти, пока не поздно. Но тело уже знало, что делать. Ноги сделали пару шагов, и он опустился за столик у окна. «Свой». Стекло слегка запотело, и улица за ним расплывалась чёрно-жёлто-зелёными пятнами: фонари, светофоры и редкие тёмные фигуры, сгорбленные под зонтами. Руки легли на знакомую столешницу, что он изучал десятки раз. Ничего не изменилось и здесь. Неровные потёртости на правом краю, а одна из ножек неприятно покачивается на пару миллиметров, если опереться локтем. Давно пора было просто починить её магией, пока никто не смотрит. И… теперь он даже мог бы — палочку больше не отслеживало Министерство. Но не стал.    Парень принёс кофе примерно через минуту. Чашка с мягким стуком опустилась на стол, и коричневая жидкость плеснулась в сторону, оставив тёмный след на белой керамике. — Приятного, — добавил тот и вернулся обратно к стойке. Северус кивнул, не поднимая головы. Он знал, что вкус будет мерзким, ещё до того, как поднёс напиток к губам. Сделал глоток — и убедился. Кисловатое варево с привкусом перегретого молока, которого там вовсе быть не должно. Он опустил чашку на блюдце и машинально начал водить пальцем по шву на ручке, где глазурь выступала над гладкой поверхностью. Монотонное движение растягивало время. Глаза считали огни за окном. Пять минут. Десять. Пятнадцать. Но вскоре капля кофеина, видимо, всё-таки добралась до мозга — и тот включился, неумолимо требуя исполнения перформанса, ради которого его сюда затянули ноги. Взгляд «невзначай» скользнул вбок — намеренно, с вызовом самому себе. Упал на парня. Тот стоял за стойкой и перебирал какие-то бумажки, изредка поднимая глаза на дверь. Отмахивался от дурацких прядей. Устало протирал веки — видно, день выдался долгий. Северус с болезненной методичностью следил за знакомыми жестами — и пытался убедить себя, что ничего не чувствует. И… не чувствовал. Ни желания прикоснуться. Ни стыдливой, тянущей щекотки в животе, что манила его сюда всё то лето. Ни нелепой, им же самим выдуманной надежды, что тот поймёт какой-то «сигнал» — который даже сам Северус мысленно не формулировал. Пусто. И вот оно. Можно радоваться. Со спокойной душой выстраивать непробиваемую, опытным путём выведенную аргументацию. Допить паршивый кофе, встать и уйти, вычеркнув эту лавку из памяти окончательно. А следом — и Римуса Люпина. Гриффиндорец просто ошибся. Принял пустоту за страх. Бывает. Северус уже было потянулся к чашке, чтобы закончить всё одним глотком… …но рука замерла на полпути. Радость, которой и не было, мгновенно придавило сверху тяжёлым слоем. Бух. Глаза упали на чёрно-коричневую жижу, брови сдвинулись. А в голове растеклось осознание с невыносимо горьким привкусом: Тот не помнил его — Северуса. Он его не помнил. Ну или, быть может, помнил — но лишь как расплывчатый образ. Один из сотен, что приходят сюда от скуки или непогоды, садятся за «ничейный» стол у окна, пьют кофе и уходят. Навсегда. Северус возвращался сюда месяцами. Изучил каждое движение этого магловского, бесперспективного недоучки. Закопал его в самые глубокие подвалы памяти, чтобы ничего, не приведи Мерлин, не признать. Чтобы никакой истории не случилось. А её… и не было. Бух. Скреб. Бух. Если ничего не произошло — нет и реакции. Если нет реакции — нет и явления. Нет и тебя самого. Был ли звук в лесу, если его никто не слышал? Существовал ли Тобиас Снейп, если его могилу некому выровнять, а земля просядет и зарастёт травой? Забудет ли Лили про него — Северуса — как только пересечёт порог Хогвартса в последний раз? А Римус Люпин? Существовало ли это проклятое фальшивое море с тёплой водой и чужими пальцами на коже, если о нём никто никогда не скажет ни слова? Блядство… Блядские похороны. Блядский пустой дом. Блядский гниющий ублюдок. Блядская жизнь, которую ты и не живёшь вовсе, потому что о ней некому будет даже вспомнить. Северус невольно провёл ладонью по лицу, сминая веки. Сжал переносицу. Просидел так минуту — и опустил руку. Нахуй. Нахуй это всё. Разлагающегося отца, что умудряется портить ему жизнь даже из гроба — нахуй. Магловского придурка за стойкой, в памяти которого не было и не будет никакого «Северуса Снейпа» — нахуй. И кофе дерьмовый — тоже нахуй. Он посмотрел на оставшуюся в чашке мерзкую жижу. Достал из кармана пару магловских монет, положил рядом — больше, чем нужно, ну и плевать. Вздохнул. И поднялся. Уже подошёл было к двери. Ладонь легла на холодную ручку, когда сзади с дежурной интонацией прозвучало: — Приятного вечера, заходите ещё. Северус невольно замедлился. Взглянул на табличку перед лицом — с этой стороны, изнутри, было написано «Закрыто». Красные буквы, потёртые по краям. Уставился на блеклое «кр» в центре. — Тебе это не нужно, — учуяв неладное, предостерёг внутренний цензор. — Я знаю, заткнись, — мысленно отрезал он поверх. Рука машинально потянулась к карману с палочкой в заученном жесте. Но в последний момент одёрнулась. Пальцы сами взялись за край таблички и перевернули её. «Открыто» развернулось внутрь. Парень, похоже, заметил. Из-за спины донеслось растерянное: — Эм, не стоит… мы закрываемся только через сорок минут. Северус поднял глаза к потолку. Нахуй. Нахуй. Нахуй. Нахуй. Нахуй. Обернулся. Сделал пару неторопливых шагов к стойке, давая себе последний шанс на сопротивление. Сдался. Остановился и выдержал прямой взгляд. Парень настороженно сдвинул брови, но без страха. Ну, это только пока. — Ты меня не помнишь? — ровно спросил Северус. В лице напротив мелькнуло откровенное недоумение, подёрнутое вежливой растерянностью. Тот прищурился, всматриваясь — видимо, в попытке выудить из памяти хоть какие-то обрывки. — Эм, я… — неловкая улыбка коснулась губ. — Не уверен. Мы знакомы? Ох, ну в моей голове мы знакомы, — на секунду захотелось бросить. — Очень даже близко. Я там с тобой разговаривал, выдумывал фразы, которые никогда не озвучу. Пару раз, возможно, мы даже поссорились. Сложные отношения, сам понимаешь. Но голос разума ещё нашёптывал подсказки на периферии — дабы носитель не загремел в магловскую психушку. — Я часто приходил сюда, — сухо ответил он вместо этого. — Пару лет назад. Почти всё лето и… ещё несколько раз после. Парень прищурился старательнее, а между бровями залегла морщинка. Северус стоял как экспонат под его оценивающим взглядом — и усилием воли заставлял себя не доставать палочку. Не бросать проклятье помощнее. И не скрываться с места преступления. Тишина затягивалась. — Я… — наконец отозвался тот. — Да, кажется, что-то такое припоминаю… Но летом посетителей всегда больше, и все лица мелькают, сложно… Северус на миг прикрыл веки. Задавил вспышку раздражения на поток дежурного лепета — но всё равно перебил: — То есть не помнишь. Так? — Ну… да, наверное, — пожал плечами тот, — Но я не совсем понимаю, к чему этот… Северус шагнул ещё ближе, оставляя между ними лишь стойку. — Хорошо, — снова перехватил он, — А если допустить... что я тогда что-нибудь… сделал бы? Пригласил бы тебя куда-нибудь, например? Брови парня взлетели вверх. Пальцы, перебирающие бумаги, опустились на стойку. — В… смысле? — удивлённо переспросил он. Северус отключил последние нейроны — отвечающие за стыд, здравый смысл и самосохранение. Хотя, по-хорошему, у них не осталось шансов ещё после третьего «нахуй». — В прямом, — твёрже пояснил он, не отводя взгляда. — Подошёл бы. Спросил: «Во сколько заканчиваешь?» Предложил бы выпить кофе. Ну, я имею в виду, не здесь. А, скажем, где-нибудь... где он хотя бы отдалённо напоминает кофе. Парень приоткрыл губы. Закрыл. И снова открыл. — Я… — он провёл рукой по лицу, — Слушайте, я не… — Ты не понимаешь, к чему это. Ты не из «этих», и вообще тебя дома ждёт жена, — закончил за него Северус. — Я в курсе. И я не из «полиции нравов». Просто ответь. Гипотетически. Если бы я тогда сделал это — что бы ты сказал? И снова повисла тишина. Крайне выразительная. Кажется, слышно было как капли срываются с крана кофемашины, разбиваясь о металлический поддон. И как парень сглатывает слюну. — Ну… — он повёл плечами, — …не знаю. Наверное… посмотрел бы на тебя. Ну там… оценил. Он неловко усмехнулся и покачал головой. — В смысле… я же даже не знаю, сколько тебе тогда было лет. И… ты, кажется, странноватый был. Сидел, смотрел в окно и не пил кофе. Я думал… может быть, у тебя какие-то проблемы в жизни. Ну знаешь, мало ли. Северус нахмурился. — Мне было шестнадцать. И я пил кофе. — Да, по полтора часа одну чашку, — усмехнулся тот уже увереннее. — Я запомнил, потому что это было странно. Мне и самому наше не то чтобы нравится, но… зачем его тогда брать? У меня же выбора нет, я тут работаю. Тот развёл руками с лёгкой улыбкой. Северус нахмурился ещё сильнее. — Ты… — выдал он, приподняв бровь, — запомнил? — Ну… да? — ответил парень, окончательно откладывая бумаги в сторону. — В плане, когда ты сказал, я вспомнил. Лето, пару лет назад, да. Ты ещё говорил, что вроде не местный. Ну, я потом и подумал — уехал, раз перестал приходить. Северус кивнул. И промолчал. Внутренних инструкций не всплывало. Парень продолжал изучать его десяток секунд. Оценивающий взгляд скользил по лицу, задерживаясь на тёмных глазах и вечно сжатых губах. А затем выдохнул тише: — Слушай… я не знаю, чего ты тогда хотел. И чего сейчас хочешь. Но… если бы ты подошёл. Ну нормально, я имею в виду, — он неопределённо повёл запястьем. — Да, наверное, согласился бы. Не знаю, почему нет? — А сейчас? — вырвалось быстрее мысли. Парень приподнял бровь, а губы вновь дрогнули в беззлобной усмешке. — Сейчас…? — мягко повторил он. — Это такое… приглашение? — Я никуда тебя не приглашаю, — мгновенно отрезал Северус. — Я же сказал — «гипотетически». И мне не нужно, чтобы ты соглашался, я вообще не из… — «Этих»? — подхватил тот с явной иронией. — Ну-ну, я понял. И зачем тогда весь этот… допрос? Северус не знал, что на это ответить. А вот Римус Люпин в его голове — прекрасно знал. Чтоб его. Стоял там, в своём блядском фальшивом море и смотрел радужками неопределяемого цвета, полными наглой уверенности в собственной правоте. Сука. — Мне просто нужно было доказать, что я не… — прорвался было гриффиндорец прямо на язык. «Боюсь» — усилием воли продавилось обратно в горло. Парень ждал. Смотрел с откровенным любопытством и без тени дежурной вежливости. Всё те же тёмные пряди падали на карие глаза, руки сложились на груди. Обычный человек. Тот, за которым он месяцами следил — ради того, чтобы ничего с этим не делать. А может именно поэтому и следил. Северус оглядел его сверху вниз, впервые по-настоящему и не прячась. Прикрыл веки. Выдохнул. Нахуй, — заключили внутренности. — Мне нужно было доказать одному идиоту, что я ничего не боюсь, — закончил ровно, открывая глаза. — И кофе я не пил — потому что он дерьмовый. И место это — полная дыра. Так что... смени наконец работу, не позорься. Парень открыл было рот, чтобы что-то ответить — может, спросить про «идиота» или оскорблённо фыркнуть — но Северус уже достал палочку. — Обливиэйт, — тихо выдохнул он. Короткое движение — и чужие губы замерли на полпути к словам, а глаза подёрнулись мутной пеленой. Немного рискованно, но со стиранием последних десяти минут у магла о незнакомом человеке справился бы, вероятно, и второкурсник. А тем более — когда речь о десяти минутах личного ночного кошмара. Тот застыл секунд на тридцать, глядя в пустоту. Северус считал про себя. Двадцать пять… двадцать шесть… двадцать семь. Парень моргнул пару раз — и сознание прояснилось. Отлично. Без сюрпризов. — Да? — спросил он после, с былой вежливостью. — Вы... хотели что-нибудь ещё? Северус незаметно спрятал палочку в карман. — Нет. Развернулся и направился к двери. В спину вновь прилетело дежурное, отрепетированное тысячами повторений: — Приятного вечера, заходите ещё. — Не зайду, — устало бросил он под нос, не сдержавшись. — Что? — донеслось сзади. Северус замедлил шаг. Мельком посмотрел на дверь и слегка обернулся. — Ничего, — ответил он, — У вас табличка перевернулась. — О, спасибо, — проговорил парень, взглянув на зелёное «открыто», и шагнул к выходу из-за стойки. — Я поправлю. — Не нужно, — перехватил Северус. Он подошёл к двери, аккуратно перевернул табличку. Потёртое «Закрыто» снова направилось внутрь. Толкнул створку и вышел под дождь.

***

Он мог лишь смутно воскресить в памяти, как ноги принесли его сюда. Помнил, что после кофейни завернул в круглосуточный магазин на углу, сунул продавцу мятую купюру и забрал бутылку — дешёвый магловский виски, который Тобиас некогда глушил литрами. Пока не перешёл на что похуже. Северус выпил половину по дороге, не чувствуя вкуса — чтобы отключиться. Или наоборот. Теперь он стоял у свежего холмика и смотрел на временную табличку. Деревянная, с вырезанной надписью: «Тобиас Сайлас Снейп. 12.11.1934 – 28.02.1978». На венок. «От сына». Кладбищенская тишина, наполненная шумом мелкого дождя и глухим биением крови в ушах, обволакивала со всех сторон. Влажная земля поблёскивала в тусклом свете от дороги за ограждением, ряды соседних могильных плит уходили в темноту, ровные и равнодушные. Северус сделал глоток, не отрывая взгляда от таблички. Виски обжёг горло, растекаясь по пищеводу жидкими иглами. — Я всегда тебя ненавидел, — хрипло выдохнул он вслух спустя минут двадцать. — Жалкий. Ты. Урод. Тишина. Он взглянул на бутылку — уровень упал ниже половины. Сделал ещё глоток. — Что говоришь? — обратился к пустоте, склонив голову набок. — Зачем я тогда пришёл? О, я рад, что ты поинтересовался, Тобиас. Пальцы провели по горлышку, собирая капли дождя. Потом нащупали в кармане смятую пачку сигарет — осталось ещё штук пять. Достал одну, прикурил о подрагивающее пламя. Огонёк погас и дым скользнул внутрь, оплетая нитями лёгкие. — Ну... — хмыкнул он, выпуская облако в сторону могилы, — мы же так давно не общались. Решил исправить ситуацию. Никогда ведь не поздно, верно? Он подождал ответа. Его не последовало. Удивительно. — Ну вот и отлично, — заключил, кивнув самому себе. — Ты извини, что так припозднился. Я тут зашёл в одно место по пути. Ничего особенного. Кофейня в торговом квартале. Ты там наверняка не бывал, может, только мимо проходил — по дороге в ближайшую клоаку. Он приподнял бутылку, салютуя табличке. — Кофе там — редкостная дрянь. Тебе бы понравилось. Глоток и новая порция дыма зацарапали гортань. Выдохнул. — Но там работает один... парень. Ты бы его назвал… — он задумался, подбирая слово. — Да хер знает, как бы ты его назвал. Никак. Он, знаешь... из таких мужчин, которым нравятся другие мужчины. Они там целуются, влюбляются, дрочат друг другу… Всё, как у нормальных людей. Ещё глоток. — Нет, нет, ты не отворачивайся. — возразил в никуда и шагнул ближе к могиле, чуть не поскользнувшись на мокрой глине. — Мы же только начали разговаривать. Ну, знаешь, как отец с сыном. У нас ведь никогда не было таких душевных бесед. Наслаждайся моментом. Сигарета отсырела от дождя, и он бросил её в грязь. Затем зажмурился и провёл ладонью по лицу. Надавил на веки. В висках начинало слабо пульсировать, а морось смешивалась на губах с алкоголем. — А знаешь, что самое забавное, Тобиас? — продолжил тише. — Сегодня я подошёл к этому парню. Представляешь? Подошёл и спросил: «Если бы я тогда пригласил тебя куда-нибудь — что бы ты ответил?» А он сказал… «наверное, согласился бы, почему нет». Северус хрипло усмехнулся. — Согласился бы, сука. Целое лето я ходил в эту сраную лавку, пялился на него, а он… а он бы согласился. Невероятно, блядь, — он покачал головой. — А потом я стёр ему память. Потому что я ведь — твой сын. И единственное, чему ты меня научил — ничего с собой не делать, класть на других и заливаться посильнее. Он покачнул бутылкой, наблюдая, как мутноватая жидкость бьётся о стекло. — Вот — заливаюсь. Ты, небось, гордишься. Северус замолчал на несколько минут, собирая расползающиеся мысли. Достал новую сигарету и прикурил, вглядываясь в темноту между могил. Вдалеке за ограждением проехала редкая машина. И снова тело обняла тишина. — Знаешь, чего ты заслуживал? — спросил он вдруг, едва улавливая источник собственных слов. — Не этого. Не деревяшки с датами, не венка "от меня" и ямы, которую вырыли на пятый день наёмные рабочие. Ты должен был сейчас гнить в доме. На прожжённом диване, среди пустых бутылок и грязных тряпок. Чтобы соседи вызвали полицию через месяц, когда зловонный смрад добрался бы до улицы. Чтобы твоё полуразложившееся тело выносили в мешке, как мусор. Он затянулся вновь. Горло уже саднило от количества выкуренного, но виски смывало першение. — Я, знаешь, мог бы вообще не приезжать, — продолжил ровнее. — Твои дружки бы как-нибудь разобрались. Ты же предусмотрительно даже место себе на кладбище купил, параноик ебучий. Но я приехал. А знаешь почему? — взгляд вернулся к вырезанной надписи. — Чтобы удостовериться, что ты действительно сдох. Чтобы своими глазами увидеть, как твоё тело закапывают в землю. И потом, когда станет херово мне, я мог вспомнить: его нет. И не будет. Никогда. Северус перевёл вес с одной ноги на другу. Голову повело, и ступня подкосилась — вторая сигарета выпала из ослабших пальцев и потухла, утонув в луже. — Интересно, ты вообще хоть что-нибудь чувствовал? — бросил он, восстановив равновесие. — Когда видел, что мать теряет рассудок? Когда бил меня? Когда подыхал в подвале того затхлого паба? — губы скривились. — Или у тебя уже всё происходило на автомате: поспать, выжрать пару бутылок, заработать пару грошей между делом — и по новой? Тишина. — Что? — переспросил он, нахмурившись. — Хочешь, чтобы я ушёл? На несколько секунд замолчал. Достал ещё одну сигарету. Подкурил. — А хуй тебе. Я ещё не закончил. Виски вновь скатилось по пищеводу. — Так вот, — продолжил с неестественной усмешкой, — ты, может, хочешь спросить, зачем я рассказал твоему трупу про этого из кофейни, за которым я несколько месяцев следил, как последний извращенец. Он выжидающе приподнял бровь. — Да ладно, я знаю, что тебе интересно. Пожал плечами. — А затем, что есть другой, — невозмутимо пояснил после. — В Хогвартсе. Ой, извиняюсь, «в школе для мудаков, которые считают себя лучше всех». Римус Люпин. Ты, наверное, назвал бы его… — он пощёлкал пальцами, пытаясь представить голос отца, — бесхребетной мямлей, или что-то вроде того. Ну знаешь, такой, неперевариваемый святой. Гриффиндорец, староста и любимчик профессоров, вечно прикрывающий задницы своих дружков-дегенератов. Поттера там, Блэка... Но, впрочем, неважно, я всё равно тебе ни черта не рассказывал. Он ещё оборотень, к слову, — добавил невзначай. — Да, я знаю, можешь не спрашивать. И отмахнулся рукой с бутылкой, зажатой между пальцами. — Я его ненавидел, — продолжил твёрже. — Не так, как тебя, конечно, но всё же. Ох, блядь, как же я его ненавидел. Тебе бы это тоже понравилось. Но потом… потом случилось многое, что твой ограниченный мозг всё равно не осознает, так что… Северус вновь замолчал, глядя в пустоту. Затянулся последний раз, бросил недокуренную сигарету в грязь и сам растоптал её. — А несколько дней назад он затащил меня в своё воспоминание. В море, — хмыкнул он. — Море, Тобиас. Ты там бывал? Я вот нет. Оно было не совсем настоящее... но это не важно. Важно другое. Так вот, мы зашли в это фальшивое море. Я не хотел, но… Он замолчал, посмотрев на табличку в упор. — Хотя нет... пошёл нахер. Хотел, — отрезал после. — И... мы оказались в воде. Тёплой. Почти голые, а затем... он прикоснулся ко мне. По-настоящему. На несколько секунд взгляд затуманился, провалившись в самого себя. И вынырнул вновь. — Я его остановил, можешь гордиться. Но знаешь что? Мне это понравилось. Настолько, что я, блядь, чуть не задохнулся. И я хотел, чтобы он опустился ниже. Чтобы продолжал. Чтобы это всё... Слова сбились, захлёбываясь под натиском накатывающих мыслей. Он глотнул виски ещё раз. А затем поднял глаза к небу и с едкой весёлостью усмехнулся. — У меня встал, если тебе так понятнее, — развёл он руками, едва не выронив бутылку. — Чёрт... да я даже не уверен, что у меня не встанет прямо сейчас. На твоей ебанной могиле, если я продолжу вспоминать об этом гриффиндорском идиоте. Ну член, я имею в виду. У тебя, Тобиас, он, полагаю, тоже был, хотя… — он поморщился, — я бы всё же поставил на обратное. Он замолчал и качнул головой, возвращая ускользающий поток сознания. — В общем, мне бы не хотелось тебя обманывать и оставлять разлагаться в неведении. И главное не подумай — не то чтобы это какое-то удивительное событие или помрачение. У меня и раньше вставал на мужиков. Ну, когда ты ещё был жив. На этого... — он невнятно взмахнул рукой, — придурка из кофейни. Но я просто… делал вид, что это ничего не значит. Физиология, возраст и… прочее. Но вот. Теперь решил поделиться. Ну, как и положено сыну с отцом. Он опустил голову, опёрся ладонью о холодный камень соседнего памятника, чтобы не потерять равновесие, и наклонился ближе к табличке. — Ты ведь всегда считал, что со мной что-то не так, да? — спросил он тише. — Что я не такой, как надо. Слишком странный и нелюдимый. Бесполезный — потому что на такого убогого выродка даже не взглянет никто. И я не передам дальше твои бесценные, уродские магловские гены. Не кончу в какую-нибудь несчастную отчаявшуюся девицу, чтобы потом изводить её и "наследника" твоего жалкого имени. Уголки губ дрогнули. — Ну что ж. Поздравляю. Ты оказался прав. Вырастил не только волшебного ублюдка. Вырастил мерзкого извращенца, у которого стоит на оборотня. Впечатляющее достижение — отличный повод отпраздновать. Он приподнял бутылку в немом тосте и сделал долгий, жадный глоток, оставив на дне мутную четверть. Затем с силой воткнул стекло в размокшую землю у таблички. Бутылка вошла легко, почти до половины, возвышаясь кривым памятником. — Вот, держи. Только не увлекайся. Хотя… теперь уже без разницы, так? Северус выпрямился, пошатнувшись. Взгляд скользнул по дате рождения. По дате смерти и надписи «От сына». По мокрой древесине. — Покойся с миром, «Тоби», — произнёс он спокойно. — Уёбок. Развернулся и пошёл прочь. Ноги вязли в грязи, пальто уже промокло насквозь и тянуло плечи вниз, мир перед глазами расплывался — но это лишь упрощало задачу. Он знал, что отключится быстро, едва доберётся до кровати. И это было хорошо — подъём предстоит ранний. С адски больной головой. С привкусом моральной смерти во рту. И, вероятно, с парой выкуренных сигарет ещё до полудня — чтобы не начать думать. Хотя бы до вечера.

***

Библиотека к вечеру вымерла. До ужина внутри ещё кипела жизнь — младшекурсники лихорадочно строчили эссе, старшие переговаривались вполголоса над развёрнутыми конспектами, а мадам Пинс курсировала между столами, готовая снимать баллы за любой необдуманный шорох. Но к восьми большинство разбрелось по гостиным. Шёпот стих, скамьи перестали скрипеть, и зал опустел, оставив лишь тех, кто действительно всегда усердно учился… и самых отчаявшихся. Римус относил себя ко второй категории. Он сидел за своим столом у окна, вглядываясь в сгустившиеся над замком сумерки. Тяжелый том — «Ментальные структуры и их деконструкция: исследование магических когнитивных барьеров» — покоился в руках. Название многообещающее, а содержание — путаное. Как и мысли после трёх — и это если не считать предыдущие — бессонных ночей. Он переворачивал страницы по инерции, не запоминая ни строчки. Всё равно это сейчас было бесполезно. Едва ли Снейп согласится на очередную «прогулку» после случившегося. Если вообще вернётся. Прошло три дня с тех пор, как тот получил письмо, побледнел до синевы и вышел из Большого зала, так и не доев несчастную овсянку. Несколько учебных дней, как его не было ни в коридорах, ни на ЗОТИ, ни за слизеринским столом. И около восьмидесяти часов — как Римус продолжал сходить с ума. В первые тридцать он старательно убеждал себя, что всё в порядке. У людей бывают семейные обстоятельства. Срочные дела. Нежелание видеть мир, спрятавшись под кровать. Дальше — гипотеза об отчислении слизеринца уже стала казаться подозрительно стройной и логичной. Спросить было некого. Выяснить самому — неоткуда. Нет, теоретически, конечно, можно было бы подойти к Розье после ЗОТИ и с максимально невозмутимым видом поинтересоваться: «Слушай, а ты не знаешь, куда пропал Снейп?» А когда тот приподнимет брови, ответить: «Да я просто влюбился в него, вот и волнуюсь, не случилось ли чего». И наслаждаться выражением лица напротив. Секунд пять — до неминуемого сокращения популяции гриффиндора на одну особь. Мерлин… Пальцы перевернули очередную плотную страницу, царапающую подушечки. Вскоре две хаффлпафки за соседним столом собрали свои конспекты, тихо обсуждая грядущий тест по трансфигурации. На другом конце зала несколько первокурсников с Гриффиндора — Генри и его друзья — окончательно забыли о предназначении библиотеки и перешли на слишком оживлённые разговоры. Мадам Пинс выплыла из-за стеллажа, наградила их громким шиканьем и сняла десять баллов с каждого. Мальчишки мгновенно потупили головы и быстро ретировались. Молодцы. Хоть кто-то на факультете сохранял способность здраво оценивать ситуацию. А Римус… Римус продолжал сидеть. Взгляд снова и снова скользил от входа к дальнему столу — словно слизеринец мог внезапно материализоваться уже там, миновав стены. Внутреннее внимание то и дело прислушивалось к мосту. И… ничего не улавливало. Он вздохнул и уронил лоб на ладонь. Глаза ныли от чтения — вернее, от бессмысленного утыкания в страницы, которых он толком и не различал. Спина затекла, шея выла от неподвижности, а деревянная скамья давно превратилась в орудие пытки. Надо было идти в гостиную. Джеймс с Лили наверняка уже сочинили очередной гениальный план по «скромному» украшению башни к его дню рождения. Сириус будет подначивать, Питер — поддакивать. Римус — улыбаться. Идиллия. Но тело не двигалось с места. Потому что уйти отсюда значило признать, что ждать больше нечего. Что Северус никогда не явится даже в негласное пространство "случайных" пассивно-агрессивных взглядов, и всё закончилось, не успев начаться — в лучших традициях его личной жизни. Он вновь посмотрел на сгустившуюся тьму за окнами. Считал до ста, уговаривая себя подняться. Потом до тысячи. Сбился где-то на тысяче шестистах пятнадцати — и мозг решил, что унижение должно иметь предел. Римус снова уткнулся в книгу. Ещё минут двадцать спорил с собой — а затем ощутил. Смещение. В черепе. Тонкое — но совершенно отчётливое. И явно целенаправленное. В последние месяцы за плотными стенами Снейпа едва ли удавалось уловить даже глухие отголоски присутствия. Разве что, если находиться в нескольких метрах от источника. Но сейчас слизеринец, очевидно, позволил — или старательно прислушивался сам, невольно оставляя следы. И Римус их уловил. Дыхание замедлилось, опасаясь спугнуть импульс. Глаза вцепились в столешницу. Брови сдвинулись к переносице. Миг — и он мог сказать наверняка: сейчас дверь в библиотеку откроется. Створка мягко скрипнула. Он невольно повернул голову. На пороге появилась тёмная фигура. Замедлилась на секунду, окидывая взглядом полупустой зал, и направилась вглубь, даже не задержавшись на Римусе. Северус выглядел… помято. Буквально. Бледнее прежнего — если это вообще возможно. И уставшим. Очень. Тени залегли под глазами, а мантия сидела небрежно, будто он накинул её второпях. Но в остальном — ничего примечательного. По крайней мере, ничего непоправимого. Уже неплохо. Тот прошёл мимо, не замедлив шага у его стола, и направился к дальним стеллажам, откуда обычно брал фолианты. Римус опустил голову. Пульс участился настолько, что, казалось, мадам Пинс вот-вот выскочит из-за стойки — где теперь сосредоточенно разбирала отложенные за день учениками книги — и снимет баллы за нарушение режима тишины лично с него. Северус здесь. Живой и целый. Не отчислился. И даже не посмотрел. Ну конечно. Внимание приклеилось к ряду полок, за которыми исчез слизеринец. Сейчас тот возьмёт книги. Пройдёт обратно. Сядет за свой стол. И можно будет притвориться, что последних нескольких дней не существовало. Секунды тянулись — тот не появлялся. Римус сидел. Сидел. Сидел. Сидел. И понял, что если просидит ещё минуту, начнёт машинально вырывать страницы одну за другой. Он осторожно закрыл том и поднялся. Скользнул взглядом по залу — убедиться, что никто не проявляет подозрительного интереса. Пара-тройка силуэтов ещё продолжали заниматься, погружённые в свои книги, но никому не было до него дела. Отлично. Ему до них тоже. Ноги направились к цели, отработанным неторопливо-торопливым шагом. Он завернул в нужный отдел — пусто. Снейп прошёл дальше. — От тебя скрывается, — лениво заметил внутренний голос. — Задумайся. Римус не задумался. Но и спорить с ним пока не рискнул. Миновал ещё рядов шесть — ближе к запретной секции, куда обычно никто не совался без повода. И наконец, в полумраке между высокими стеллажами, увидел его. Слизеринец стоял прямо по центру прохода. И смотрел прямо на него. Книг в руках не было. Римус резко остановился, по инерции едва не споткнувшись. В горле мгновенно образовалась бескрайняя, неловкая пустыня. — Кхм… — прокашлялся он, не вполне понимая, как ведут себя «нормальные люди» в подобных ситуациях. — Эм… привет? Северус кивнул. Один раз. Тёмные колодцы глаз не дрогнули. Как и губы. Секунду. Две. Три. Пять. Римус перенёс вес с одной ноги на другую, пока в голове привычно рождались — и тут же умирали — все возможные варианты идиотских реплик. Спросить, как дела? — проходили. Про письмо? — это не твоё дело, Люпин. Я скучал? — ну разумеется, почему бы сразу не лечь и не умереть. — О, спроси, как прошла пересадка мозга! — задорно подкинул комедиант из глубины. И Римус непроизвольно качнул головой, затыкая его. Выдохнул. — Я, в общем… вроде как хотел спросить: всё в порядке? — он повёл плечами с неловкой усмешкой. — Ты просто не появлялся несколько дней. Я уже подумал, что ты… — Люпин, — хрипловато оборвал Снейп, на мгновение прикрывая веки. — Заткнись. Римус осёкся на полуслове. Брови взлетели вверх, а в груди тут же начал набухать знакомый ком праведного негодования. — Знаешь что, — выплюнул язык раньше, чем мозг успел вмешаться, — а не пойти бы тебе… Но закончить ему не дали. Снейп шагнул вперёд. Одно движение — без предупреждения, сигнального выстрела или права на милосердное отступление. Римус даже отшатнуться не успел: лопатки врезались в жёсткие полки стеллажа. Дерево больно упёрлось под рёбра, книги за спиной покачнулись, и с обложек осыпалась пепельная пыль, медленно зависнув в узком пространстве между ними. А потом Северус его поцеловал. Грубо, рвано. И зло. Губы, сухие и обветренные, с горьковатым привкусом табака, впились в его собственные безо всякой моральной подготовки. В них не было нежности, не было опыта — и вообще намёка на то, что слизеринец когда-либо делал подобное раньше. Все клетки оцепенели. Мысли оборвались в тот же миг. Мозг отключился. Веки упали сами, оставив только ощущения в теле. И тело, повинуясь немыслимым доселе инстинктам, внезапно знало, что делать. Сбившийся выдох — или вдох — сорвался с губ, смешиваясь с чужим дыханием. По позвоночнику, от затылка до копчика, рассыпались горячие, колкие искры. Руки невольно поднялись, оплетая пальцами шею слизеринца сзади и притягивая ближе. Но та не поддалась. Пульс на сонной артерии Снейпа колотился с бешеной силой. Его горячий выдох обжёг щёки и скулы Римуса, волнами растекаясь по нервным окончаниям дальше. Одна рука слизеринца скользнула выше и сомкнулась на его горле — не до боли, но с ощутимым давлением на кадыке. Другая упёрлась в полку рядом с головой, контролируя дистанцию. Пальцы Северуса дрожали — мелкой и неровной дрожью, которую тот явно пытался задавить. И не мог. Губы двинулись увереннее. Всё так же неумело, но жадно и требовательно. Словно хозяин, не зная, как правильно, вкладывал в них всё, что у него было. И тогда внутри, на зыбкой границе собственного тела и резонанса сознаний, ожило другое. Мост. Не словами, но жёсткой, раскалывающей восприятие волной. Эмоции нахлынули хаотично и почти невыносимо. Тяжёлый, яростный ужас, ломающий рёбра изнутри. Глухое отчаянье, как удары об обнажённые, истерзанные стенки. И обжигающая злость — на Римуса, на себя и весь мир вокруг, что сделал происходящее таким. И на самом дне, внутри всех переплетённых, пульсирующих, кровоточащих нитей — нечто острое и невозможно голодное, бесконечно задавленное, тянущееся к источнику света на поверхности... Но захлебывающееся по пути. Всё оставалось под контролем. Придавлено и стиснуто на последних границах. Северус не позволял себе утонуть до конца — он топил Римуса. Выплёскивал в связь с ослепляющим безумием: вот смотри. Смотри, блядь! И не смей потом говорить, что я испугался. И Римус тонул. Нещадно и, кажется, безвозвратно. Тихий стон сорвался в поцелуй, в чужие губы, не силах задержаться в горле. Мышцы разгорались и плавились, спазмом сжимаясь в тугие узлы. Кровь запульсировала в висках, в паху, на кончиках пальцев, беспомощно застывших на шее слизеринца. Хотелось зарыться в чёрные волосы, притянуть ближе и углубить поцелуй, сделав его правильным. Медленным. Осознанным. Настоящим. Хотелось зачерпнуть чужой голод из глубины, продрав сквозь все последние барьеры. Оголить на ветру всё бесконечное, густое, разрывающее одиночество — так мучительно, до боли отзывающееся в нём самом. Он попытался. Слегка наклонил голову, приоткрыл рот, следом прикусив нижнюю губу Северуса — приглашая и умоляя одновременно. Язык скользнул по чужой губе — потрескавшейся и солоноватой — с мягкой, но настойчивой требовательностью продвигаясь внутрь. На миг, подобный вечности, сжатые зубы слизеринца расслабились, обещая ответ. Кончик языка переплёлся с собственным, влажным и разгоряченным, языком Римуса. По бёдрам пробежала новая волна дрожи. Колени подгибались, и казалось, если бы не стеллаж за спиной и ладонь, удерживающая горло, он бы попросту сполз вниз, прямо на пыльный пол. Сознание полностью потеряло ориентацию в пространстве: остались только жар, давление чужих пальцев на кадыке и оглушительный ментальный набат, рвущийся по мосту, что никогда не прозвенел бы вслух... ...и в следующий миг слизеринец отстранился. Обжигающее дыхание отдалилось. Рука исчезла с горла. Пальцы, только что сжимавшие кожу до пульса в висках, разжались, открывая её прохладному полумраку библиотеки. Римус сглотнул, медленно разлепив потяжелевшие веки. Северус стоял близко, всё ещё опираясь на стеллаж второй рукой. Смотрел прямо. Расширенные колодцы медленно приходили в себя, остывая от раскалывающего их безумия, что хозяин так яростно вливал в чужую голову. На обветренных губах теперь блестела влага. Мантия съехала на одно плечо, а верхняя пуговица рубашки выскочила из петли, приоткрыв бледный изгиб ключицы. Чёрные пряди сбились, упав на лицо. Он моргнул. Сглотнул вслед за Римусом. Моргнул ещё раз. — Я... — произнёс вдруг осипшим голосом, — уезжал на похороны. У меня отец умер. Затем опустил ресницы, скользнув взглядом по тёмным корешкам. Секунда — и он оттолкнулся от стеллажа. Развернулся и быстрым шагом исчез за поворотом, растворясь в полумраке между рядами. Шаги стихли почти сразу, поглощённые тишиной безжизненного закутка библиотеки. Римус остался стоять, прижатый спиной к книгам. Пыль всё ещё кружилась в воздухе, оседая на ослабшие плечи. Губы горели. В паху пульсировало так, что хотелось застонать в голос. Колени дрожали. На языке тлел привкус табака.