Там, где мост перекинут верно

— Что ты хочешь сделать? — голос Амелии сорвался на изумлённый полушёпот. Она давно перестала писать и теперь смотрела на него в упор, вскинув брови. — Нет… Ты ведь не всерьёз, Римус. — Наконец-то! Спасибо, разумный человек, — эхом поддакнул внутренний голос с почти усталым злорадством. — Ты не серьёзно, Римус! Но Римус говорил серьёзно. К сожалению. Они сидели в библиотеке у дальнего окна, где осенью обычно занимались нумерологией. Перед Амелией лежали пергаменты с аккуратными столбцами вычислений, словно с тех пор ничего и не менялось; пометки на полях шли ровной, уверенной линией. Перо она отложила минут пять назад — и не из вежливости. Мартовское солнце клонилось к закату, медленно скрываясь за линией Запретного леса. Последние лучи, стекая по витражу с гарпией, ложились золотистыми пятнами на пол, смешиваясь с неровными тенями от стеллажей. За соседними рядами несколько учеников корпели над книгами, шурша страницами — но, кажется, не обращали на их приглушённую беседу никакого внимания. По крайней мере — пока. — Амелия, я понимаю, как это звучит. И я не должен тебя… — он запнулся, чувствуя, как слова беспомощно натыкаются друг на друга. Взгляд уткнулся в строки её расчётов. Похоже, та прекрасно справлялась и без их занятий — всё, кажется, было выверено правильно. В отличие от всего, что вывалил на стол он. — Но мне… мне больше не к кому обратиться, — выдохнул тише. Амелия покачала головой и растерянно провела ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице. — Римус, я… — она замолчала, похоже, тщетно пытаясь осмыслить гениальный «план» и подобрать приличные для него формулировки. — Они ведь твои друзья. И всё это… Это безумие. И я… Она не договорила, но он и так понял. Ответ был очевиден заранее — а попытка облечь его в более щадящую форму лишь подчёркивала безнадёжность надежд. И если бы он мог — он бы согласился. Закрыл тему, отступил бы, принял то, что давно решено за него. Вернулся бы в гостиную, занял своё место в углу — и дал бы им делать всё, что они придумали. А дальше — через два дня — осталось бы только прожить вечер. Выдержать. От начала до конца, не принимая ни одного решения самостоятельно. В сущности, это не требовало от него ничего нового. И если бы он не пытался всю неделю тщетно переубедить самого себя — согласился бы. Если бы, сидя в гостиной, в Большом зале, на занятиях, не слушал, как они вполголоса обсуждают «его» праздник, с воодушевлением, не терпящим отказа — согласился бы. Если бы не ловил себя на том, что каждый раз мысленно отступает на пять шагов — и тут же возвращается обратно. Снова. И снова. И каждый раз — с тем же исходом. Он бы согласился. Честно. Но он не мог. — Я знаю, — глухо перехватил он, не давая ей закончить. — Но мне… мне нужно быть в другом месте. Понимаешь? Амелия опустила руку от лица, прищурившись. — «Нужно»? — переспросила она с горьким недоумением. — Римус, ты говоришь так, будто у тебя нет выбора. Это ненормально. Римус криво усмехнулся. — Ну… так и есть, — повёл он плечами. Она ещё несколько секунд неверяще смотрела на него, точно надеялась, что он сейчас отыграет назад, признавшись, что шутит. Не отыграл. — И ты хочешь, чтобы я… — резче выдохнула она, в очередной раз не закончив фразу. — Это же… это… — Это всего на один вечер, — мягко перебил он, стараясь удержать голос уверенным. — И Сириус проверял зелье, оно безопасно. Я бы не стал подвергать… — Римус, — оборвала Амелия острым полушёпотом, наклоняясь ближе. — Это не просто «один вечер». Она мельком огляделась — на соседние столы, задержав взгляд на паре студентов, которые, к счастью, были заняты своими записями — и вернулась к нему. — Это, прости Мерлин, твой день рождения, — добавила тише. — Как ты вообще себе это представляешь? Как он себе это представлял? Хороший вопрос. Кхм. Смутно… Он опустил взгляд на край стола и провёл пальцем по шероховатой кромке, пытаясь сформулировать внятный ответ. Картинки не складывалось. Она вспыхивала обрывками — рождаясь и рассыпаясь мозаикой из одного упрямого, нелепого желания. И человека, который не станет хлопать по плечу, говорить правильные слова, желать «всего самого наилучшего» — и, скорее всего, даже не знает, какое послезавтра число. И слава Мерлину. Очередной «План» был идиотским. Без оговорок. Однозначно. И по всем фронтам. Как, впрочем, и большинство его решений в этом году. Но это его, как водится — не остановило. — Да, это мой день рождения, — честно выдохнул он наконец, пожав плечами. — Но там будет больше тридцати человек. Я всё равно сижу где-нибудь сбоку, с бокалом в тёмном углу. Да по-хорошему, я там меньше всего нужен уже через час после начала. Амелия изумлённо моргнула. Несколько раз. — Да что значит «меньше всего нужен»?! — кажется, на грани срыва возразила она. — Ты именинник! И ты… ты вообще понимаешь, чем это может закончиться? — Понимаю, — выдавил он сухо. Он не понимал. Воображение рисовало с десяток вариантов. Прожигающими мозг, яркими красками — и каждый следующий был изощрённее, нелепее и кровавее предыдущего. Ну… как обычно. Амелия опустила взгляд и с нервной растерянностью провела пальцем по брови. — А он… — начала она, не уточняя имени. — Он понимает? Твою мать... Ну… если бы «он» знал. Про день рождения. Про этот разговор. Про очередную идиотскую идею. Про то, насколько расплавил Римусу мозги неделю назад, прибив его лопатками к жёстким полкам библиотеки… всего… метрах в тридцати от этого стола. И если бы потом не избегал его с завидным мастерством — не оставляя ни малейшего пространства для выдоха безумия, расколовшего разум. Тогда… было бы что ответить. Ответить было нечего. — Нет, — выдохнул он, не в силах солгать. — Он не знает. Но я… я скажу ему, когда всё… — Римус!! — резко перебила Амелия, уже почти не заботясь о том, что их могут услышать. Она тут же спохватилась, бросила короткий взгляд в сторону и поймала недовольную гримасу у девчонки за соседним столом. Виновато кивнула и снова наклонилась ближе. — Ты, блин, серьёзно?! — прошептала она. — Что значит «не знает»? Тогда это ещё хуже! Он осёкся, отрываясь от ровных таблиц на её пергаменте. Задержал взгляд на карих радужках, искрящихся последними лучами мартовского солнца, на растерянно нахмуренных бровях и тонких пальцах с неизменным гранатовым колечком, нервно перебирающих край страницы. Задержал — и осознал… какая же он скотина. Не то чтобы это стало открытием — он знал это ещё до того, как сел за её стол. Знал, что не имеет права просить её об этом. Знал, что объяснить всё до конца не сможет — даже самому себе. И всё равно выкатил всё как на духу. Скотина. А воспалённый мозг — не в силах справиться с невозможной реальностью — похоже, в очередной раз решил подкинуть лопату для собственной могилы. Блеск. — Ладно, я… — пробормотал он, отводя взгляд, и медленно начал подниматься. — Ты права. Прости, я придумаю что-нибудь ещё. Скамья под ним тихо скрипнула. Он уже выпрямился, сделав небольшой шаг, когда она вдруг снова заговорила: — Подожди, — раздалось полушёпотом за спиной. — А Сириус… Сириус правда всё проверил? Римус замедлился, пытаясь понять, спрашивает ли она всерьёз или просто оттягивает момент отказа. Обернулся, с отвратительно замершим сердцем — Амелия не поднимала глаз. Смотрела на потёртую древесину. — Ну… он вчера выпил при мне один из пузырьков, — медленно кивнул он. — И до сих пор жив, так что… Та нахмурилась. Секунд на десять карие радужки скользнули к окну, где меж лучей весеннего солнца тускло отражался зал. Ресницы опустились. — И как мне…? — неуверенно начала она, открывая веки. — В смысле… если кто-нибудь про меня спросит? Римус осторожно повернулся обратно всем корпусом. И, стараясь не показать дрожь сомнений, качнул головой. — Ну… людей будет много, — тихо ответил он. — Не думаю, что кто-нибудь удивится. Мало ли. Разговорилась с кем-нибудь в комнате или… ушла отдохнуть. Амелия молчала. Секунду. Десять. Двадцать. Тридцать. Казалось, та ждёт, пока он сам вежливо отступит, мягко заключив «ладно, неважно» — и тема схлопнется сама собой. Но потом подняла голову. — Это плохая идея, Римус, — заключила твёрже, без тени сомнений. — Я знаю, — ответил он тем же тоном. — Очень плохая. — Да, — согласился он. Она пристально вглядывалась в его лицо, будто надеялась отыскать там благоразумие, здравый смысл и хоть каплю неуверенности. Их там не было. — И ты всё равно хочешь это сделать? В голове мгновенно пронеслось: «Нет»; «Прости, я перегнул».; «Забудь, пожалуйста». Слова без усилия складывались в аккуратные, правильные фразы, которые нужно произнести. Он видел, как это прозвучало бы: она кивнула бы, вернулась к таблицам, и жизнь пошла бы своим чередом. А он — своим. Прокручивать диалог в тёмной комнате, с невыносимой тягой отмотать время назад и ответить иначе. И с пустым пониманием: всё сделано верно. Определённо верно — но не для него. Он перевёл дыхание... — Да, — выдохнул ровно. — Хочу. Но, глядя ей прямо в глаза, залитые оранжевыми бликами, честно добавил: — Но я могу найти другой способ. Правда. И ты не обязана соглашаться, я просто… Я не знал, к кому ещё могу пойти. Амелия задумалась. Провела кончиками ногтей по пергаменту, царапнув чернильный росчерк на полях. Глаза скользнули по цифрам — вероятно, пытаясь хоть на секунду отгородиться от всего, что он на неё высыпал. Но затем та выпрямилась, приподняв подбородок: — Ты будешь должен мне до конца жизни, — заключила та с ощутимой, срезающей углы, иронией. Он слабо улыбнулся. — Хорошо. — И если понадобится, — добавила, изогнув бровь, — будешь, как хочешь, искать способ проникнуть в Хогвартс в следующем году, чтобы сдать за меня нумерологию. — Договорились, — кивнул он с мягкой, виноватой усмешкой. — Трансфигурацию можем добавить комплектом. Уголки её губ дрогнули в ответ. Миг тишины — в котором оба могли передумать. Не передумали. — Мерлин… — едва слышно пробормотала Амелия, уронив лоб на ладонь.

***

Северус спускался по лестнице с третьего этажа. И считал ступени. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Семь. Семь ступеней до следующей площадки. Семь — уродское число. Простое и неделимое, но с какого-то хера отмеряющее всё подряд. Дни в неделях; смертные грехи; цвета радуги; дни творения мира; семь нот; семь лет в Хогвартсе. Кто это придумал? Маг-нумеролог, обобщающий символизм, или сборище идиотов, помешанных на магии чисел? Он не знал. Дальше — ещё десять. До развилки, где вечно тянет сквозняком, а коридоры уходят в сторону подземелий. Десять — тоже уродское. Потому что делимое. Делится на два, получается пять. Пять — количество пальцев на руке, которой он сейчас с превеликим удовольствием кого-нибудь придушил бы. Например — одного из идиотов, помешанных на магии чисел. Или себя. Обычно он не обращал на ступени внимания. Обычно он шёл и думал о занятиях, о зельях, о формулах, которые не даются. О том, как было бы чудесно, если бы Поттер с Блэком свернули себе на этой лестнице шею — по отдельности, чтобы не создавать пробку. Сейчас он тоже думал. О том, что Люпин снова не явился на ужин. Как и вчера. И за два дня до этого. В среду — день, когда он только начал ненавидеть дни недели. Сегодня — пятница. Пять. Пятница. Последний месяц по пятницам они с Люпином неизменно встречались на мосту. Удобный день: занятия кончаются раньше, впереди целых два выходных, можно не думать о раннем подъёме — если бы бессонница, конечно, кого-либо волновала. Можно стоять, смотреть на серебристую воду и делать вид, что разговор не имеет значения. Что сама встреча — чистая случайность. Ну почти. В этот раз они не договаривались. Они, если точнее, вообще больше ни о чём не договаривались. Видимо, потому что стало неясно — о чём, блядь, договариваться. Когда всё уже сделано. Когда в полупустой библиотеке ты вжимаешь ненавистного некогда гриффиндорца в стеллаж и не оставляешь себе ни малейшего выбора. Когда после этого хочется содрать с себя кожу — за то, что сделал. И одновременно — за то, что не сделал раньше. И когда этот самый гриффиндорец, последние полгода методично вгрызающийся в твою жизнь, цепляясь за каждый повод, — вдруг исчезает. Сразу следом за издохшим сопротивлением другой стороны. Чудо, блядь. Не иначе. Северус миновал разворот и спустился ниже. Сквозняк привычно дёрнул полы мантии — он машинально прижал ткань к телу, не сбавляя шага. Навстречу поднимались люди. Третьекурсница-слизеринка с переполненной сумкой, видимо, направляющаяся в библиотеку под закрытие — явная истерика за два с лишним месяца до экзаменов; пара хаффлпаффцев, спорящих о квиддиче вполголоса — один с наивной серьёзностью доказывал, что «в этом году у них есть шанс». Северус скользнул по ним взглядом и снова уставился в ступени. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Неделя. С нарушения всех законов мироздания в библиотеке прошла ровно неделя. Семь дней. Сто шестьдесят восемь часов. Десять тысяч восемьдесят минут. Он не считал. Разумеется, нет. Просто у него хорошая память на цифры. И на всё остальное — к сожалению, тоже. Неделя, в течение которой он успел проклясть каждую секунду — от первого касания, до того, как дверь библиотеки за спиной захлопнулась с оглушительным, как показалось, треском. Неделя, как он убеждал себя, что самоубийство — не вариант. Хотя бы потому что Поттер с Блэком слишком обрадуются. Неделя, за которую Люпин… исчез. Пуф! — и испарился. Сделал ровно то, чего — если уж быть честным до конца — от него и следовало ожидать: выиграл партию, которую, свихнувшись, вёл последние месяцы, и тихо сбежал с доски. Оставив здравомыслящие фигуры валяться. Как неожиданно. Сука. Люпин не искал встреч. Не напрашивался на душевные разговоры. Даже в Большом зале — если соблаговолял явиться — умудрялся не бросать в его сторону многозначительных взглядов. Наверное. Северус не проверял. Он с этим положением дел не спорил. По крайней мере — вслух. И уж точно не с Люпином. В конце концов, зачем волновать человека? Тот в последнее время, судя по всему, был очень занят. Какими-то своими делами, о которых, разумеется, не считал нужным распространяться. Полнолуние было пять дней назад — а тот до сих пор пропускал приёмы пищи. Не шатался праздно по коридорам. Реже появлялся в библиотеке, где раньше торчал часами почти ежедневно. Как и Поттер с Блэком, впрочем. Вся честная компания то и дело испарялась с горизонта, оставляя пустой прогал на скамье за гриффиндорским столом — выедающий сетчатку глаз случайного наблюдателя. Не то чтобы Северус замечал. Его это не раздражало. Конечно, нет — с чего бы это? Восемь. Девять. Десять... Ступени закончились. Суки. ……Ладно. Может быть. Может быть, это слегка и… раздражало. Но исключительно потому, что Люпин исчез первым — не дав ему возможности сделать это самому. Вопрос уязвлённого тактического превосходства, не более. Бегать за гриффиндорцем? Выяснять, куда тот пропадает и с кем? Грызть себя мыслями о том, что за неделю Люпин мог передумать всё, что только можно было передумать — и прийти к очевидному выводу: оно того не стоило? Нет. Потому что оно и не стоило. Северус не ждал — и уж тем более не желал — никакой другой реакции. Он просто взял. И сделал. То, к чему его методично подталкивали. Обстоятельства, случайности и собственные выжженные нервы. Перешёл черту — и всё. И прекрасно. Если после этого у гриффиндорца наконец встали на место мозги — тем лучше. Он вообще сделал это для себя. Потому что хотел. Потому что больше не было сил притворяться, что не хочет. Потому что мог. Он доказал себе, что ничего не боится. Он — молодец. Точка. Северус спустился на площадку и остановился у развилки. Сквозняк снова дёрнул полы мантии; он сунул руки в карманы — и наткнулся пальцами на пустой флакон из-под успокоительного. Который… забыл выбросить три дня назад. ……пиздец. Плечи сами легли на холодный камень, и он позволил себе выдохнуть. Вокруг было пусто: факелы горели через один, блики ложились подрагивающими пятнами, не разрываясь тенями живых силуэтов. Хорошо. Он прикрыл глаза всего на мгновение… И под веки тут же проскочило: горячее дыхание, чужие пальцы, вцепившиеся в шею, сдавленный, почти испуганный стон… Северус резко выдохнул и оттолкнулся от стены. Ладно — Ладно! Кретин он, блядь — а не молодец. Последний, законченный кретин, которому впору выдрать из-под кожи все воспалённые нервы, забиться в самый дальний угол подземелий и никогда больше оттуда не вылезать. Потому что только законченный кретин мог сделать всё так, как сделал он, вывалить поверх «А у меня отец, кстати, умер» — и уйти в закат. А потом удивляться последствиям. Тому что объект его… что тот, кому это… в общем, что Люпин испарился в неизвестном направлении, словно его и не было. Конечно, блядь, тот исчез. Кто бы не исчез? А он — кретин. Но он… не виноват. Гриффиндорец чего-то там от него ждал. Гриффиндорец это получил. Получил — и… …испарился. Переваривает, видимо. Или делает вид, что ничего не было. Или осознаёт, что было — но не так, как хотелось. А может, понял, что эксперимент удался, и пора двигаться дальше. К следующему… кретину. Ахуенно. Северус несколько минут смотрел в ровную, холодную стену напротив. А затем всё-таки решительнее двинулся вперёд, принявшись считать шаги. Ну и пусть. Пусть занимается своими делами. Его это не волнует. Нисколько. Он свернул в боковую галерею, делая большой, бесцельный крюк — двадцать два, двадцать три, двадцать четыре, двадцать пять... Он всегда любил этот участок маршрута. Потому что здесь ничего не было: ни надоедливых, шушукающихся портретов, ни пёстрых гобеленов, ни толкущихся на подоконниках учеников. Голые арки, пыльный камень и пара дверей в кабинеты и подсобные помещения, которые никто не открывал лет десять. Приятно. Тихо. И далеко от гриффиндорской башни. Где-то там Люпин, наверное, уже устроился в гостиной. Поттер с Блэком, как положено, разлеглись у камина, обсуждая очередной грандиозный план на выходные. А тот — сидит в кресле, нога на ногу — и кивает своей беззубой, миролюбивой улыбкой на каждую дегенератскую шутку. Молодец. Что тут скажешь. А у Северуса — блаженная пустота. Тишина. Треск факелов, от которого начинает ломить виски. Тридцать пятый отсчитанный шаг. Его мир, где нет места блядским тёплым запахам и сбитым стонам. Места для идиотских… Он не закончил мысль. Потому что… ощутил. Знакомое смещение в черепе, мягко покалывающее край сознания. Мост. Он замер, прислушиваясь к себе изнутри — убедиться, что не ошибся. Нет. Не ошибся. Люпин. Где-то… поблизости. Этажом выше, может, или в соседнем переходе. Или... Ноги на секунду замедлились, а лопатки невольно напряглись, призывая обернуться. …….. Северус не обернулся — ускорился. Нет. Нет!! — он гриффиндорца не избегал. Он просто… сохранял чувство достоинства. Поддерживал взаимную дистанцию, если уж на то пошло. Сохранял — остатки — здравого смысла. В конце концов, обоюдное, ни к чему не обязывающее решение больше не пересекаться — единственный разумный вариант поведения из всех. Особенно если у второй стороны это получается лучше. Он почти поверил в это, достигнув середины перехода… …когда его дёрнули назад. Чужая рука с резкой, нерассчитанной силой вцепилась в предплечье и швырнула в сторону, прежде чем он успел понять, что происходит. Плечо врезалось в косяк, боль вспыхнула в ключице и прострелила в шею — но тут же погасла. Адреналин хлынул в кровь, заглушая всё, кроме одной-единственной команды: выжить. Глухой хлопок двери. Тёмный, подсобный чулан. И чьё-то тело, прижимающее его к стене. Варианты промелькнули с пугающим разнообразием: Розье, у которого наконец сдали нервы на его уклончивые пасы; сам Тёмный Лорд, пробравшийся в замок «на выходные» — лично проверить, почему его будущие приспешники непотребно жмутся с оборотнями по углам; или Поттер с Блэком, решившие, что «весело» сегодня — закончить всё разом, не дожидаясь выпускного. И инстинкт выстрелил быстрее рассудка. Палочка уже была в руке. Северус, не видя цели, перехватил контроль и толкнул нападавшего обратно — в стену напротив. Вжал острый кончик туда, где по законам физиологии должно быть горло. Локоть свободной руки вдавился в грудь, фиксируя опасность. Чужое, сбитое дыхание обожгло скулы. И только тогда мозг включился — а он почувствовал. Запах. Блядский. Тёплый. Необъяснимый. Запах. — Люмос, — выдохнул он сквозь зубы. Оружие вспыхнуло тусклым светом, выхватив из темноты лицо, всего в десятке сантиметров от его собственного. Римус Люпин. Побледневший, растрёпанный, с расширенными глазами и совершенно идиотским, растерянным выражением лица. Смазанный огонёк упирался в ярёмную ямку над воротом мантии. И на освещённой коже уже проступало красное пятно от резкого замаха. — Люпин… — прохрипел Северус, прикрывая пульсирующие веки. — Скажи мне, пожалуйста… Он непроизвольно надавил пальцами на палочку сильнее. — Ты совсем охренел?! Люпин открыл рот, но тут же зажмурился и судорожно сглотнул — движение кадыка болезненно упёрлось в чёрное дерево. Попытка отвести подбородок провалилась. — Я просто хотел… — Ты хотел?! — голос сорвался в едкое шипение. — Ты хотел меня прикончить? Проверить, как быстро останавливается сердце у человека? Уголки губ Люпина дрогнули в сбитой, нервной улыбке. — Нет, я хотел… — Да я, блядь, мог тебя убить! — рявкнул Северус, не сдержавшись. — …поговорить… — тихо закончил гриффиндорец. Охрипшее, нелепо простое слово зависло между ними. И Северус, наконец, осёкся. В тусклом свете «Люмоса» неопределяемые радужки казались темнее, мерцая ошарашенным, лихорадочным блеском. Мягкие губы слегка приоткрылись, чтобы облегчить дыхание. Красный след на шее наливался сильнее. И только сейчас до него дошло. Он стоит, прижимая Люпина к стене. Всем телом. Предплечье всё ещё давит в чужую грудь — под тканью чувствуются рёбра и учащённое, неровное сердцебиение. Их выдохи смешались, а расстояние между ними… Его нет. Миг — и Северус опомнился. Отдёрнул руку, убирая палочку с горла. Сделал пару шагов назад — пока спина не упёрлась в какие-то ящики, наваленные за спиной. Почти беззвучное заклинание — и тусклый огонёк сорвался с кончика, взлетев под потолок, выхватывая из темноты помещение. Оно оказалось глубже предполагаемого инстиктами. Не тесный, проклятый чулан, где они некогда прятались от Филча — и слава Мерлину. По стенам громоздились старые стулья, сложенные друг на друга; коробки с помятыми боками, покрытые пылью; перекошенные стеллажи, на которых вперемешку валялись книги, обломки школьного инвентаря и непонятные свёртки. В углу торчала метла с треснувшей ручкой. Воздух стоял спёртый и тяжёлый, с запахом застарелой древесины, истерзанной временем бумаги и жизнедеятельности мышей. Северус перевёл дыхание. Плечо сразу напомнило о себе тупой болью, и он машинально размял его рукой — проверяя, не задел ли сильнее, чем показалось. — «Поговорить», — произнёс он, возвращая голосу едкую ровность. — А нельзя было нормально «поговорить»? Он поднял взгляд. — У нас, вообще-то, есть ментальная связь, гений. Ты мог с другого конца замка это сделать. Для беседы не обязательно швырять людей по чуланам без предупреждения. Если ты вдруг не в курсе. Люпин по-прежнему стоял, пригвождённый к стене. Дыхание ещё не успело выровняться: грудь сбито вздымалась, но взгляд уже обрёл привычную ясность. Мысли явно нашли путь в черепную коробку. И одна бровь скептически поползла вверх. — И ты бы так просто ответил? — спросил он увереннее. — Если я не ошибаюсь… у тебя в последнее время, похоже, внезапно появляются очень срочные дела, когда ты чувствуешь моё приближение. Не в первый раз, между прочим. Северус открыл рот, чтобы парировать… Не парировал. Потому что возразить было нечего. — Слушай, если ты сейчас запустишь в него пару проклятий, я, честно, не сдам тебя властям, — лениво протянул внутренний голос. — Но, может… для разнообразия, признаешь очевидное? Он сжал челюсть. — Ответил бы, — упрямо процедил, игнорируя обоих. — Скорее всего. Скорее всего — нет. Скорее всего он сделал бы вид, что не заметил. Или нашёл бы причину развернуться в другую сторону. Или придумал что-нибудь ещё более идиотское, чтобы не ощущать на себе этот взгляд — что чувствовал сейчас. Но гриффиндорцу об этом знать было необязательно. — И вообще… я даже шагов твоих не слышал, — добавил Северус, ещё крепче цепляясь за опоры. — Где знаменитое «привет»? Где элементарное «извините, я не помешаю»? «Нормальные люди» не подкрадываются сзади, как полоумные. — Полоумный, — услужливо поправил его внутренний голос. — Это ты сейчас ведёшь себя как полоумный. — Заткнись, — отрезал он поверх. Люпин тем временем опустил взгляд на ноги, будто только сейчас вспомнил о их существовании. — Я не подкрадывался, я просто… — нахмурившись, пробормотал он, — похоже, заглушающее не снял. Северус прищурился, толком не расслышав. — Что? — Заглушающее, — поспешно повторил Люпин, поднимая голову. — Чтобы лишнее внимание не привлекать. Люди всё ещё ходят по коридорам и… прочее. «Заглушающее». Гриффиндорец, который полгода вваливался в его жизнь с изяществом виверны в посудной лавке, вдруг решил проявить конспирацию. Зачем..? — «И… прочее»? — растерянным эхом отозвался Северус. Люпин на секунду задержал на нём оценивающий взгляд, словно прикидывал, стоит ли разворачивать объяснение дальше. Но потом коротко качнул головой. — Да, но… это сейчас неважно, — ответил он уже собраннее. — Я не поэтому тебя сюда… В общем, давай сэкономим время. Ты ещё раз пять называешь меня идиотом — я не спорю. Считай, договорились. И можно сразу к делу. Северус… опешил вновь: «не спорил» гриффиндорец… давненько. Но неохотно признал — пропуск доброго получаса взаимных оскорблений действительно сэкономит время. Логично. В отличие от другого нюанса. Ответа Люпину пришлось ждать дольше необходимого. Северус чувствовал на себе его изучающий взгляд — и не мог заставить себя его выдержать. Внимание само сползло ниже: на ворот мантии, сбившийся после рывка. И… устье ключиц, где на светлой коже всё ещё тлела красная тень от палочки. Неглубокий след. Наверняка исчезнет через пару часов. Ничего страшного. У него самого наверняка будет синяк на плече — больше и болезненнее. Только вот… Только вот чувствовалось это… неправильно. Неправильно — смотреть и думать: это я оставил. Неправильно… в неправильном смысле. В скручивающем жаром мышцы таза смысле. В смысле, блядь, что на коже гриффиндорца прямо сейчас горит след. От него. Сука… Северус сглотнул и усилием воли отвернулся к ближайшему стеллажу, цепляясь вниманием за пыльные корешки. — Хорошо, я понял, — выдохнул он тише, подавляя липкий осадок в горле. — Ты хотел «поговорить». Ну так… говори. Я, так и быть, воздержусь от очевидных комментариев. Люпин медленно приподнял брови. Достаточно выразительно. Северус непроизвольно скривил губы. — Минут на десять, — уточнил он. — Не обольщайся. Люпин колебался ещё мгновение. Но всё же неуверенно повёл плечами — и слабо, миролюбиво улыбнулся. Не к добру. — Ну… я бы не зарекался, — ответил он с осторожной иронией, явно подбирая слова. — Дело в том, что я… я хотел не только… «поговорить». И замолчал. Непозволительно невинно — и, похоже, готов был стоять так до полуночи, ничего не поясняя. Северус моргнул первым. — Не только… «поговорить»? И… — растерянно протянул он. — И что, прости, это означает? Люпин наконец отлепился от стены. Сделал полшага вперёд, поправляя сбившиеся волосы. И продолжил — совершенно серьёзным тоном. Который Северус теперь мог распознать за версту как предвестник всех самых идиотских его затей. — Ну, я тут подумал… — завёл тот знакомую песню, мгновенно вызывая протяжный внутренний стон. — В смысле, у меня… Я был немного занят последнюю неделю. Не так, как ты, конечно. Точнее… Гриффиндорец перенёс вес с одной ноги на другую, вновь провёл рукой по волосам — и, кажется, очень тихо выдохнул: «твою мать». — В общем, — бросил то , видимо смирившись с неизбежным. — После… библиотеки, мне хотелось встретиться с тобой. Я имею в виду… по-настоящему, в реальности. Но возможности всю неделю не было. А сегодня появилась, и я подумал, что мы могли бы… ну… «прогуляться». В смысле, прямо сейчас. И… не на мосту. И Северус завис окончательно. Мозг отказался воспринимать элементарные слова, отправив телу единственный сигнал: недоверчиво прищуриться. — Прогуляться...? Но… не на мосту? — осторожно переспросил он. — Всё верно, — подтвердил Люпин, кивнув увереннее. — Угу, — хмыкнул Северус. Маска многозначительного скептицизма полезла на лицо с удвоенной силой. Бровь приподнялась, а он скрестил руки на груди, опираясь лопатками о шаткий стеллаж. — Я понимаю, что сейчас пожалею об этом, — проговорил медленно, — но всё же позволь уточнить… куда именно ты предлагаешь «прогуляться»? В голове уже стремительно пронеслись варианты. Запретный лес — с гриффиндорца станется. Астрономическая башня — чтобы красиво завершить всё в нужный момент. Дно Чёрного озера — чтобы там, ну… «прогуляться». Северус даже приготовился к тому, что Люпин вдруг выудит из кармана портключ в Австралию — в конце концов, почему бы и нет? Но тот лишь неопределённо кивнул в сторону стены. — Ну, в реальности к побережью не смотаешься, — ответил тот с лёгкой иронией. — И я подумал, может… в Хогсмид? — Угу, — вновь хмыкнул Северус, поджав губы. — Замечательно. С этим пунктом разобрались. Но я… я всё же рискну: а какая именно часть Хогсмида настолько нуждается в нашем совместном… присутствии? На ночь глядя. В пятницу. Когда туда, если ты не забыл, ходить запрещено. И после твоей… недельной занятости. Люпин криво усмехнулся — то ли от облегчения, что в него не прилетело проклятие помощнее после первого же слова. То ли предчувствуя, что всё ещё впереди. — Ну, не знаю, — отозвался он, "невзначай" опуская взгляд. — В смысле, можно куда-нибудь зайти. Не в «Три метлы», конечно. Слишком много местных, и… прочее. Но, может быть… в «Кабанью голову» или ещё куда-нибудь. Там тихо, и… ну, знаешь, можно… посидеть. И Северус — сам удивляясь, насколько это вообще возможно — опешил ещё сильнее. «Кабанья голова». Тёмный, затхлый паб на дальней стороне деревни, куда его «приятели» иногда захаживали, желая скрыться от лишних свидетелей. Грязные стёкла, скрипучие стулья, дешёвые номера на втором этаже и хмурый бармен, не запоминающий лиц. Удобно. Очень. Угу. — Ты хочешь… пойти в «Кабанью голову», — протянул Северус, интонационно выделяя каждое слово. — Со мной. В пятничный вечер. Чтобы… что именно? Люпин оторвал взгляд от пола. — Ну, я же сказал — прогуляться, — ответил он, пожав плечами с показной небрежностью. — А там уже… ну, как пойдёт. — «Как пойдёт», — многозначительным эхом вновь отозвался Северус. Люпин кивнул. С явной неловкостью. Он снова провёл рукой по волосам — в третий раз за разговор — и убрал ладони в карманы мантии. Молчал. Ждал. А Северус чувствовал, как в голове медленно — но с оглушительно громким хрустом — складывается пазл. Прогулка. Хогсмид. В пятницу. Поздним вечером. Перед выходными. «Кабанья голова» — место, где можно уединиться. «Как пойдёт». Люпин — со своей обезоруживающей, идиотской полуулыбкой. И он сам — Северус — законченный кретин, не понимающий, что, чёрт возьми, здесь происходит. — Нет. Нет, нет, нет, — тут же воспротивилась внутренняя гиена. — Даже не надейся. Нет! Всё ты понимаешь правильно, пиздобол. Ты только что получил приглашение на свидание. От Римуса Люпина. Да, в прокуренную, затхлую дыру. Ну и что? Твоя жизнь официально превратилась в анекдот. Ура!! Поздравляю!!! Северус повёл челюстью. И пазл разметало на ошмётки. Нет, блядь. Нет. Ни за что. Нет!! Он не может. Блядь… То есть… Что ему… Если… Если… он сейчас скажет «нет» — Люпин уйдёт. Опять. На ещё одну неделю. Или навсегда. И Северус снова будет считать ступени, носить в кармане пустой флакон от успокоительного и делать вид, что ему плевать. А если он скажет «да»… …что дальше? Они пойдут «гулять»!? Что это, мать вашу, вообще значит? Что набрасываться на людей в библиотеке, вываливая им в голову весь озлобленный, пульсирующий сгусток жаждущей кислоты из глубины — это нормально?! Что неделя исчезновения после — это нормально?! Что он вообще способен на… А он не способен. Он вообще не знает, что с этим делать. Как себя вести. Что говорить. Как не смотреть на след, который оставил на чужой коже, и не думать: а не хочет ли он оставить ещё? Он не хочет. Он не может! — Ты… — начал он, но тут же захлебнулся вновь. Потому что всё, что он может выплюнуть — будет ложью. Он хотел. Всю эту проклятую неделю он хотел — если не последние полгода. Хотел видеть. Слышать. Хотел настолько отчаянно, что сейчас, когда Люпин стоял в двух шагах и предлагал ему чёртово «свидание» — не мог продрать сквозь горло ничего осмысленного. Да и что он мог продрать?! «Ну да, я тебя поцеловал, но это так… тебе показалось»?! Пиздец. Внутри загремели приказы разума: Скажи «нет». Скажи, что у тебя есть дела. Что ты не хочешь. Что всё это — нелепая ошибка на фоне помешательства. Скажи что угодно, только не… — Ты идиот, — выдохнул он. Люпин прищурился, приподняв уголок губ. — Десять минут ещё не прошло, — осторожно заметил тот. — Я не закончил, — отрезал Северус. — Ты идиот, потому что… И закончил. Он не собирался называть вещи своими именами. Очевидно. Потому что если он скажет правду — «потому что ты заставляешь меня хотеть и делать то, чего я не умею» — это будет конец. Он не сможет смотреть Люпину в глаза после этого. Да он себе в глаза не сможет смотреть! Блядство. Он прокашлялся, пытаясь придать голосу твёрдость и видимость контроля. Не вышло. — Люпин… — начал он, цепляясь хотя бы за знакомую, ядовитую тропинку, — ты сейчас предлагаешь мне… «прогуляться». В Хогсмиде. Вечером. В пятницу. В «Кабанью голову». Я… — беспомощный выдох сорвался с горла. — Я, блядь, даже не знаю, с чего начать… — Начни с того, что ты хочешь!! — зашипело из глубины. Он сглотнул. Собрал в кулак все мысли — и те рассыпались разом. — Ладно… — усилием воли продолжил он твёрже, сгребая их по кускам. — Во-первых… на улице холодно. И поздно. Во-вторых, в Хогсмид не ходят по пятницам. Это запрещено. Через главные ворота нас никто не пропустит с фанфарами. В-третьих, «Кабанья голова» — редкостная дыра. Это не место для… «прогулок». Это место, куда ходят всякие отбросы и неблагонадёжные элементы, когда не хотят, чтобы их видели. То есть идеальное для тебя! — настырно продолжал вопить внутренний голос. — Соглашайся, идиот!! — В-четвёртых, — упрямо процедил он, — я понятия не имею, что ты там напридумывал себе в очередной раз, но… Слова застряли в солнечном сплетении, цепляясь за барьеры. Он прикрыл веки на миг, выдохнул. Попробовал снова… — В-четвёртых, моя нервная система не переживёт соприкосновение с тем фактом, что мы… — затяжной шипящий вдох. — Что я… И не смог. — Блядство… — выдавил он вслух, не сдержавшись. Мысленно выругался ещё раз — более изощрённо — и наконец проговорил: — Люпин. Я не собираюсь участвовать в пародии на «свидание». И не в пародии — тоже. Я не буду сидеть с тобой за перекошенным, грязным столом, смотреть друг на друга весь вечер, как идиоты, и красноречиво молчать, делая вид, что это абсолютно нормальное явление. Это пиздец. Точка. Слова повисли в пыльном воздухе кладовой. Северус чувствовал, как они звучат: жалко, обрывисто и совершенно чуждо его привычной холодной интонации. Люпин оценивающе прожигал его неопределяемыми радужками, явно не торопясь выносить вердикт и облегчать обоим задачу. Но наконец, с раздражающе спокойным выражением, заговорил: — Ну, во-первых… — упрямо начал он, поведя плечами, — мы можем не молчать, делая вид, что это «нормальное явление». Ну, или… не смотреть друг на друга, раз уж на то пошло, — он слабо дёрнул уголком губ. — Хотя я бы всё же… предпочёл бы тебя грязной столешнице. Северус уже открыл рот, чтобы выплюнуть что-нибудь максимально едкое и защитное — например, что сравнение с мебелью, видимо, высшая похвала, на которую способны гриффиндорцы. Но Люпин не дал ему ни секунды. — Во-вторых, я знаю, что такое «Кабанья голова». Именно поэтому я её и выбрал. Северус открыл рот вновь… — А в-третьих… да, это запрещено. И да, там холодно. Но я знаю потайной ход, почти до самого места. Можно использовать согревающие заклятья, а на всякий случай я… — нервная, неловкая усмешка коснулась губ, — я взял тебе мантию. … и захлопнул нахуй. В черепе прозвенело короткое замыкание. Взгляд невольно сполз ниже — и только сейчас заметил, что ускользало прежде: Люпин был не в форме. Тонкая рубашка, лёгкий чёрный свитер, а поверх тёплая мантия — без герба и факультетских цветов по канту. Совершенно нейтральная. И вторая, видимо, припрятана где-нибудь в расширенном мешочке. Для него. — Ты… взял мне мантию? — выдавил Северус неприлично отупевшим тоном. Люпин тяжело вздохнул. Похоже, догадываясь, куда всё катится. — Ну… да? — осторожно подтвердил он. — Северус, стоп! Стоп! — взвопило изнутри. — Он просто хотел, чтобы ты не замёрз. Он подумал о тебе. Он сделал всё, чтобы ты согла… — Нет, Люпин, — резко отрезал Северус, ощущая, как паника стремительно пронзает тело от желудка до челюсти. — Это уже… слишком. Я ухожу. Он развернулся к выходу, даже не прислушавшись к редким шагам в коридоре — возможным свидетелям эффектного появления растрёпанного старшекурсника из затхлого чулана. Плевать. Нахуй. Нахуй. На… Но Люпин оказался быстрее. Шаг в сторону — и он перегородил дорогу, встав почти вплотную. — Северус… — выдохнул он с тихим нажимом. И всё. Одно слово. Ни привычной манипулятивной уловки. Ни «мы это уже проходили». Ни «ты же знаешь, что я всё равно добьюсь своего». Ни «имей совесть». Одно имя. Его. Имя. Произнесённое вполголоса в полумраке кладовой, на расстоянии вытянутой руки. Человеком, которого он ненавидел. Который всю неделю ждал момента, чтобы затолкать его в тёмный чулан и позвать «прогуляться». Который принес ему тёплую мантию — наверняка пропахшую его чёртовым необъяснимым запахом. Который смотрит так, будто… Сука. Сука! Сука!!!!! Ну за что, Мерлин!? За что!!!??? Он судорожно сжал переносицу пальцами, прикрывая веки и закрывая мир хотя бы на секунды. Десять секунд. Десять — и он соберётся. Раз, два — выдох сквозь зубы. Три, четыре — попытка не думать, как это выглядит. Пять, шесть — думать только о том, что можно просто оттолкнуть гриффиндорца с прохода и уйти. Семь — и всё. Восемь — и прекрасно. Девять — и… — Ладно, — выдавил он, не открывая глаз. — Ладно? — недоверчиво переспросил Люпин. — Ладно, — повторил Северус твёрже. Он убрал руку от лица и поднял взгляд исподлобья. Гриффиндорец стоял в одном шаге, заслоняя собой дверь. Глаза прищурились с осторожной неуверенностью. Ворот мантии по-прежнему открывал устье ключиц, съехав в сторону; поправить он его так и не удосужился. — Я согласен, — проговорил Северус, сдаваясь. — На твою идиотскую «прогулку». В твою идиотскую дыру. Но если ты думаешь, что я буду… — Я ничего не думаю, — мгновенно перебил Люпин. — И это не… — Это не. Северус замолчал. Раздражение медленно оседало на рёбрах, не находя опоры, а в висках стучало, отдавая в шею; плечо всё ещё тянуло глухой болью при движении. Люпин не отвёл взгляд. А на губах вновь появилась мягкая, идиотская полуулыбка. — Не было, — продолжил тот, явно стараясь сгладить напряжение. — Не будет. И мы просто юные алкоголики, совершенно случайно одновременно выбравшие самый отвратительный паб во всей деревне. — И я не стану надевать твою мантию, — добавил Северус, принципиально цепляясь за последние позиции. — Как знаешь, — легко согласился Люпин. Римус, Римус… — прошептал внутренний предатель. — Если бы он ещё хоть что-нибудь знал… Северус выдавил из лёгких остатки сопротивления. Короткое «Нокс» — и огонёк над головой погас, погружая кладовую в тьму. Теперь он не видел лица гриффиндорца — один силуэт, смутно проступающий на фоне чуть более светлого проёма. И тёплый, необъяснимый — сука… — запах. — Я тебя ненавижу, — выдохнул Северус глухо. — Я в курсе, — спокойно ответил тот. Несколько секунд тишины. Затем Люпин приблизился к двери: скрип половицы под ногой, шорох мантии. Видимо, прислушался — и осторожно толкнул створку. Выглянул в коридор и, убедившись, что никого нет, отступил, пропуская его вперёд. Северус по инерции двинулся — но замер на пороге, ощутив вопли крох самообладания на периферии. — Люпин, — процедил он, выжигающее глядя в коридор. — Если ты ещё хоть раз придержишь передо мной дверь… клянусь, я не просто развернусь и уйду. Я переломаю тебе руки. А потом добью. Миг — и за спиной раздалась короткая, виноватая усмешка: — Ладно, справедливо, — согласился гриффиндорец. — Я учту. Северус закатил глаза — в пустоту перед собой — и вышел в коридор, залитый приглушённым светом факелов.

***

Он сидел и методично себя уничтожал. Мысленно, конечно. И очень изощрённо: с аргументами, контраргументами и воображаемыми судьями, которые по очереди выносили одинаковый вердикт. Формулировки становились всё филигранее, определения — точнее, а попытки смягчить происходящее до «минутного помутнения рассудка» разваливались на первых же буквах. Врать себе, как раньше, почему-то не удавалось. Вслух — звенела только неловкая тишина. Они оба старательно поддерживали её, прерывая лишь редкими бесцельными репликами, уже… сколько-то. Двадцать минут, тридцать или больше. Северус потерял счёт, а демонстративно доставать часы было бы… слишком красноречивым жестом. Рука не поднималась. До «Кабаньей головы» добрались без происшествий. И почти без слов. Потайной ход оказался близко к кладовой — гриффиндорец, похоже, всё продумал. Шли рядом, на приличном расстоянии, не касаясь друг друга. Один раз Люпин осторожно попробовал завести разговор про отца — выбрал самый неудачный из возможных моментов, получил сухое «Люпин, нет» и тут же заткнулся. Потом, уже ближе к выходу, снова предложил мантию — но встретив взгляд, способный выжечь сетчатку, благоразумно проглотил и эту затею. Двери не придерживал. Жаль. Закончили бы быстрее. Паб встретил их плотной смесью крепкого эля, прокуренных стен, отсыревшего дерева и особенной атмосферой — в которой ни один благоразумный человек не задержится дольше необходимого. Северус бывал здесь раз пять — каждый по какому-нибудь «делу для Малфоя»: забрать свёрток вместе с Розье, передать сообщение, обсудить долгоиграющие планы «приятелей». Тогда паб казался ему… удобным. Теперь — мерзким. Неподходящим для… …этого. Они устроились в углу у дальней стены. Свет сюда почти не доходил: несколько магических ламп, разбросанных по залу, только намечали очертания мебели, оставляя лица в янтарной полутени. Бармен — широкоплечий, хмурый тип с грубой бородой — ни сказал ни слова, когда они вошли. Коротко кивнул в сторону столов и сразу отвернулся к полкам. Никакого любопытства. Идеальное, неправильное место. Кроме них в пабе было ещё человек пять-шесть. У стойки двое мужчин в засаленных мантиях, переговаривающихся вполголоса — вероятно, о нелегальном товаре или неоплаченных долгах. За столиком у мутного окна — одинокая женщина с потухшим лицом, отстранённо помешивающая напиток в стакане. В глубине — ещё несколько фигур, сливающихся с темнотой настолько, что проще было считать их частью интерьера. «Нормальные люди» сюда не заходили. И именно поэтому Люпин выбрал это место. Чудесно.                 Северус отвёл взгляд от зала и снова упёрся в стол: покоцанную поверхность, липкую по краям, с застарелыми пятнами, идентифицировать которые желания не было. Он медленно крутил стакан, наблюдая, как мутная жидкость лениво скользит по стеклу. «Огневиски». На деле — сомнительное пойло, с привкусом древесного угля и неестественной приторностью. Но он всё равно пил. Нужно было занять руки. И рот. Глаза. И вообще всё тело — на всякий случай. Потому что напротив сидел Римус Люпин. Устроился с поразительной для его комплекции компактностью и показным удобством — будто всю жизнь только и делал, что сидел в дрянных пабах. Заказал джин. Точнее, то, что здесь гордо именовалось «Хвойным настоем». По факту — дешёвый сосновый самогон, но, справедливости ради, он хотя бы не вонял палёным сахаром. Запах хвои тонко насыщал воздух между ними, приглушая даже иной — тёплый и необъяснимый. Люпин пил неторопливо, маленькими глотками, и смотрел в сторону. Молча. На нерастопленный камин, дубовую дверь и потёртые балки под потолком. Вызывая желание на них и повеситься. Или, на худой конец, приложиться лбом о край столешницы. За то, что согласился. За то, что вообще дошёл до этого блядского стола. Что позволил ситуации оформиться во что-то… …с формой. Всё происходящее выглядело жалко. Нелепо. Бессмысленно. За гранью… доступных ему понятий. У него не было времени подумать! Люпин применил тактику, которую в учебниках по дуэльной магии назвали бы «нечестной»: он отключил ему мозги. Буквально. А когда те начали со скрипом возвращаться на место, было уже поздно: стол, стакан, запах хвои, расстояние в полметра. Невероятно, блядь. И если бы у него было время подумать, то он бы никогда… Он бы ни за что… Он бы… Он бы всё равно согласился. Сука… — Ты был прав, — вдруг негромко произнёс гриффиндорец, разрывая застоявшуюся тишину. Северус вздрогнул, вынырнув из бесконечного котла самосожжения. Поднял голову. — Что? Люпин наконец посмотрел на него прямо. В уголках губ залегла обезоруживающая, виноватая полуулыбка. — Насчёт «сидеть и молчать», — пояснил тот, делая небольшой глоток. — Ты был прав. Но я почему-то думал… Стакан глухо опустился на стол. А Люпин на секунду уставился в мутную, полупрозрачную жидкость — видимо, подбирая слова. И, разумеется, собственный мозг тут же подключился к процессу — с отчаянным сопротивлением хозяина, меньше всего желающего гадать, что твориться у гриффиндорца в голове. Потому что… а что он думал? Что Северус внезапно превратится в одного из его драгоценных дружков? Будет сидеть, травить шутки, изображать интерес, обсуждая всякую чушь и делать вид, что ему… что? Весело? Комфортно? По-настоящему? И добровольно? Пф. Нет. — Я почему-то думал, что не буду сидеть и пялиться в стену, как идиот, — наконец закончил Люпин, криво усмехнувшись и слегка разведя руками. — Что смогу придумать что-нибудь получше. Ну, знаешь… вступительную речь. Какую-нибудь нейтральную тему для разговора. И Северус завис. Блядский Люпин. Блядский, блядский, мать его, Люпин. Который умудряется — из раза в раз — с поразительным энтузиазмом водрузить все грехи мироздания на свои жалкие плечи. И выдаёт, что это он облажался. Не смог придумать тему для разговора. Как будто Северус вообще собирался о чём-либо говорить. Или умел это делать. Или хотел. Блядь. — Ну, у тебя было достаточно времени, чтобы это осознать, — бросил он, придавая голосу едкую ровность. — Минут десять в чулане, если не ошибаюсь. Никто тебя за язык не тянул. Люпин тихо хмыкнул и снова отпил. — В свою защиту… — заметил он, — ты меня чуть не убил. От такого мозги, знаешь ли, имеют свойство отключаться. Добро пожаловать в клуб, — автоматически пронеслось в голове. — Люпин, я не собираюсь извиняться, — сухо процедил он вслух. — Ты впечатал меня в косяк. А потом в стену. Чего ты ожидал, интересно? Гриффиндорец, кажется, на мгновение задумался. По-настоящему — нахмурившись, будто вопрос требовал честного, взвешенного ответа. — Ладно, — произнёс после, слегка приподняв уголок губ. — Примерно этого и ожидал. Так что… Он не договорил — но мысль явно закончил. И замолчал. Северус сделал несколько глотков подряд, позволяя «огневиски» разлиться по телу и на минуту притупить остроту мыслей обманчивым, колким туманом. Тишина затягивалась. Он уже почти убедил себя, что на этом всё и закончится. Они допьют, разойдутся, каждый в свою нору, и можно будет аккуратно забыть этот вечер как очередной неудачный эксперимент гриффиндорца. До следующего. Но Люпин, сделав щедрый глоток, вдруг отставил стакан. Тихо перевёл дыхание. И Северуса дух покинул. — Вообще, я думал… — начал тот, не глядя на него, — ...думал, что ты скажешь что-нибудь вроде «пошёл нахер, Люпин», развернёшься и уйдёшь. Ещё в коридоре, как только мы выйдем из чулана. — Не обольщайся, — бросил Северус, чувствуя, как разрастается недоброе предчувствие под рёбрами. — Я собирался. — Но ты не ушёл. Северус промолчал. Потому что ответа, который можно произнести вслух — понятное дело — у него не было. Но Люпин вдруг слегка выпрямился. А в неопределяемых радужках, он мог поклясться, отчётливо заискрилась невыносимая, прозрачная наглость. — Ладно, это не так важно. В общем... — завёл тот. — Я на самом деле хотел встретится, потому что хотел… спросить. Ну точнее, понять… И сигнал пожарной тревоги в черепе взвыл мгновенно. — Люпин, — перехватил Северус, предвещая катастрофу. — Лучше расхоти и передумай. Я серьёзно. Гриффиндорец задержал на нём прямой взгляд: предупреждение услышано. Северус успел поднести стакан к губам, рассчитывая, что на этот раз здравый смысл всё-таки победит… — Обойдёшься, — спокойно ответил тот. … и поперхнулся. Буквально. Жидкость пошла не в то горло, глаза защипало. Он закашлялся, с трудом возвращая контроль над дыханием и одновременно пытаясь прожечь глазами… самоубийцу напротив. Безуспешно. Люпин явно уже нёсся по наклонной. Без тормозов. — Я хотел спросить, — твёрже повторил он, перекрывая кашель, — зачем ты… то есть, что ты… Твою мать… Он запнулся, раздражённо провёл рукой по волосам и всё же выдохнул: — Ладно. Что ты планируешь дальше делать? В плане… избегать меня? Отчислиться из Хогвартса? — губ коснулась слабая, полуистеричная усмешка. — Или, не знаю… пересадить себе мозги? Северус наконец откашлялся, проведя тыльной стороной пальцев по губам. И тут же пожалел — потому что стоило задохнуться. Хотя варианты гриффиндорца звучали не хуже. Особенно последний. Брови сами собой сдвинулись к переносице, ладонь обхватила стакан, и он наклонился вперёд, понижая голос до шипения — чтобы ни одна живая душа в пабе не могла разобрать ни слова. — Я ничего ни с чем не собираюсь делать, Люпин. И вообще, если я не ошибаюсь… мы тут вроде как просто «юные алкоголики». И это не… Гриффиндорец закатил глаза на знакомые формулы и тоже чуть подался вперёд, сокращая дистанцию. Северус ощутил слабую волну — мост, казалось, шевельнулся. Но разобрать эмоции было невозможно — и слава Мерлину. А может, вовсе, просто кровь застучала в висках. — Это не, — согласился тот. — Но я хотел… Люпин будто оборвал себя сам — опустил голову, разглядывая разводы на потемневшем дереве. Надежда на мирный исход отчаянно заколола собственные глаза, невольно скользящие по чужому сосредоточенному лицу… Размечтался. — Почему ты согласился? — упрямо продолжил тот, поднимая взгляд. — На это «не свидание». На всё. На… Потому что я конченый кретин, — честно выстроилось в голове. Он знал. Он, блядь, знал! Знал, что не нужно никуда идти. Ещё в чёртовом чулане, когда Люпин мялся и подбирал слова — знал. Неделю назад знал: лучше запереться в подземельях, заварить вход, завалить все потайные и никогда не высовываться. Знал, что Люпин в приступе своей болезненной прямолинейности рано или поздно выкатит всё на стол. Что сам будет сидеть в этой дыре, слушать его идиотские «невзначай»-вопросы и чувствовать, как желудок прилипает к позвоночнику. И всё равно согласился. Сука. Ноги свело судорогой, физически приказывая встать, уйти и спасаться. Но он не сдвинулся с места. Потому что если он сейчас встанет — это будет побег. А он уже сбегал. Целую вечность. И чем это закончилось? — Я согласился, — процедил он резче, не в силах подавить вспышку, — потому что ты бы не отстал. Потому что ты бы до ночи стоял в этом блядском чулане, если бы я сказал «нет». Потому что ты не оставил мне выбора. — Это не ответ, — упрямо возразил Люпин. — Это единственный ответ, который ты получишь. На который я способен, — усилием воли вдавилось обратно в лёгкие. Гриффиндорец замолчал. Две секунды. Три. Четыре. В его лице не было обиды. Хуже — въедливое, оценивающее внимание, продирающее твои внутренние границы зазубренной линейкой. А затем он кивнул: — Хорошо, я понял. И одним глотком допил остатки джина, не поморщившись. Поставил стакан с глухим стуком и потянулся за мантией, висевшей на спинке стула. Движения были спокойными — а следовательно, значили ровно обратное. Он явно собирался гордо встать, бросить всему залу «счастливо оставаться» — и уйти. Навсегда. Или до завтра. И Северус сам не знал, из-за какого варианта не выдержал. — Нет, Люпин, ты не понял, — прошипел он, обрывая порыв. Пальцы гриффиндорца уже сомкнулись на плотной ткани, но он замедлился, опустив мантию на колени. — Потому что если бы ты понял, — продолжил язык, вырывая слова из глубины против воли, — ты бы не… не делал всего этого. — Чего бы я не делал, Северус? — с непривычным раздражением переспросил тот. — Уходил? — Нет, — отрезал Северус. — Всего остального. Он замолчал на секунду, перехватывая дыхание, но остановиться уже не мог. — Ты бы не затаскивал меня полуголого в море. Не позволял набрасываться на себя в библиотеке. Не швырял меня в чулан неделю спустя и не предлагал «прогуляться». Не… не приносил бы мне мантию, Мерлин прости! Ты бы ничего не спрашивал меня в ебучей «Кабаньей голове». И не уходил бы сейчас, делая вид, что всё в порядке. Потому что ты бы здесь даже не сидел. И правильно бы делал, потому что… Люпин слушал, не перехватывая поток. Руки неподвижно покоились на складках мантии, но когда Северус запнулся, подбирая слова, что особенно не хотел произносить вслух, вдруг отчётливо перебил: — Я снял комнату. Северус осёкся. — Чего? — Я снял комнату, — повторил Люпин с показным равнодушием, пожав плечами. — Наверху. Я взял с собой бутылку огневиски, который ты пьёшь. И снял комнату. Заранее. Потому что думал, что ты откажешься сидеть внизу из-за возможных… знакомых. Он произнёс это не запнувшись, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся. Но Северус изумлённо покачал головой, отказываясь воспринимать смысл. — Люпин, — бросил он, — ты вообще слышал, что я только что сказал? Гриффиндорец провёл рукой по лбу, тяжело выдохнув: — Да, слышал. — И… — И я предлагаю не обсуждать это здесь, — ответил он, понизив тон до шипящего, Северусовского регистра. Он едва заметно кивнул в сторону стойки. — Потому что если ты повысишь голос ещё хотя бы на полтона, — добавил после, — бармен, который последние пять минут усердно протирает один и тот же бокал на стойке рядом с нами, тебя расслышит. И тогда до рассвета я точно не доживу. Северус замолчал мгновенно. Медленно провёл взглядом по залу. Бармен действительно стоял правее, чем раньше. Метра четыре от них, не больше. Казалось, он целиком поглощён своим занятием — но голова слегка наклонилась вбок. А один из мужиков в засаленной мантии — сидящий лицом к ним — откровенно косился на их столик, не скрывая любопытства. Внимание скользнуло по Северусу, задержалось на Люпине — и вернулось к собеседнику. Блядь. Он сдавленно выдохнул, ощущая, как адреналин, разогнавший кровь, оседает пепельным холодом на органы. Пальцы ослабили хватку вокруг стакана. Он сделал глоток — дрянной огневиски обжёг горло, помогая взять себя в руки. Прикрыл веки. Это была плохая идея. Очень. — И что ты предлагаешь? — спросил он после, поднимая голову. — Чтобы я обматерил тебя приватно? Люпин едва слышно усмехнулся, приподняв уголки губ — но глаза остались серьёзными. — Ну, это лучше, чем публично, — отозвался он с лёгкой иронией, лишь сильнее обнажающей нервозность. И кивнул в сторону лестницы в дальнем конце зала. — У меня есть ключ, — добавил спокойнее. — Если хочешь. Северус выдохнул вновь. Пальцы, наконец, отлепились от потеплевшего стекла — и сжали переносицу. Глаза закрылись. Секунды на три тишины. Раз — ничего. Два — пустота. Три — безрезультатно. — Люпин, я уже ничего не хочу… — почти честно пробормотал он. Гриффиндорец не ответил. Ждал, видимо. Северус опустил руку, посмотрел в стакан. На дне плескались последние жалкие капли — он и не заметил, когда допил. Поднёс к губам и осушил и их. — Пойдём, — ответил твёрже, опуская стекло на столешницу. Люпин кивнул, молча соглашаясь. И они поднялись. Ножки стульев синхронно скрипнули по доскам. Бармен метнул короткий взгляд из-под бровей — судя по всему, понял, что дальше ничего интересного не будет, и отвернулся к полкам с бутылками. Люпин бросил на стойку монеты — несколько серебряных сиклей, видимо, приготовленных заранее — пробормотал неразборчиво: «спасибо, доброй ночи» или «оставьте сдачу». Бармен не ответил. Они направились к лестнице. Узкие ступени жалобно скрежетали под подошвами; каждая вторая доска прогибалась, невыносимо подчёркивая чужое присутствие. Люпин шагал первым — и Северус смотрел ему в спину. На чёрный свитер, обтягивающий лопатки; тёмно-серая мантия теперь повисла на локте. На затылок со сбитыми волосами, которые тот вечно поправлял, маскируя неловкие паузы. Сейчас не поправлял. Северус начал считать ступени. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Потому что иначе он начинал думать. А думать было нечем. Разве что режущими обломками сознания. Шесть. Семь. Восемь. Он хотел — честно хотел — чтобы всё было нормально. Чтобы лестница была нормальной, а не этой — в последней дыре в Хогсмиде. Чтобы Люпин не впитывал его кислотные плевки. Или, блядь, заранее снимал комнаты — якобы потому что у Северуса в такой клоаке могут водиться «знакомые». И сюрприз — они могут. Чтобы тот не подстраивался и не изгалялся, не приносил мантии и не запоминал, какой огневиски он пьёт. Потому что уверен: посылать его будут через каждое слово, попутно выставляя условия. И сюрприз-сюрприз — будут. Но именно поэтому он — Северус — не хотел. Он не умел хотеть. Не знал, что находится за гранью «я больше не могу себе врать». Не знал, что — за гранью «этого не существует». И он не должен был её переступать. Никогда. Ни полгода назад, когда впервые позволил себе посмотреть на гриффиндорца без привычного презрения. Ни неделю назад, когда вжал его в стеллаж и не смог остановиться. Ни сейчас. Потому что за этой гранью — ничего не было. Ни слов. Ни категорий. Ни объяснений. Одно выжженное пепелище. Обломки мыслей и желаний, что невозможно расшифровать, тянутся до серого горизонта, перемалывая друг друга в труху. Только он сам — пустой и выскобленный. Не способный ни на что, кроме счета ступеней и тупого, бессильного страха перед тем, что нужно делать, когда они закончатся. Ступени закончились. Люпин остановился у двери. Достал проржавелый ключ с округлым верхом. Возился с замком несколько секунд, и Северус заметил, как слабо подрагивают его пальцы. И явно не от холода. И тогда, едва понимая зачем, приоткрыл мост. Ненамеренно. Просто потянулся… но почти ничего не ощутил. Тихое, нечленораздельное гудение за дверью. Похоже, старания Люпина по освоению ментальными структурами приносили плоды. Но даже без связи было ясно: гриффиндорцу… пиздец. Не надо заглядывать за стены, чтобы видеть нарочито прямые плечи, напряжённую шею, отчаянный блеск глаз, натянутый поверх неловких усмешек и весь этот цирк со «свиданием». Люпин горел заживо. И именно поэтому сжигал всё вокруг упрямым, неуклюжим напалмом. В котором первым по расписанию — сгорит сам. Потому что идиот. Он — Северус — человек пропащий. Тут всё ясно. Никакие чужие мантии, никакие свидания с оборотнями мужского пола в «Кабаньей голове» на это не влияют. Будь он десять раз ни в кого не «влюблён». Будь он хоть сто раз «нормальным». Это не изменится. Люпин — другое дело. Люпин приносит людям тёплые мантии. Люпин дарит подарки на день рождения. Люпин показывает людям море, которого они никогда не видели. Людям, которые посылают его нахуй. После того, как сами целуют. Блядство… Замок щёлкнул. Дверь со скрипом отворилась, и гриффиндорец шагнул первым. Северус задержался на пороге. Комната оказалась маленькой. Скошенный потолок, узкое окно с мутноватыми разводами на стёклах. Тусклый свет с улицы освещал потёртые деревянные стены. Старая кровать с продавленным матрасом, застеленная выцветшим синеватым покрывалом. Столик у стены, с одной магической лампой сбоку. В углу — облезлый платяной шкаф и умывальник с засохшим пятном на эмали. Всё пахло пылью, сыростью — и запустением. В общем, не пять звёзд. Люпин, кажется, иллюзий по этому поводу тоже не питал. — Ну… — с тихой усмешкой протянул он, вытаскивая из кармана мешочек, в котором, видимо, припряталась бутылка огневиски. — Чаевых оставлять определенно не стоило. Северус не ответил. Стоял на пороге, всматриваясь в комнату. Которую Люпин снял заранее. Потому что думал, что он откажется сидеть внизу. Из-за «знакомых». Потому что был уверен, что его пошлют. Потому что подготовился ко всем отказам — и всё равно пришёл. А теперь водрузил бутылку огневиски — который пьёт он — на столик, и ждёт, когда Северус соизволит войти. «Потому что ты не оставил мне выбора», — всплыли в голове собственные слова. Жалкие. Трусливые. Лживые. Выбор у него был. Всегда был. И сделал он его — ещё в чулане. Но, по всей видимости, другом. Целую вечность назад. Кретин… Дверь тихо закрылась за спиной — Северус, наконец, сделал шаг внутрь. Люпин уже зажёг лампу и возился с бутылкой: аккуратно откупоривал, подходя ближе. Руки не дрожали. — Бокалов я не захватил, — бросил он с вымученной улыбкой. — Так что придётся… Но закончить не успел. Северус шагнул вперёд, выхватил бутылку и, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков. Огневиски растёкся по пищеводу острой, едкой волной — но он не остановился, пока лёгкие не взбунтовались, требуя кислорода. Протянул обратно. Гриффиндорец помедлил секунду, многозначительно приподняв брови. Но затем всё же медленно принял. — Понял, — пробормотал он, дёрнув уголком губ. Сделал глоток поменьше и отступил к столику у окна, устраивая бутылку по центру. А Северус остался стоять. Смотрел на него. На тусклые блики лампы, играющие в медных волосах; на осторожные, неулюлюжие движения, отчаянно стремящиеся выдать пожар за уверенность. На дрогнувшую линию ресниц от неосторожной мысли. На пальцы, возящиеся со стеклом дольше необходимого. Смотрел всего миг… И капитулировал. Без надрывного хруста выгоревшего нутра. Потому что выбор был прост: сейчас или никогда. Хотя, конечно, надо было «никогда». Но это «никогда» он прошёл ещё в библиотеке. — Люпин… — произнёс он без привычной резкости. — Я согласился… на всё это… потому что я захотел согласиться. Хорошо? У меня был выбор. И я этого захотел. Гриффиндорец медленно повернулся. Во взгляде мелькнула настороженная растерянность — то ли от неожиданной мягкости тона, то ли от необычности слов, срывающихся с вечно сжатых губ. — Но это ничего не меняет, — добавил Северус тверже. — И я не буду притвор… Люпин прищурился, слегка наклонив голову. — А должно? — перебил он. И Северус ощутил, как бессильное раздражение растеклось под рёбрами. Но сдерживать его не было нужды. — Я не знаю, что, по-твоему, «должно» происходить, — ответил он уже жёстче. — Я не знаю. Я не знаю, чего ты ждёшь. Что я скажу «спасибо за вечер»? Что я… растаю и кинусь тебе в объятия? Что извинюсь за то, что… — Северус, — вновь перехватил тот, разворачиваясь уже всем корпусом. — Я же сказал: я ничего не жду. Я ничего не думаю. Я просто… я хотел… Он замялся, криво усмехнулся и провёл ладонью по лицу, смахивая дурацкую прядь со лба. — Хотя, может, стоило всё же подумать… Северус невольно закатил глаза — но ухватился за эту мысль, не требующую расшифровки, мёртвой хваткой. — Да, Люпин, стоило, — отрезал он без тени сомнения. — И мне стоило. И… Дамблдору стоило, когда он брал в Хогвартс полоумных кретинов. Блядь… Он качнул головой, подавляя рефлекторную вспышку. — Это всё… невозможно, — выдохнул ровнее. — И мне не нужно сидеть в твоей голове, чтобы понять: до твоего гриффиндорского наивного мозга это не доходит. Я не должен был делать то, что сделал. Я — кретин. Но если ты думаешь, что сходив в какой-нибудь задрипанный паб, принеся мне мантию или вытворив ещё какую-нибудь нелепую дикость, которую полагается вытворять, когда… Он сглотнул. Слова, чёрные, густые и невыносимые, застревали в горле — но он продрал их наружу. — Когда вы… Почти продрал. — Когда другой человек набрасывается на тебя у запретной секции, — выдавил в итоге. — Если ты думаешь, что это что-то изменит — у меня плохие новости. И если ты ждёшь, что всё внезапно станет… — Нормально? — вдруг подхватил Люпин, выпрямляя плечи. Северус осёкся. — Нет, Северус… — губы растянулись в кривую полуулыбку. — Если ты думаешь, что я знаю, что такое «нормально» — у меня плохие новости для тебя. Потому что я не знаю. Я, если ты подзабыл — оборотень, который всю жизнь маскируется под «нормального человека». И делает вид, что это не медленное самоубийство. Вот — моё «нормально». Северус приоткрыл губы, пытаясь что-нибудь вставить — может, «я не это имел в виду» или, наоборот, «пошёл нахер» — но не успел. — Так что, извиняюсь, конечно, — бросил Люпин с едкой весёлостью. — Но я, блядь, наверное, сам могу решить, что мне с моим «нормально» делать. Как его «понимать». И в какой затхлой дыре проводить… Он вдруг замолчал, поведя челюстью. А потом, судя по всему, потерял связь с реальностью окончательно. — Хочешь помериться нормальностью? — спросил он ровно. — Хорошо. И потянул свитер через голову. Северус не успел и моргнуть. Ткань рвано дёрнулась вверх, обнажая полосу бледной кожи над поясом брюк. Люпин на мгновение запутался в рукавах — и, с усилием стянув, швырнул на кровать. Осталась тонкая рубашка. Он потянулся к вороту. Кисти дрожали, передавая сбитость всей осанке — плечи напряглись, но он не останавливался. Первая пуговица. Вторая. Третья. Четвёртая. — Люпин, — глухо отрезал Северус. — Нет. Остановись. Тот не обратил внимания. Рубашка распахнулась, оголяя грудь: бледную, с лёгкой сеткой выступающих рёбер, украшенную знакомыми родинками на левой ключице. — Ты слышал меня? — Северус сделал шаг вперёд, не отдавая себе отчёта. — Прекрати. — Слышал, — ответил Люпин, не поднимая головы. Пальцы замерли на пятой пуговице, но потом стремительнее двинулись снова. — И не прекращу. Пятая. Шестая. Рубашка распахнулась до конца, и Северус увидел грудь полностью. И первые шрамы. Люпин сдёрнул ткань с плеч, и их стало больше. Намного больше. Они тянулись от ключиц к рёбрам, пересекаясь на груди, и спускались ниже, к животу, теряясь за поясом брюк. Не глубокие, что могут остаться от изощрённых проклятий. Мелкие. Рваные. Зажившие криво и небрежно. Одни явно старше — белые и почти невидимые; другие — розовее, не успевшие до конца сравняться с кожей. Гриффиндорец поднял голову и проследил за его потерянным взглядом, блуждающим по обнажённому торсу. И усмехнулся. — Этот, — он коснулся длинного рубца рядом с подмышечной впадиной, — в девять. Я вырвался из комнаты, где меня держали родители. В окно. Стёкла, понимаешь, были острые. Хорошо хоть не порезал вену. Говорят, что на оборотнях всё заживает, как на собаке — но это полная херня. Точнее… заживает, да. Но шрамы никто не отменял. Северус сглотнул. Длинная, неровная линия от подмышки к груди — девять лет. Маленький, испуганный мальчик — и режущий себя стеклом в полнолуние зверь внутри. — А этот, — палец скользнул ниже, к ребру, где розовела рваная полоса, — в тринадцать. Уже в Хогвартсе. Сам себя. Они заживают хуже. Я думал, что смогу контролировать. Думал, что Визжащая хижина, защита и возраст — это… ну, ты понял, — он дёрганно качнул головой. — Не смог. Руки опустились ещё ниже — к ремню. Пальцы всё ещё подрагивали, но движения становились увереннее. Злее. Он потянул пряжку, вытащил ремень из шлёвок и бросил поверх свитера. Потом взялся за пуговицу брюк. — Люпин, — выдавил Северус севшим голосом. — Хватит. Я понял. — Ещё один… — не послушал тот. Пуговица поддалась. Молния. Брюки упали на пол, и он шагнул из них, оставшись в тонком белье. Северус заставил себя не отворачиваться. Зря. Бёдра. Колени. Голени. Везде были шрамы. На правом бедре — длинный, похожий на след от ножа, с буграми по краям. На левом колене — полукруглый, с блестящей под лампой, натянутой морщинистой плёнкой. Правая голень была иссечена мелкими линиями — но так густо, что те сливались в один грубый рубец. Люпин указал на правую часть поясницы, уходящую в бедро. Там шрамов было особенно много — частых и глубоких, расположенных близко друг к другу. — Это было моё излюбленное место. Не знаю почему, может как-то… — он сделал неопределённый жест рукой, как бы примеряясь, — когти удобно ложатся. Не знаю. И перевёл взгляд ниже — к икре. — А это пару лет назад. Меня не успели… — он запнулся на секунду, — в общем, я подрался с каким-то волком. Или вроде того. Я не помню. Но ногу он мне разодрал знатно. Северус смотрел. Следил, как пальцы Люпина скользят по собственному телу, показывая и объясняя, точно зачитывая чужую медицинскую карту. По рёбрам. По торсу, где переплетённые нити ближе к тазовой кости формировали причудливую паутину. Предплечьям — где длинные полосы пересекались с короткими, наслаивались друг на друга и создавая невозможный узор. Гриффиндорец развернул левое к нему. — А это, — сказал он тише. — Это… Северус невольно опустил взгляд — и мысли рассыпались окончательно. Это был не совсем шрам. Укус. Старый — края давно побледнели, но центр полукруга от клыков всё ещё темнел красным, будто боль не проходила до сих пор. — Это — четыре года. Мама утверждала, что я выжил чудом. Мол, слишком громко кричал, и отец успел меня вытащить… — он сделал паузу, а затем дёрнул плечом: — А в пятнадцать я узнал, что оборотень, напавший на меня, хотел моему отцу отомстить. Так что, полагаю… убить меня он и не пытался. Слишком просто. А вот сделать себе подобным — это, знаешь ли, надолго. Правда, укусить и не убить — адски трудно. Ты ведь себя не контролируешь толком. Так что… может, он даже постарался. Есть чем гордиться. Северус замолчал. Кажется, навсегда. Глаза впились в краснеющую середину шрама — первого, главного, который перечеркнул всю жизнь человека напротив. В окружении мелких, незначительных порезов, будто случайных отметин, что были просто… жизнью. Внутри всей карты биографии, которую Люпин носил на себе каждый день. — Вот, — заключил тот. — Всё. Больше показывать нечего. Остальное уже по мелочи. И шагнул вперёд. Северус не отступил. Молчал. Ещё шаг — и они почти соприкоснулись. Люпин дышал тяжело, и его запах — тёплый и необъяснимый, смешанный со шлейфом спирта и хвои — обвил нитями замершее сознание. — Ну что? — спросил тот с тихой едкостью, наклонив голову. — Нормально? Северус попытался вспомнить значение слов. Нормально? Нет. Не нормально. Ничего нормального в этом не было. Ни в теле напротив — ни в собственном. Он не чувствовал отвращения. Должен был. Наверное. Нормальный человек — должен был. Шрамов не хватало, чтобы сказать «покрывают всё тело», но хватило, чтобы понять: Римус Люпин никогда не был целым. Ни в четыре. Ни в девять. Ни в тринадцать. Никогда. И это… злило. Не было жалости или сострадания. Не было отвращения. Злость. Бесполезная и острая, не находящая адресата. На родителей, которые не защитили? На оборотня, который укусил? На самого Люпина — за самодовольный вызов, брошенный игральной костью поверх собственной боли? На себя — за злость?  Хотелось просто, чтобы шрамов не было. Не чтобы он их не видел — чтобы их вообще не существовало. Ни стекла в девять лет. Ни Визжащей хижины в тринадцать. Ни волка два года назад. Чтобы укуса не было — никогда. Но это было… невозможно. Потому что шрамы останутся. А новые появятся — в следующее полнолуние, через месяц, год. Потому что если бы не было шрамов — не было бы человека напротив. Такого. Которого нельзя «пожалеть». Он опустил голову. И не заметил, как поднял руку. Невесомо коснулся кончиками пальцев рубца на левом предплечье, что Люпин показал последним. Кожа под подушечками оказалась тёплой — гладкой на старых отметинах и чуть бугристой на тех, что зажили не до конца. Под ней бился пульс — быстрый. Гриффиндорец вздрогнул, а мышцы под ладонью напряглись — видимо, от неожиданности. Но он не отстранился. — Северус? Одно. Его. Имя. И Северус не знал, что на него ответить. Не знал, что делает. Не знал, зачем прикасается к шраму, который не сможет стереть. Разве что… добавить новых. — Нет, не нормально, — хрипло проговорил он. — Но… И не закончил. Не было слов. Всё, что могло сорваться с языка, звучало бы или как «мне жаль» — что являлось ложью. Или как «я хочу, чтобы их не было» — что правдой. Но не до конца. Или как… Что было бы самым честным. Но он не знал, в какой горстке пепла оно прячется. Северус опустил руку. Пальцы соскользнули с тёплой, живой вуали, и он качнул головой, отгоняя наваждение. — Хорошо, я понял, — бросил после, отступая на полшага к стене. — Но, Люпин, это всё равно ничего не… Гриффиндорец глубоко втянул воздух. — Нет, ты не понял, Северус, — вдруг перебил тот и шагнул следом. Раз — и жар чужого обнажённого тела ударил в грудь. Два — и между ними не осталось и тридцати сантиметров. — Потому что если бы ты понял, — продолжил тот, возвращая яд бумерангом, — ты бы не делал «всего этого». Ты бы не позволил мне затащить себя полуголого в море. Ты бы не набрасывался на меня в библиотеке. Ты бы не соглашался на «прогулку» неделю спустя. И ты бы не доказывал мне в «ебучей Кабаньей голове», что я не должен в ней с тобой сидеть. Что я чего-то «не понимаю». Потому что тебя — здесь даже не было бы. Я не прав? Северус прикрыл веки. Слушал. Гриффиндорец был прав. Он вообще подозрительно часто оказывался прав — перекидывая его же плевки обратно с такой лёгкостью, будто всю жизнь только этим и занимался. Но не сейчас. Потому что теперь Северус смирился. Он — человек пропащий. Тут всё ясно. Окончательно и бесповоротно. Люпин — нет. — Да, Римус, — выговорил он, открывая глаза и наполняя их едкой пеленой. — Я всё это делал. Потому что хотел. Ты всё понимаешь, ты победил, ты самый «взрослый» и «ненормальный» мальчик. Молодец. А я — кретин. Я всего этого хотел. Я врал себе. Врал тебе. И я попёрся с тобой на ебучее свидание. Взгляд сам опустился ниже, к шее гриффиндорца в паре десятков сантиметров. Туда, где несколько часов назад тлел красный след от палочки. Пятна больше не было. Но Северус помнил, как оно горело в чулане. Яркое. Свежее. Его. Он сглотнул — горло свело судорогой. — Но я не хочу… — начал, напрягая голосовые связки в попытке вытянуть из глубины честный ответ. Не справился. — Но я не хочу ничего с этим делать, — отрезал твёрже. — С этим невозможно ничего сделать. И мы не будем ничего с этим делать. Он заставил себя поднять голову. Встретить взгляд — неопределяемого цвета, с отчаянно злым блеском, выгрызающим нервы с корнем. Люпин не отворачивался. Молчал, начиная продавливать тишиной перепонки. А потом тихо, с нарочитой ласковостью спросил: — Ты не хочешь? И Северус почувствовал, как из глубины расправляется спасительный кокон. Знакомый. Надёжный. И не требующий усилий. — Нет, Люпин, не хочу, — отчеканил он. — И если ты сейчас заведёшь свой психоанализ для бедных, я… И не договорил. Чужая рука сомкнулась на его запястье — том, что он отдёрнул минуту назад. Четыре пальца с жёсткой мягкостью легли с внешней стороны — и он ощутил, как большой упирается прямо в пульс. — Люпин… — предупреждающе начал он. Тот не отреагировал. Перехватил его ладонь — развернул, не отпуская неровно пульсирующую точку — и медленно, не отрывая глаз, прижал к своему животу. Туда, где нижний пресс переходил в выпуклость тазовой кости, а шрамы сплетались в причудливую паутину. Тёплая кожа под пальцами слабо вздрогнула, отдаваясь живой вибрацией в подушечках. Его собственная рука напряглась, пытаясь отстраниться… Не вышло. — Хватит, — прохрипел Северус. — Я знаю, чего ты добиваешься. Это не сработает. Это неважно. Люпин не отводил взгляда. Пальцы гриффиндорца — лежащие поверх его — начали медленно скользить вниз. Утягивая за собой. Они не давили, но с убивающей сопротивление, робкой настойчивостью вели — заставляя отсчитывать каждый проклятый миллиметр. И Северус отсчитывал. Мерлин, как же он отсчитывал. Чувствовал, как мягкие подушечки Люпина нежно, но неотвратимо оплетают тыльную сторону ладони. Как собственная рука скользит по горячей глади, выступающему изгибу тазовой кости и краю белья. А под тонкой, натянутой вуалью хлопка угадывается чужое тело — и чужое возбуждение, нарастающее с каждой секундой. — Люпин, — процедил он громче. — Я сказал тебе… — Я слышал, — ответил тот, тронув терпким от алкоголя дыханием его щёки. Чужая кисть двинулась ниже, смещаясь вбок. Пальцы накрыли руку Северуса целиком, уже плотнее, не оставляя пространства для бегства. Ткань натягивалась сильнее. И под ней — твёрдый, горячий контур. Чужой член, прижатый к его бледным костяшкам сбоку через тонкую преграду. — Люпин, нет, — выдохнул он сипло. И тот… вдруг остановился. Захват застыл на запястье — зафиксировав ладонь в миллиметрах от того, куда они оба знали, она ведёт. Дыхание гриффиндорца приблизилось, обжигая мочку уха и смешиваясь с его собственным. — Хорошо, — проговорил тот полушепотом. — Скажи «нет». Ещё раз. И я отпущу. Северус разжал челюсть. И впервые отчётливо услышал другое тело — своё. Ощутил, как под чужим большим пальцем — где тот вдавливался в запястье — бешено колотится пульс. Как предательски наливается тяжесть внизу живота, напряжение в паху, которое не скрыть. Собственный член упёрся в ширинку, натянув ткань и выдавая с потрохами всё, что он отчаянно пытался запихнуть обратно. — Я… — начал он. Но Люпин вдруг улыбнулся. Не кривой, вымученной усмешкой, которой прикрывался весь вечер, — а настоящей. Уголки некогда ненавистных губ почти самодовольно дрогнули… — Ты не хочешь? — мягко подхватил тот. …и у него не осталось шансов. Он всё же попытался. Стиснул челюсть, вцепился в остатки самообладания, ещё не рассыпавшиеся в прах, и усилием воли процедил: — Не хочу. Люпин приподнял бровь. А затем, не разжимая хватки на запястье, поднял свободную руку — замер на мгновение, давая обоим последний шанс на отступление — и положил её на пах Северуса. Он не успел и опомниться. Тёплая, неподвижная ладонь легла на ширинку. Сквозь ткань брюк он чувствовал каждый палец — четыре, прижатых ближе к бедру, и большой, надавивший на молнию там, где ткань натянулась сильнее всего. Собственное, невыносимо возбуждённое тело отозвалось на прикосновение — член неконтролируемо дёрнулся, наливаясь кровью под весом чужой руки. Затылок невольно вжался в стену. — Не хочешь? — вновь повторил гриффиндорец, прищурившись. — Люпин, — прошипел он, с трудом заставляя связки работать. — Отпусти. Сейчас же. — Скажи «нет». И я отпущу, — твёрже ответил тот. И эта просьба — формально элементарная, но невыполнимая — стала последней каплей в переполненном, кипящем котле. Северус двинулся. Рванул запястье вверх и в сторону, выворачиваясь из захвата. Люпин не ожидал — пальцы растерянно разжались, и Северус, не давая опомниться, перехватил его за плечо, развернул и впечатал в стену. Глухой удар. Доски отозвались недовольным скрипом — и тело гриффиндорца оказалось прижато к потёртой древесине. Тот резко выдохнул и дёрнулся, попытавшись вырваться — но Северус навалился сильнее, вдавливая его всем весом. Торсом в спину, бёдрами в ягодицы, левым предплечьем в лопатки, ладонью — в плечо, фиксируя и лишая пространства для манёвра. Оба тяжело дышали. Под его грудью напрягались чужие мышцы — рёбра расширялись на вдохе и тут же упирались в него, возвращая дыхание обратно. Секунда. Две… и сопротивление явно сошло на нет. Гриффиндорец сдался. — Я сказал — я не хочу, — проговорил Северус, придавая голосу жёсткость. — У тебя проблемы со слухом? — Не хочешь чего? — тот повернул голову, насколько позволяла хватка. Медная прядь волос съехала на глаза, а губы приоткрылись в сбитом дыхании. — Не хочешь меня? Не хочешь хотеть? Не хочешь, чтобы я хотел?! Скажи, блядь, «нет»! И всё. Северус молчал. Взгляд застрял на изгибе шеи гриффиндорца — где позвонки проступали под кожей из-за вывернутой позы. Ниже. Первый шрам. Второй, третий — где несколько рубцов расходились веером, от позвоночника к лопаткам. Ещё ниже — гладкий, нетронутый участок. Четвёртый, пятый — на правом боку, где бельё, скрывающее ягодицы, сбилось, а линия поясницы уходила вниз крутым изгибом. Он чувствовал их через ткань брюк. Ягодицы, прижатые к его бёдрам — тёплые и упругие, даже сквозь два слоя материи. Чувствовал невыносимо отчётливо. И себя — так же. Собственную плоть, болезненно упирающуюся в другого. Твёрдую. Горячую. Бесстыдно пульсирующую в такт сердцу — отдаваясь в висках, горле, пятках, ногтях, волосах, в кончиках пальцев, впившихся в плечо гриффиндорца, в предплечье, вжимающем его тело в стену. Люпин отвернул голову обратно и уткнулся лбом в дерево, пряча лицо. — Скажи «нет»… — выдохнул он почти с выжигающей связки усталостью. Чужой голос дрогнул, но Северус ощутил другое. Мост. Слабым отголоском, выплюнутым на поверхность намеренно. Не эмоция, а примитивный, односложный стон, не продравшийся через гортань. Люпин не требовал. Он молил. Потому что если Северус скажет «нет» — всё закончится. Можно будет отступить, спрятаться и снова начать лгать. Люпин даёт ему выход. Люпин всегда даёт ему выход. В море — когда оборвал связь. В библиотеке — когда не задержал после. В чулане — когда не стал давить, ограничившись одним лишь именем. Люпин всегда оставляет лазейку. Ему. Себе. Им. Скажи «нет». Пожалуйста. Он хотел сказать. Он хотел. Приоткрыл губы, напряг челюсть и голосовые связки... Но воздух вышел без звука. Элементарное слово. Один слог. Три буквы. Отрицание. Отказ. Стоп-кран, который остановит всё. Он столько раз его говорил. Говорил другим. Говорил себе. Говорил так часто, что оно въелось в подкорку, став автоматическим ответом на любой вопрос, способный задеть. «Ты хочешь?» — «Нет». «Тебе нужно?» — «Нет». «Ты чувствуешь?» — «Нет». «Тебе больно?» — «Нет». «Ты один?» — «Нет». Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Спасительный сплав, что выстраивал стену, спаивая кирпич за кирпичом. Год за годом. Целую жизнь. Какого хуя оно застряло в глотке? Он хотел сказать «нет». Так же сильно, как хотел когда-то, чтобы мать перестала плакать по ночам. Как хотел, чтобы отец не возвращался. Как чтобы Лили не смотрела на него с жалостью. Как хотел, чтобы кто-нибудь — кто угодно — однажды спросил, что ему нужно, и не поверил ответу. Как хотел, чтобы проклятый мост перестал тянуться к чужому сознанию. Как чтобы в фальшивом море он смог отстраниться первым. Чтобы в библиотеке — просто взял книги и сел за стол. Как хотел, чтобы эта неделя не длилась вечность. Как чтобы прямо сейчас его раздавило, разорвало к хуям, испепелило — и не чувствовать чужие, вздымающиеся рёбра под грудью, собственный пульсирующий стояк и не слышать отчаянный голос, что просит его сказать «нет». Но он не мог. Потому что если он скажет «нет» сейчас — обратной дороги не будет. Потому что это будет ложь. Но не та. Не ложь «ничего не происходит». Не ложь «Люпин, это не твоё дело». Не ложь «я не хочу». Она будет такая же прозрачная. Такая же очевидная. И бесполезная, как все его попытки убежать. Но она будет окончательная. Выбранная. Открытая. Честная. Скажи «нет». Он знал, что этот момент придёт. Он ждал его, твою мать. Ждал, когда Люпин явился к нему на порог с побитым коленом. Ждал, когда тот притащился извиняться за дружков-дегенератов. Ждал, когда тот сделал невозможное, сорвавшись на Астрономической башне, перечеркнув всё, что ещё можно было держать под контролем. Ждал последние два месяца. Ждал неделю. Ждал, когда считал ступени. Ждал. Каждую. Ебанную. Секунду. И теперь, когда всё наконец могло случиться — он не мог.  Потому что если он скажет «нет» — он умрёт. Не сейчас. Не завтра. Но он умрёт. Медленно. По одной клетке. Как умирал всю жизнь. Но если он скажет «да»... — они умрут оба. Челюсть разжалась, с шумом впуская воздух, чтобы протолкнуть звук… …и гриффиндорец вздрогнул всем телом. Судорожный выдох разрезал тишину комнаты — словно тот не дышал до этого вовсе. Словно готовился к неизбежному. И этого хватило — внутри всё рухнуло. Пальцы на плече разжалась. Северус наблюдал, как остаются бледные пятна — там, где он впивался ногтями. Кровь возвращалась медленно, проступая розовым и растекаясь теплом по краям отпечатков. Его след. Ещё один. На теле, которое и так было картой отметин. Скажи «нет». Он отстранился — самую малость, пропуская второе предплечье вниз. Может, чтобы отпустить, заставить себя оттолкнуться… Секунда. И коснулся вновь. Но иначе. Свободной ладонью. Повел ниже. Медленно, не в силах сопротивляться. По натянутой правой лопатке. По рёбрам, невесомо пересчитав каждое — двенадцать пар. Делится на два, получается шесть. Нихуя не значащее. Медленнее — по пояснице, где шрамы отступали, а кожа была мягкой, почти шелковистой под подушечками. Скажи «нет». К краю белья. Ткань под пальцами оказалась влажной от пота. Светлая и тонкая. Он помнил, как она выглядела в ментальном пространстве: в периферийном зрении, на пляже. Ровная и смазанная границами глаз. Скрывающая. Сейчас — мятая, сбившейся от его бёдер. И он её трогал. Ладонь скользнула к резинке — узкой, плотной полосе, натянутой на тазовой кости. Шершавая, сопротивляющаяся под давлением. Он замер на миг. Ждал, что Люпин скажет что-нибудь. Возразит. Остановит. Или дёрнется. Начнёт спорить. Но тот не начал. Позволил решать ему. Или не позволил себе. Северус опустил взгляд на собственную руку — и не узнал её. Длинные кости, бледные суставы. Чужие. Они лежали там, где им не место. На границе, через которую он никогда не переступал. И не должен был. Скажи «нет». Скажи «нет». Скажи «нет». Пожалуйста! Скажи, блядь, «нет»! Он переступил. Упругая резинка запротестовала, не поддаваясь. Нужно было потянуть сильнее. Он потянул. Ткань поползла вниз — сантиметр за сантиметром, соскальзывая по дуге правой ягодицы. Шрамов на ней не было. Кожа — гладкая, покрытая невесомым пушком светлых волосков, мерцающих под тусклым светом лампы. Он видел каждый из них. И упивался — каждым. Как засушливая земля — первой влагой. Родинка в районе впадинки, переходящей в бедро. Маленькая. Скажи «нет»!!!!!!!!!!!!! Ткань двинулась ниже, открывая ложбинку между ягодиц. Узкая, глубокая борозда, начинающаяся у копчика и уходящая вниз, в полумрак между ног. Ни одного рубца. Ни одной отметины. Чистая, незащищённая линия, где кожа нежнее, чем на лице, и горячее, чем под мышками. Скажи. «Нет». Скажи. «Нет». Скажи. «Нет». Бельё по инерции соскользнуло до начала бёдер. Он не стал тянуть дальше. Оставил так. Убрал ладонь. И тут же опустил вновь — сместившись выше, на изгиб тазовой кости. Тело под пальцами откликнулась сразу: едва заметным сокращением, вибрирующим на нервных окончаниях. Скажи. Нет. Просто. Скажи. Нет. Просто. Скажи. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Нет. Он замер на долю секунды… И продолжил. Двинулся по плавному изгибу, обращённому к стене — теперь исследуя на ощупь, без участия глаз. Мягкая вуаль разгоралась, передавая жар в собственные пальцы, в грудь и низ живота. На пути задел неровность. Видимо, шрам. Не задержался. Дошёл до паховой складки. Здесь кожа была нежнее и жарче, а под ней — тугие жгуты мышц, напряжённые до предела. Северус провёл по ложбинке у бедра кончиками ногтей, чувствуя, как тело грифифндорца напрягается, невольно поддаваясь вперёд. К стене. И как тот сдавленно переводит дыхание, не выдерживая. Скажи «нет». Сейчас! Пока не поздно. Пока не поздно. Пока не… Секунда. Две. И ладонь скользнула выше, к лобку. Мягкие, чуть закрученные волоски оплели подушечки. Странно. Живо. Реально. Северус никогда не трогал чужое тело так. Никогда не позволял себе. Ни с кем. Сейчас — позволял. В голове продолжало пульсировать: нет, нет, нет — но уже не его голосом. Чьим-то чужим. Может, Люпина. Или собственным — но из прошлого. Продвинулся ещё ниже. Медленнее, не отрываясь и на миллиметр. Чувствуя, как под запястьем натягивается живот в ожидании, а кончики волосков щекочут ладонь. Остановился на самой границе — где небольшая впадинка отмечала основание члена. Оттуда тянуло жаром — даже на расстоянии. Он ощущал, что Люпин ждёт. Как он ждёт. Миг — и спустился ниже. И коснулся. Гриффиндорец оказался горячим. Гораздо горячее, чем он предполагал. Северус думал, будет иначе — холодно и отстранённо, а он сможет смотреть на это со стороны, как смотрел на всё, что происходило с ним последние полгода. Но не было никакого "со стороны". Был жар, который обжёг пальцы. Был вес, осевший в захвате. Был пульс — вбивающийся в собственную кровь. Он делал это с собой. Конечно, делал. Рваные движения, стиснутые зубы, чтобы не издать ни звука. Всегда в темноте, быстро и с чувством стыда, не вытравляющимся после. Потому что это было признанием. Пусть на пять минут — но признанием. Признанием того, что он хочет. Чего он хочет. И кого. Что ему нужно. Что он — живой, человеческий человек, с телом, требующим того, чему нет места в его жизни. Он не любил это. Не любил то, что приходится делать. Не любил чувствовать себя животным, подчиняющимся низменным потребностям. Не любил смотреть на собственную руку после. Но делал. Потому что тело требовало, а он не умел отказывать себе в том, о чём можно никому не рассказывать. Даже себе. Но сейчас было не так. Совсем не так. Это была плоть другого. Римуса Люпина. В его руке. Возбуждённый ствол в захвате оказался горячее, чем собственный. Чуть меньше по длине, но плотнее и тяжелее. И пульсировал иначе — чаще и глубже. Кожа на нём была натянутой, гладкой и маслянистой от смазки. Северус не знал, что делать. Не знал, как это делается с другим. Как держать. Как сжимать. Как заставить чужое тело реагировать так, как он хочет. Особенно если он «не хочет». Но пальцы не дрожали. Ничего не дрожало. Кроме границ. Он провёл вниз. Медленно. Специально медленно. Потому что хотел чувствовать каждую ёбанную секунду. Как ствол скользит в ладони, обтекая захват. Как под ней перекатываются сосуды, напрягаясь и расслабляясь. Как натягивается крайняя плоть у головки, когда он доходит до основания. Как Люпин вдавливает ногти в древесину — как его трясёт. Чужой член был тяжёлым, обжигающим. И живым. И он держал его. Он. Северус Снейп. Который никогда не позволял себе хотеть. Или врал, что не позволял. Но сейчас он стоял здесь. В самой уёбищной комнате на весь Хогсмид. Сжимал в кулаке член Римуса Люпина. Ненавистного. Невидимого. Сломанного. Наглого. Упрямого до изнеможения. Невозможного. Умоляющего. Желанного. Вожделенного. Тёплого. Горячего. Необъяснимого. Сука. Римуса. Люпина. И врать было нечем. Захват замер у основания. А затем сместился. И большой палец провёл по головке. Скользкой и влажной. Очень. Густая капля выступила из канала, растеклась под ногтем, и Северус надавил — круговым движением, распределяя влагу по всей окружности. И Люпин выдохнул. Блядь, нет. Выдохнул. Так, как никогда не дышал прежде. Воздух вырвался из лёгких одним сдавленным, хриплым стоном в стену. И вернулся обратно — ударив Северусу в уши. Пробив позвоночник. Залив лавой мышцы. Потому что этот звук — вырванный из самого нутра, горловой, одичавший звук — был тем, чего он не знал. Не знал, что Люпин может так. Не знал, что кто-то может так из-за него. Рука дрогнула. Но не отпустила. Снова, — примитивным, животным сигналом вспыхнуло в голове. Он хотел слышать этот звук снова. И снова. И снова. И снова. Хотел, чтобы Люпин не молчал. Хотел, чтобы он стонал. Хотел, чтобы он кричал. Хотел, чтобы весь ёбанный Хогвартс слышал, что Римус Люпин стонет от его руки. Ладонь сжалась вновь — плотной, цельной хваткой, чтобы чувствовать каждую вену и изгиб. И он повёл вниз, до самой мошонки. Быстрее и резче, натягивая крайнюю плоть до предела, сдвигая её к основанию. И отпуская вновь. Люпин простонал ещё раз. Громче. С хрипом, поломившим рёбра. И мост затрещал по швам. Не волной — ударом. Северус не успел закрыться. Не успел захлопнуть свою сторону. Чужое сознание плеснуло через край, сметая все преграды. Не эмоциями — не было там, блядь, никаких эмоций. Пожаром. Густым, тягучим и ослепляющим. Отдирающим мясо с костей. Не стыд. Не страх. Не желание. Не надежда. Не злость. Не отчаяние. Всё вместе. Всё сразу. Так много, что не помещалось в груди, распирая рёбра и выворачия глазницы изнутри. Люпин не сдерживался. Не мог. Римус Люпин — не мог. Из-за него. Северус сжал челюсть. Свою сторону захлопнул — наглухо. Но поздно. Чужой пожар уже въелся под кожу, смешиваясь с собственной кипящей кровью. Он сосредоточился на ладони. На плотной, обжигающей, пульсирующей плоти под ней. На том, чтобы заставить Люпина издать этот звук ещё раз. Вверх — быстрее, с нажимом и по всей длине. Вниз. Вверх. И Люпин двинулся в ответ. Неосознанно, навстречу его руке. В такт его движениям. Северус сжимал сильнее, вёл быстрее, чувствуя, как ствол под ладонью наливается тяжестью, нежная кожа мошонки поджимается, и головка смачивается новой порцией смазки. А гриффиндорец теряет контроль. Собственный член упирался в ткань брюк, болезненно вдавливаясь головкой в ширинку. Налившейся. Влажной. Он чувствовал, как смазка выступает и, не находя выхода, скользит по стволу и впитывается в ткань. Бельё намокало, прилипая к коже. Низ живота сводило. Пах горел. В глазах темнело. Но он знал: если сейчас — если хоть на мгновение — позволить себе двинуть бёдрами, потереться о чужое тело, сосредоточиться на своих ощущениях — всё обвалится. Это не про него. Это не должно быть про него. Это про Люпина. Про то, чтобы он стонал. Про то, чтобы он кончил. Про то, чтобы он умер. Про то, чтобы жил. Про то, чтобы он больше никогда не смел умолять его сказать «нет». Голову повело окончательно. Взгляд заволокло чёрной рябью, всё поплыло. И он не выдержал. Лоб уткнулся в чужую спину. Капли пота, стекающие по позвоночнику, коснулись лица, оставляя солёный след на губах. Пот Римуса Люпина. Чужой сердечный ритм ударил в виски, заглушая всё. Ритм Римуса Люпина. Запах — необъяснимый, тёплый, сбивающий с ног — застлал реальность. Запах. Римуса. Люпина. Он бы вцепился зубами ему в загривок, если б мог. Вылизал каждый блядский, потный позвонок. Вылакал его нахуй до дна. Но он не остановился. Рука двинулась быстрее. Сжимала сильнее. Ровно и ритмично, остервенело и зло, нащупывая скорость, которую он не искал. Хватка расслаблялась у лобка, стискивалась на подъёме, соскальзывая на уздечку. Он не знал, откуда это знание. Как его тело понимало, что делать — не знал. Оно не понимало. Оно не видело. Оно чувствовало. Чувствовало, как гриффиндорец дрожит — всем телом, от шейных позвонков до вжатых в пол пяток. Как лопатки вдавливаются в грудь. Как ягодицы врезаются в его бёдра, пропуская налившийся ствол в ложбинку через ткань. Слышало сквозь набат чужого сердца, как ногти впиваются в древесину, рискуя оставить рваные, кровавые борозды. Как голова падает вперёд, сбивая волосы о стену. Ощущало липкие, солёные капли, стекающие по спине и — встретив препятствие — собирающиеся на его скулах. Дыхание Люпина сбилось, превратившись в хрип, в котором уже нельзя было различить вдохи и выдохи. — Северус, я… — сдавленно раздалось между ними. Северус сжал. Провёл вниз — до основания. Вверх — до головки, где под большим пальцем пульсировала набухшая вена. Сжал. Провёл. Сжал. И Люпин кончил. Долгий, судорожный, самый желанный во всей мыслимой вселенной звук сорвался с горла гриффиндорца — будто воздух выплюнуло из него вместе с жизнью. Тело выгнулось дугой, ягодицы впились в пылающий пах Северуса так, что стало больно до искр под веками. Мышцы забились в последних, неконтролируемых спазмах. Густое, горячее тепло разлилось по ладони… И в тот же миг мост разверзся, минуя всё. Не ударом — взрывом. Северуса накрыло. Чужие эмоции белой вспышкой пронзили сознание, с треском ломая все его барьеры в крошево. Раскалённая, невыносимая волна облегчения, столь плотная, что она пахла — пахла — освобождением. Болью, которая наконец отпустила. Жаждой, которая утолилась. Жизнью, залившей каждую клетку. И Северус захлебнулся. Не мог вздохнуть. Не мог думать. Не мог ничего, кроме как ощущать. Чувствовать, как чужой оргазм разрывает горящие экстазом изнутри стенки. Как чужое освобождение становится его собственным, а расплавленные границы прожигают вены, разнося его дальше, до кончиков пальцев — врываясь палящим цунами в каждый орган и пульсирующую точку на пути. Ощущать, насколько он сам — Северус — жаден. Голоден. Так, как никогда не был голоден ни к чему в своей жизни. Не к знаниям. Не к силе. Не к признанию. К этому. К человеку, прижатому к стене, что кончал спазмами от его прикосновения. К его горловому выдоху. К его рваной дрожи. К нему. И, не выдержав, сдавленно простонал в ответ. В спину. В пот. В загнанное сердце, бешено бьющееся под его губами. Он не знал, что так может. Не знал, что этот звук живёт в нём. И что его можно выпустить. Но выпустил. — Нет… — хрипло сорвалось в липкую спину на выдохе. Люпину. Себе. Или всей этой блядской жизни, что наконец получила ответ. Из трёх, мать его, букв. Гриффиндорец обмяк. Всё тело расслабилось разом, словно из него вынули стержень. Перестало дышать. Перестало дрожать. Кончики пальцев на стене разжались. Только сердце всё ещё билось — под лбом Северуса. И под ладонью, сжимавшей пульсирующий ствол, что отзывался последними, затухающими толчками. — Северус, ты… — обескровленным хрипом вдруг выдохнул тот. — Ты всё-таки... ты сказал «нет». Он медленно отлип от чужой спины, ощущая прохладу комнаты на влажном лице. — Я… — сглотнул, едва улавливая смысл, — …да. Я сказал «нет». И запоздало понял, что это правда. Чистая и неоспоримая, впервые за всё время. Даже если только технически. Люпин глубоко перевёл дыхание, явно стараясь прийти в себя. — Ты не позволишь к себе… — тихо спросил он на выдохе. — …не позволишь притронуться к себе, так? Повисла тишина. Северус усилием воли попытался вернуть сознанию ясность, отделяя себя от другого. И пожалел. Собственный член не отпускал. Налившийся кровью и влажный, он вдавливался в тело гриффиндорца, отзываясь острой, тянущей болью в бёдрах. Требовал продолжения. Прикосновения. Чужой руки. Чужого рта. Всего, чего угодно, блядь. Больше, чем когда он делал это с собой. Больше, чем когда-либо. Потому что это было не с собой. Потому что это был Римус Люпин. Бельё, казалось, промокло насквозь, но смазка выступала вновь, смешиваясь с той, что уже была. Делая всё ещё более влажным, скользким и невыносимым. Только от одного слова — «притронуться» — сорвавшегося с ненавистных некогда губ. Он сглотнул… — Нет, Люпин… — сдавленно выдохнул в ответ, ненавидя себя. — Не позволю. Гриффиндорец слабо кивнул. Не обернулся. Не стал спрашивать «почему». Они стояли так. Молча, под стук замедляющегося пульса. По руке Северуса стекала сперма. Он чувствовал, как она остывает, разжижаясь в особенно густых участках и тянется нитями по суставам. Секунд тридцать — и начнёт капать на пол. Он попытался заставить окостеневшие, сведённые мышцы разомкнуться… Но Люпин вдруг коротко дёрнул плечом. Северус не понял — судорога, спазм? Что-то ещё бывает? А потом плечи дёрнулись снова. И ещё. Всхлип? Северус напрягся. Осторожно опустил ладонь, освобождая обмякающую плоть, и слегка отстранился — на полшага назад, чтобы не давить в спину. И понял: нет, не всхлип. Это был… смех. Тихий, сдавленный, полуистеричный смешок, вырывающийся из горла вопреки воле. — Люпин, ты совсем… — начал было он, не в силах осмыслить происходящее. Гриффиндорец отлепил одну руку от стены. Медленно провёл ею по лицу— по мокрым волосам, щеке и подрагивающим губам. — Нет, я… — тот сжал переносицу, усмехнувшись вновь. — Я просто… Мне на восемнадцатилетие подрочил Северус Снейп. Пиздец. Кто бы поверил. Люпин задекларировал это с настолько абсурдной весёлостью, что Северус даже не понял. Уголок собственных губ дёрнулся в нервной, невольной усмешке. Секунда. Вторая. Третья. И осознание ударило в мозг. — Чего? — переспросил он, сощурившись. И осознание, похоже, достигло гриффиндорца. Тот мгновенно выпрямился, возвращая позвонки на место. А вся абсурдная весёлость стекла, оставив только побледневшую, потную кожу. — Нет я… — проговорил он без тени улыбки, повернув голову. — Твою мать… Северус нахмурился. В остывающем мозгу защёлкало — переключая скорости в неумолимом темпе, пытаясь уложить факты в причинно-следственные ряды. День рождения. Восемнадцать лет. Сегодня. Люпин не с друзьями. Люпин здесь. Люпин… — Люпин, — спросил он с зарождающимся накалом в тоне. — Что ты сделал? Сегодня твой день рождения? Гриффиндорец тяжело выдохнул и медленно развернулся всем корпусом. Голый. Весь. Бельё давно сползло до ступней и лежало у стены. На щеке — отпечаток древесины и мелкая царапина. Веки припухшие, а волосы слиплись от пота, свисая тяжёлыми прядями на лоб. Грудная клетка, шрамы, родинки на левой ключице, бёдра. Член ещё полувозбуждённый, поблёскивающий в свете лампы. Но Северус уже был в другой плоскости. Той, где под ложечкой заклокотало паническое предчувствие. — Ничего, — ответил тот нарочито спокойно. — И… да. Сегодня. Десятого марта. И разум включился на максимальные обороты. Резче, чем когда-либо. Резче, чем в дуэли. Чем в зельеварении. Резче, чем когда он понял, что хочет Римуса Люпина. День рождения. Восемнадцать лет. Пропадал всю неделю. С друзьями. Сейчас он не с друзьями. Не на вечеринке, которую те обязаны были устроить. День рождения в пятницу. Сегодня. Перед выходными — перенос не вариант. Он здесь. В дрянной комнате. Позволил Северусу прижать себя к стене, спустить трусы, взять в руку его член и довести до оргазма. И теперь стоит голый. И говорит: «ничего». …..... Им пиздец. — Люпин, что ты сделал? — Я сказал — ничего, — упрямо повторил тот. — Люпин… — прикрыл веки Северус. — Я спокойно спрошу в последний раз. Что ты, блядь, сделал? И почему прямо сейчас к нам в дверь не ломятся разьярённые Поттер с Блэком? Гриффиндорец молчал секунд десять. Пятнадцать. Неопределяемые радужки скользили по лицу Северуса — и он мог чувствовать, как внутри чужого сознания идут внутренние торги: едва понимая, по мосту или выучке. И как что-то… явно проигрывает. А затем Люпин повёл челюстью. — Я провёл свой день рождения, как хотел я, — ответил он ровно. —  И они не знают. Всё. Точка. И мозг Северуса треснул. Он смотрел на грифифндорца и ждал, когда слова обретут смысл. Как хотел я. И они не знают. Всё. Точка. Не обретали. Что «всё»? Чего хотел?! Хотел сидеть в «Кабаньей голове» и выслушивать, как его называют идиотом? Пить в вонючей каморке с продавленным матрасом, разложив перед Северусом шрамы, как трофеи — смотри, какой я покалеченный, какой ненормальный, не хочешь мне подрочить? Хотел изгибаться у стены под человеком, который не позволит прикоснуться в ответ, потому что «я не хочу», «нет», «это невозможно»? Этого он хотел?! Добровольно предпочёл стену — столу. Плевки — тостам. «Нет» — «да». Молчание — шуткам, которые эти дегенераты наверняка орут каждый год, пока он делает вид, что ему неловко. А сам, наверное, запоминает каждую — потому что орать больше некому. Это он выбрал?! Вместо торта, друзей и дня, который ему — «оборотню, маскирующемуся под нормального человека» — полагается раз в году? Пока полагается. Пока Поттер с Блэком «не знают». Пока очередная блестящая идея гриффиндорца не обернётся против него же, взорвав попутно половину Хогвартса — потому что они узнают. Конечно, узнают. Люпин что-то им наплёл. Что-то, что продержится ровно до момента, как кто-нибудь задумается: а почему он так долго ходит до больничного крыла? А почему вернулся не с той стороны? А почему наутро у него такой вид, будто его переехало поездом? А когда задумаются — проверят. И у Люпина не останется ничего. Ни друзей. Ни «нормально», которое он так старательно из себя лепит. Ни вариантов "празднования" — потому что вариантов у него, блядь, и так не было. Кроме идиотского — Северуса. Который сейчас стоит — с чужой спермой на пальцах, с выпирающим членом в мокрых штанах, и не может сказать «нет» вовремя. Но его тоже не станет! Потому что проклятья с двух рук и ног кидать он пока не научился. — Что ты им соврал? — спросил он жёстче, с усилием разомкнув стиснутую челюсть. Люпин не ответил, непроницаемо глядя в район его ключиц. — Ты сказал, что пойдёшь… куда? В больничное крыло? К Макгонагалл на чаепитие? Вешаться в спальню? Что ты придумал? Гриффиндорец опустил голову. Выдохнул. И медленно провёл рукой по лбу, смахивая отсыревшие от пота пряди. И Северус понял: всё. Люпин сделал что-то, что выйдет боком. Всем. — Это неважно, — проговорил он тише, опуская ладонь. — Я хотел провести этот день так. Я хотел увидеться. Хотел поговорить. И я просто ушёл с вечеринки раньше. «Спать». Хорошо? Хорошо? Кому — хорошо? Ему? Им? Когда Поттер с Блэком узнают — а они узнают — не будет никакого «хорошо». Ничего не будет! Блядь. — Одевайся, — ровно процедил Северус. Люпин растеряно прищурился. — Что? — Я говорю, одевайся, — повторил он твёрже, режущим тоном. — Северус, всё в порядке, я… — попытался возразить тот. — Я сказал — одевайся! — неконтролируемо сорвалось с горла громче. — Ты слышал меня?! Одевайся, и мы уходим. Сейчас же. Без обсуждений. Рот гриффиндорца приоткрылся. — Нет, Люпин, — отрезал Северус сквозь зубы. — Заткнись. Ты прямо сейчас киваешь, натягиваешь штаны и возвращаешься туда, где ты должен быть. Ты пойдёшь к ним. Ты сделаешь вид, что никуда и не уходил. Ты будешь блаженно улыбаться, есть торт, открывать подарки и ржать над каждой дегенератской шуткой. Ты будешь делать всё, что полагается делать «нормальному человеку» в день рождения. Ясно?! Люпин вдруг наклонил голову и перевёл взгляд вверх. Северус невольно проследил за движением. Часы. На стене, над дверью. Он их даже не заметил, когда заходил. Стрелки показывали: 2:15. — Уже поздно, — ровно констатировал тот. — И я уже открыл подарки. Северус тяжело выдохнул, ощущая, как злость в теле перекрывает даже возбуждение. Повернулся обратно. — Значит, ты будешь карабкаться по стене в свою комнату, — безапелляционно отчеканил он. — Или куда ты там ушёл «спать». Я даже не хочу знать, что твой воспалённый мозг выдал. Просто… Он хотел знать. Хотел знать, что Люпин сказал. Кому. Как. Почему они поверили и сколько у них времени, прежде чем те догадаются, что обвёл их оборотень с мозгом питекантропа. Хотел знать, можно ли это исправить. А главное — не разрушила ли жалкая дрочка в затхлом пабе всё, что у них обоих в жизни вообще было. И не было. — Ты не понимаешь, — завёл Люпин, явно намереваясь вывалить очередную порцию бесполезных объяснений. — Я не хотел… — Я всё понимаю, Люпин, — оборвал Северус, продирая слова через пересохшую глотку. — В отличие от тебя. И лучше всего я понимаю, что твои дружки, как бы тошно ни было это признавать, умнее, чем кажутся. Я понимаю, что если они узнают — если кто-нибудь узнает — это конец. Для тебя. Для всего твоего «нормально». И для моего — тоже. Поэтому заткнись. Умойся. Оденься. И спускайся вниз. И резко развернулся. Прекрасно осознавая, что ещё минута под невыносимыми, неопределимыми радужками — рядом с голым, потным, упрямым гриффиндорцем — и уже не важно, кто что узнает. Потому что о мёртвых — либо хорошо, либо ничего. Он шагнул к двери. Схватил ручку. Дёрнул. — Северус, — негромко ударило в спину. Но он не обернулся. Вышел. И захлопнул дверь. Коридор облепил плечи полумраком, сквозняком, тянущим со стороны лестницы, и запахом дешёвой выпивки снизу. Северус прислонился к холодной, шершавой стене. Откинул на неё затылок. Сомкнул веки. Судорожно, глубоко выдохнул. И почувствовал. Рука. Влажная и липкая. Он медленно поднял её. Рассмотрел, как чужую: суставы лоснились в тусклом свете, а между ними тянулись тонкие нити, уже начинавшие подсыхать, стягивая кожу. В ложбинках застыли белёсые капли. На ладони — почти прозрачный, влажный след. Сперма Римуса Люпина. Блядь… Не опуская руки, он достал второй палочку из кармана. Беззвучно шевельнул губами: — Тергео. Тепло заклинания скользнуло вниз, собирая липкую влагу. Капли свернулись, приподнялись в воздух, зависли на мгновение — и растворились, оставив после себя пустоту. Кожа стала чистой. Холодной. Сухой.

***

В коридорах было тихо. Филч, судя по всему, уже закончил ночной обход, а даже самые заядлые нарушители разбрелись по своим гостиным. Римус мягко ступал по неровным каменным плитам, залитым подрагивающим, рыжеватым светом от редких факелов. Ноги старались не издавать лишних звуков. Портреты, висящие в нишах, лениво открывали сонные глаза на проходящего путника, но, к счастью, воздерживались от комментариев. Лишь один граф с кривыми, густыми усами, явно желая подчеркнуть своё превосходство, многозначительно шепнул даме рядом: «Очередной ненормальный». Та благородно закивала. Римус закатил глаза. Они разошлись минут пятнадцать назад. Каждый — в свою сторону. Северус не проронил почти ни слова. Из «Кабаньей головы» выскользнули через заднюю дверь — молча. Добрались до потайного хода — молча. Спустились — молча. Поднялись — тоже. Римус пытался. Первый раз — у самого входа в тоннель, когда Северус остановился, пропуская его вперёд. Взгляд упал на плотно сжатые губы, он открыл рот, чтобы что-то сказать — и предательски замялся, не зная, что именно. «Спасибо?» — За что? «Извини?» — За что? «Я не хотел?» — Он хотел. Северус поднял голову... — Нет, Люпин, — бросил пустым тоном. — Не надо. И всё. Объяснение встало костью в горле, так и не родившись. Второй раз — уже в коридоре школы, когда они расходились в разные стороны. Римус сделал шаг к лестнице, потом остановился. Обернулся. Мантия слизеринца мелькнула у поворота. — Северус, я… — Нет, Люпин. Голос, не терпящий возражений, тихим эхом отразился от стен, и Северус исчез. А Римус понял: это «нет» теперь с ним надолго. Слизеринец вспомнил излюбленное ледяное заклятье — и, кажется, решил, что оно действует безотказно, всегда и до конца времён. И, судя по всему — действовало. Но Римус не жалел. Или жалел — но это, как обычно, не имело практического смысла. Он шёл по коридору, прислушиваясь к собственным шагам, цепляясь взглядом за трещины, сколы и потёртости в камне. Мысли скользили через вчерашний день на позавчерашний, перебирая каждый момент, который можно было бы переиграть. Если бы можно было отмотать время — на утро, вечер до, на десять минут у библиотеки, когда он колебался: идти к Амелии или нет… Передумал бы он? Сознание неохотно выстраивало картинки: он просыпается в своей комнате с растрёпанными волосами и сбитым после сна дыханием. Десятое марта. Обычное утро. Ни одного идиотского «плана», кроме тех, что давно зафиксированы в календарях друзей. Ни риска. Ни ожиданий. Пятница. Завтрак. Занятия: зелья, трансфигурация. Первые даются с трудом — приходится с особым усилием не думать о слизеринце с утра пораньше. Большой зал в обед. Он ловит взглядом Снейпа — как всегда. Тот делает вид, что не замечает. Уходит. Римус остаётся. Доедает остывший суп. Допивает сладкий чай. Занятия: нумерология, заклинания. Потом — вечер. Гостиная. Люди. Смех. Он улыбается. Поддерживает разговор, аккуратно дозируя внимание между друзьями, смутными знакомыми и теми, кого лучше игнорировать. Уворачивается от девушек, которых подсовывает Сириус. Чтобы не повторять ошибок. Пьёт. Скорее всего — много пьёт. Делает вид, что всё нормально и ничего ему больше не нужно. Затем — неделя. Другая. Месяц. Он продолжает вылавливать Снейпа по коридорам, пока тот его избегает. Или начинает избегать сам — уже без внешней причины. Уходит с дороги, живёт, не ломая ничего, что не принадлежит ему. Притворяется, что сознание не тянется. Сердце не колотится. Тело не просит невозможного. И выпуск. Римус тяжело выдохнул, минуя пролёт к седьмому этажу: холодная плитка начала уходить вверх, к лестницам. Наверное, именно это и стоило сделать. Наверное. Но теперь это уже не имело значения. Он мог сколько угодно прокручивать варианты — они никуда не вели. Всё, что было «до», осталось там, где и должно было остаться. До. Теперь наступило «после». Он остановился, невольно прикрыл веки на мгновение — и голову, казалось, снова повело. Тело отозвалось без мыслей. Памятью, выбрасывающей карты из колоды образов, оставляя на коже отголоски, что невозможно стереть. Внизу живота защекотало острым теплом, вызывая предательскую, неконтролируемую истому. Он чувствовал его — прикосновение. Так ярко, будто оно и не прекращалось: длинные прохладные пальцы, скользящие по рёбрам и пояснице, вычерчивающие обжигающе-ледяную дорожку; сухие подушечки, задержавшиеся на границе, на секунду — или на вечность; и решившие двинуться вниз, по линиям, которых никто никогда не касался. Не так. Неуверенные движения, переходящие в отчаянный, настойчивый злой ритм. Жаркое дыхание на позвоночнике. Влажные, дрожащие губы между лопаток. Глубокий, протяжный вой на мосту — сдавленный на границах, но выплёскивающийся сквозь сметённые барьеры. Страшный. Жуткий. Болезненный. Вожделенный. Свободный. Римус медленно распахнул потяжелевшие веки, возвращаясь телом в коридор. Холод камня. Блики факелов. Необходимость вернуться из забытья. Ноги продолжили бесшумный марш к башне. Римус не жалел. Он не мог жалеть — но хотел бы. Мерлин свидетель — он хотел. Рука машинально нырнула в карман, ещё до подхода к гостиной. Мешочек был на месте. Карта Мародёров, мантия-невидимка — всё, что он стащил, одолжил и предусмотрительно спрятал, лежало в ожидании. Он, конечно, подготовился. Продумал, просчитал сотни раскладов, обмозговал каждый шаг до мельчайших деталей. Следить за ним никто не смог бы при всём желании. И даже ложь — на самый крайний случай — была выстроена: простая, удобная, согласованная с Амелией и в чём-то даже... правдивая. Неприятная. Мерзкая. Отвратительная. Как и он сам. Но... последовательная. А если никто не узнает — никому это не повредит вовсе. Останется зарыто на задворках памяти, сокрытое от друзей, как многое другое за полгода. Просто ещё один пункт в списке, которого лучше не касаться в разговоре. Ничего страшного. Коридор запетлял, сворачивая к лестнице, ведущей в гостиную. Здесь было светлее: факелы горели ярче и тени ложились чётче. Пусто. Отлично. Римус замедлился на последнем повороте, достал мешочек, выудил карту и мантию. Пальцы привычно нашли сгибы, пергамент лёг в ладонь. Он сделал ещё пару шагов, разворачивая плотную бумагу. Повернул за угол. Поднял голову… На ступенях, у портрета дремлющей Полной дамы, сидела Лили. Рыжие волосы мягко обрамляли лицо, спадая на приподнятые плечи. Изумрудные глаза, с красными бликами от факелов, смотрели прямо — на него. Руки обхватили колени. А в расслабленных пальцах — кусок пергамента. Пергамента, который Римус узнал бы из тысячи других. Узнал бы — в огромной куче смятых, истерзанных листков. Неровные сгибы, надорванный край, продавленная от нажима и сотен обводок первая строчка: «Я влюбился в Северуса Снейпа» «План» — первый. — Ну как день рождения, Римус? — тихо произнесла подруга, приподняв бровь. — Понравилось? Голова оценивающе склонилась к плечу. — Как там Северус? И карта съехала — повиснув на сгибе, в дрогнувших пальцах.