Там, где мост перекинут верно

Лили проснулась в начале восьмого от того, что висок затек, а скула горела — видимо, полночи пролежала в полусогнутой позе, уткнувшись в разваленный на подушке конспект по Трансфигурации. Лист смялся, приклеившись к щеке — она отлепила его, поморщилась и села. В общей спальне едва начинало сереть. Из окон сочился жидкий мартовский свет, а морось настырно стучала по стеклу. Алиса с Мэри ещё спали, замотавшись в одеяла до макушек. Марлин уже гремела у своего сундука — крышка хлопнула, донеслось сдавленное: «да где ж ты…». Видно, усиленно размышляла о наряде на вечер. В семь утра. Лили провела ладонью по лицу. Вставать не хотелось. Но в голове уже закрутился безжалостный список: зайти к МакГонагалл до завтрака, проверить кладовку с украшениями; убедиться, что Джеймс с Сириусом не притащили в гостиную что-нибудь взрывоопасное «для веселья». И главное — делать вид, будто сегодня самая обычная пятница. Если декан учует нечто серьёзнее «маленького дружеского сбора» — явится с проверкой. Снимут значок. За два месяца до выпуска. Мама расстроится. А маму расстраивать не хотелось. Лили криво усмехнулась мыслям, нащупала палочку, зажгла тусклый Люмос и свесилась с кровати. Тапочки нашлись — один под тумбочкой Алисы. Натянула второй… — Лили, о, ты встала! — сразу же раздалось сбоку. — Посмотри на меня, нужен совет. Марлин стояла посреди комнаты в чёрной блузке, трусах и с мокрыми волосами, зажатыми в кулак. В другой руке — ещё две блузки, зелёная и белая, на плечиках. Зачем она намочила волосы в такую рань, Лили уточнять не стала. Себе дороже. — Вот эта, — Марлин кивнула на правую, — или эта? — подбородок дёрнулся в сторону левой. — Или вообще вот эта, на мне? Лили бросила взгляд в зеркало, прикидывая, успеет ли уложить гнездо на голове за две минуты. — Мар, я ещё даже зубы не чистила, — выдохнула она. — Может, потом? — Зубы подождут, — отмахнулась та. — Ну? Лили нехотя прищурилась. Зелёная — нарядная, с вышивкой по вороту, явно куплена в «Мадам Малкин» на каникулах. Чёрная — проверенная, с глубоким вырезом, на который Марлин делала ставку уже не первый год. А белая… ну просто белая. Как халат мадам Помфри. — На занятия — белая, — заключила Лили. — На вечеринку — зелёная. Если ты, конечно, не собралась соблазнять кого-то конкретного. Марлин фыркнула и закатила глаза: — Было бы кого. Все приличные либо почти окольцованы, либо даром никому не сдались. — Тогда тем более зелёная, — пожала плечами она. — А серьги? Лили на секунду прикрыла тяжёлые веки. — Марлин, клянусь Мерлином, — выдохнула она, — если я опоздаю к МакГонагалл, она меня живьём съест. Бери те, что с лунным камнем. Подруга просияла, бодро кивнула и исчезла за пологом кровати — видимо, искать серьги. Лили наконец добралась до умывальника. Повернула вентиль на ледяную — чтоб наверняка. В зеркале отразилось лицо с припухшими веками и ресницами, сбившимися в колючие пучки. Она плеснула несколько раз, но, заключив, что толку нет, потянулась за палочкой. Пять минут — и в зеркале новый человек. Рыжие пряди мягко легли на плечи, щёки порозовели, а синяки под глазами спрятались под тональными чарами. Лили мазнула бальзамом по губам, проморгалась и направилась к сундуку. День начался. Хорошо бы ещё позавтракать, но вряд ли успеет. Придётся перехватить что-нибудь на кухне после разговора с деканом, перед Зельями. Она принялась натягивать чулки, а в голове вновь зароилось: МакГонагалл — минут двадцать, не меньше. Убедить, что всё пройдёт тихо: никто не напьётся до потери магии, а Джеймс с Сириусом дали честное слово вести себя прилично. Последнее — откровенное враньё, но Лили давно научилась произносить это с каменным лицом. Декан верила. Ну или жалела её, притворяясь. Потом Зелья. Их Лили любила, но сегодня весь урок придётся кивать, царапать пергамент для видимости, а самой перебирать в уме: закуски, напитки, кто за чем следит, не забыли ли предупредить домовиков, что часть гриффиндорцев ужинает в гостиной… И ещё сбежать с последнего занятия пораньше — с Заклинаний. Флитвик поймёт. Он всегда понимал. Однажды даже выдал: «Мисс Эванс, можете не предупреждать, просто тихонько встаньте и выйдите». Лили тогда чуть не расцеловала его блестящую лысину. Алиса наконец зашевелилась и села на кровати, постанывая. — Ты опять не спала? — пробормотала она, растирая глаза кулаками. — Спала. Немного. — Врёшь. — Угу, — машинально кивнула Лили, застёгивая блузку. Алиса хмыкнула, потянулась до хруста и упала обратно в подушки. Лили накинула мантию, проверила карманы: пергамент с заметками по Трансфигурации, огрызок карандаша, мятный леденец без обёртки, прилипший к подкладке. Надо бы выкинуть. Когда-нибудь. — Я ушла, — бросила она через плечо и выскользнула в коридор. Дверь прикрыла спешно — Марлин ещё гремела шкатулкой, и риск получить вдогонку новый вопрос был вполне реален. Узкий коридорчик от спален к лестнице встретил привычной утренней пустотой: две третьекурсницы прошмыгнули мимо, едва не задев плечом. Лили посторонилась, провожая их взглядом, и двинулась вперёд. МакГонагалл, уроки, уйти пораньше, подготовка, всё проконтролировать — и смириться с тем, что половина всё равно пойдёт не по плану… И тут она заметила Римуса. Он как раз сворачивал к лестнице — тоже раньше остальных. Лили невольно замедлилась, приглядываясь. Походка ровная, плечи не ссутулены особенно понуро. Лицо… рассеянное, будто головой он дальше далёкого. Но в целом выглядел он… сносно. Не так, как в первые дни после полнолуния, когда дыхание даётся с трудом, а кожа болезненно сереет. Пять дней прошло. Должен был выспаться. Восстановиться. Должен… Лили мысленно закатила глаза — на саму себя. Это слово всегда упрямо всплывало, когда дело касалось Римуса и полнолуний, — и каждый раз звучало по-дурацки. Она помнила шестой курс: после одного особенно тяжёлого превращения тот ходил, стискивая зубы от боли, почти две недели. Не так, как «должен». А Мадам Помфри только разводила руками: «Организм молодой, мисс Эванс, но нагрузка колоссальная, что вы хотите?» А Лили хотела — чтобы у него перестало болеть. И всё. Чтобы хоть раз это прошло легче. Но «должен»… Ей-то откуда знать, как это работает? И вообще — нельзя так думать. Не «это», не «болезнь», не «проклятие». Римус был Римусом. Оборотень — часть его, а не нечто, за что нужно жалеть или обходить по краю. Так она решила ещё в прошлом году, когда узнала. И придерживалась. Но сегодня… Сегодня его день рождения. И ей отчаянно хотелось, чтобы он был в порядке. Без вымученного притворства, а честно. Последнюю неделю он и без того снова поник: улыбался тускло, отвечал с задержкой. Неудивительно — полнолуние пришлось почти вплотную к празднику. Глупо, конечно, говорить «не повезло» о том, что случается каждый месяц с детства, но… всё равно — не повезло. Лили встряхнула головой, усилием прогоняя лишнее. Сегодня он хотя бы отдохнёт. Выпьет, откроет подарки, задует свечи, позволит себе расслабиться. Отпразднует как нормальный человек, в конце концов. Потому что есть что праздновать. Есть. Она ускорила шаг и, поравнявшись с ним, легко ткнула его пальцем в плечо. — Доброе утро, именинник. Как спалось? Римус слабо вздрогнул, явно выныривая из задумчивости. Повернул голову, сфокусировал взгляд, и на лицо заползла привычная мягкая полуулыбка. — Отлично, — кивнул он. — Приснилось, что сдал ЗОТИ на «Превосходно». Так что рассчитываю на пророческий подарок от вселенной. Лили фыркнула, перехватывая ремень сумки и подстраиваясь под его шаг. — Гримсдич и «Превосходно»? Это даже для сна смело. Она, по-моему, родной матери «Выше ожидаемого» не поставила бы, окажись та у неё на экзамене. — Ну вот видишь, — усмехнулся Римус краешком губ. — Тем ценнее, если сон вещий. Они спустились с последних ступеней и вышли в полупустую гостиную. У еле тлеющего камина несколько из младших сгорбились над свитками, панически мельтеша перьями — судя по затравленным лицам, дописывали эссе, что следовало сдать вчера. Лили машинально отметила серую горку золы на решётке — днём надо попросить домовиков убрать. И прохладно с утра — но скоро здесь всё преобразится, разожжется красками, наполнится едой, теплом и напитками, и гостиная превратится в праздник. Если всё пойдёт по плану. Она снова покосилась на профиль друга. Под глазами почти не виднелось синяков. Может, и правда выспался. Или замаскировал. Римус редко прибегал к косметическим чарам — разве что в самых крайних случаях после полнолуний; и никогда в этом не признавался. Сразу не разберёшь. — А если без шуток — ты как? — всё же спросила она. — Нормально себя чувствуешь? Он невнятно повёл плечами, коротко бросил: — Да, вполне, — и, на полшага опередив неизбежное «точно?», повернулся и добавил мягче: — Всё в порядке, Лили, правда. Честное гриффиндорское. Лили невольно прищурилась. «Вполне», «правда», «честное гриффиндорское» — многовато заверений вместо закономерного «да, нормально». За полгода она выучила его манеру отвечать на подобное: когда правда — коротко и легко, когда недоговаривает — перебарщивает с убедительностью. Но… семь утра. Она сама едва глаза разлепила. Может, мерещится. — Ладно, поверю, — протянула она, с игривостью склонив голову к плечу. — Но учти: сегодня твой день. Так что вариант «я тихо посижу в уголочке с бокалом» не прокатит. Понял? И Римус, казалось, улыбнулся по-настоящему — с небольшой ямочкой на щеке. — Понял. Обещаю хотя бы раз выйти в центр комнаты. — Вот и договорились, — кивнула Лили, цепляясь за ответ с облегчением. — Ладно, меня МакГонагалл ждёт. Увидимся на Зельях. — Удачи. Он махнул рукой и свернул к диванам — выгонять младших на завтрак, пока те не рухнули лицами прямо в конспекты. Лили направилась к выходу. Портрет Полной Дамы отъехал в сторону, пропуская её в лестничный пролёт и переплетение коридоров. Она ускорила шаг, а губы, вслед за просыпающимся телом, растянулись в осторожной улыбке. Римус нормальный. Улыбается и шутит. Может, правда всё хорошо. Она выдохнула и поспешила к кабинету декана. Двадцать минут до разговора — хватит, чтобы придумать три разных способа сказать «всё под контролем», ни разу не употребив слово «вечеринка».

***

Сириус стоял, привалившись плечом к холодной каменной стене, и крутил в пальцах зажигалку. Сам он курил редко, но привычка таскать её с собой теперь въелась намертво. Да и удобно: руки заняты, голова — отвлечена, когда ждать приходится дольше, чем планировал. Уже минут двадцать он гипнотизировал поворот коридора. Западное крыло, гобелен с троллями — место проверенное. После занятий сюда почти никто не совался: слишком далеко и пусто. Записку он подбросил ещё вчера, на ЗОТИ. Гримсдич в очередной раз разглагольствовала о невербальных щитах, словно лично их изобрела и теперь милостиво снисходит до умственно отсталых. Кассандра сидела через ряд: спина прямая, подбородок вздёрнут, слушает «внимательно». Примерная ученица — хоть сейчас на плакат «Как не позорить фамилию». Сириус ввалился с опозданием, проскользнул к Римусу и, проходя мимо, уронил сложенный пергамент в её раскрытую сумку — она и бровью не повела. Всего несколько слов: «Шесть, завтра. Коридор западного крыла, у троллей». Без подписи. Она поймёт. Всегда понимала. Он ждал. И чем дольше ждал, тем громче в голове скрежетала одна и та же пластинка: обещание Лили «не наглеть» — и факт, что сегодня вечером он собирается протащить в гриффиндорскую башню слизеринку. Под оборотным, да. Но всё равно. Если вскроется — скандал выйдет эпический. Джеймс с Лили наверняка выскажутся в полный рост и, не моргнув, навесят ярлык «лицемер и предатель». С неделю поорут, а следом вычеркнут из всех дружеских списков сразу — включая гипотетические свадебные. Питер, конечно, согласится — торта больше достанется. Римус… ну, Римус, скорее всего, ничего не скажет — он вообще редко кого осуждал вслух — но будет красноречиво, разочарованно молчать. До гробовой доски. А то и после. Лучше бы орал — может, хоть это подействовало бы. Они не знали. Никто не знал. Ни про записки, ни про пустые классы после отбоя, ни про то, как она шипит ему в губы: «Пошёл нахер, Блэк», — а он только злится и целует жёстче. А если слухи дойдут до Регулуса… Тот донесёт матери в тот же день. И мать… Сириус коротко хмыкнул, представив физиономию Вальбурги. Кассандра. Селвин. Вот уж подарочек от вселенной. Сюрприз, мама́. Если бы та узнала, что её блудный сын внезапно спутался с идеальным экземпляром чистокровной породы… Чёрт, да она бы, пожалуй, прислала сову с поздравлениями. И свадебные каталоги. И приличную сумму на празднество — для начала. А затем и фамильные кольца. Он снова щёлкнул колёсиком. Искра вспыхнула и погасла. Нахуй. Всё это пустое. Где её носит? Он уже собрался плюнуть и свалить — или двинуться прямо к подземельям — когда из-за поворота наконец выплыла Её Высочество. Шла быстро — полы мантии так и хлестали по щиколоткам — но, заметив его, тут же сбавила шаг. Перешла на свою обычную походку: плавную, с ленивым покачиванием бёдер, от которого у него каждый раз всё вставало колом, как в пятнадцать. Светлые волосы, собранные сегодня в высокий хвост, легли за спину, открывая шею с крошечной родинкой под ухом. На лицо нацепила коронную маску — ленивое пренебрежение пополам со скукой — но в зелёных глазах горела искра, что она так и не научилась гасить, сколько ни старалась. Искра ожидания. — Блэк, — произнесла она с демонстративной холодностью, вскинув бровь. — У тебя было ровно двадцать минут моего времени. Девятнадцать из них я шла сюда. Осталась минута. Сириус криво усмехнулся и сунул, наконец, нагревшуюся в пальцах зажигалку в карман брюк. — Расслабься, принцесса, я быстро. Он отлепился от стены. — Помнишь наш спор? — продолжил, встав напротив. — Ну, после Рождественских каникул. Ты заявила, что если я сумею тебя удивить, то ты завяжешь со своими… семейными раутами. Кассандра сдвинула тонкие брови, а в зелёных глазах мелькнуло понимание. И уголки губ дрогнули — то ли в усмешке, то ли в раздражении. — Я говорила не так, — медленно покачала она головой. — Да ну? А как? — Дословно, Блэк, — спокойно уточнила она. — «Только если ты умудришься засунуть свой член себе в задницу, тогда, возможно, Тёмный Лорд и мой отец отвлекутся на это зрелище и перестанут ебать во все щели меня». Она слегка наклонила голову. — Звучит знакомо? Сириус фыркнул — но на секунду всё равно отбросило назад. Первая встреча после рождественских каникул. Он ждал её здесь же — злой и невыспавшийся, как побитая псина, что две недели дразнили, не давая сорваться с цепи. Четырнадцать дней без неё. Он — в тёплом поместье, где миссис Поттер пекла чертовски вкусные пироги и называла его «милым», а Джеймс таскал летать прямо в ледяной ветер, позволяя выбить дурь из головы. Она — среди мраморных полов, бархатных портьер и ядовитых улыбок людей, что через пару лет, быть может, с радостью начнут убивать таких, как Лили. Бросила ему это в лицо накануне — зло и хлёстко, с удовольствие плюясь словами, будто это должно было поставить точку. А он всё равно, сука, думал о ней. Грыз себя по ночам, глядя в потолок гостевой спальни, и представлял, как она там улыбается какому-нибудь ёбаному Малфою. Как её папаша одобрительно кивает. Как Волан-де-морт по-хозяйски касается светлых волос. И внутренности скручивало похлеще Круциатуса. Они спали друг с другом уже пару месяцев. Отрицать было глупо — бунт против собственного бунта заводил почище любого афродизиака. И, видимо, не его одного. Пустые классы, запертые двери. Почти наркотически-животный экстаз: трахать слизеринскую принцессу, зная, что завтра та снова плюнет в него ледяным презрением, а он в ответ ухмыльнётся и пошлёт её сосать у Тёмного Лорда. И ни одного объяснения. Замкнутый круг, из которого никто не собирался вылезать. По возвращении они не разговаривали ещё неделю. Не считая ЗОТИ. Лучше бы не разговаривали вовсе. Он сдался первый — записка. Она пришла. Конечно, с опозданием. И стоило только почувствовать её запах — как он не сдержался: пассивно-агрессивно поинтересовался, как прошёл «съезд лизоблюдов». Она отрезала: «Не твоё дело, Блэк». Слово за слово — и они орали минут двадцать, швыряясь обвинениями, как отравленными дротиками. Разошлись в бешенстве. Не попрощавшись. И не потрахавшись. И снова неделю не разговаривали. На этот раз сдалась она. Схватила в коридоре между занятиями — вгрызаясь ногтями в предплечье до кровоподтёков — и затащила в тот же злосчастный класс. Вопила ему в лицо. Про долг. Про обязательства. Про то, что он понятия не имеет, что значит быть частью настоящей семьи, что сбежал, как трусливый таракан. И там же, стоя в полумраке, взъерошенная, с пылающими щеками и безумными глазами, выдала эту фразу — про член, Тёмного Лорда, отца и все выебанные щели. Метафорически, конечно. Но он охерел. Стоял и не знал, смеяться или биться головой о стену. И тупо поцеловал её — жёстко и отчаянно, как в последний раз. Но раз был первым. Первым, когда он увидел, как она плачет. Спрятав лицо в его плечо, сдавленно и тихо, вздрагивая всем телом, но не издавая ни звука. По-настоящему. С этого всё и началось, наверное. Не с поцелуев и не с секса даже — с того, что она позволила ему увидеть её такой. Пусть и ненадолго. И вот тогда-то… всё окончательно полетело к хуям. — Ну, технически, это одно и то же, — пожал он плечом, выныривая из воспоминаний обратно в промозглый коридор. Кассандра едва заметно закатила глаза. — Ты анатомию вообще учил когда-нибудь? — процедила она с издевательской ласковостью. — «Технически», Блэк, засунуть собственный член себе в задницу невозможно. Так что спор был идиотским с самого начала. Ты проиграл ещё до старта. Сириус не стал возражать. Смысл? Шагнул вперёд, сокращая дистанцию. Запах мгновенно пробрался в нос — мелисса и табак. Её запах: резкий и травянистый, с горьковатым шлейфом сигарет, которые она курила тайком. Он помнил, как впервые учуял его — на первых же занятиях по ЗОТИ. Тогда его передёрнуло. А через пару месяцев он вдохнул глубже — и вдруг понял, что больше не хочет с ней спорить. Хочет другого. Кассандра вскинула подбородок, глядя на него снизу вверх. Ниже — да, на полголовы, если не на целую. Но всегда умудрялась смотреть так, будто это он стоит перед ней на коленях. И, честно говоря… он был не против. — Ладно, — протянул он, наклонив голову к плечу. — Допустим, с анатомией я не в лучших отношениях. Но повод удивить тебя, представь себе, всё равно нашёлся. Кассандра скопировала его жест — светлый хвост скользнул по мантии. Искра в зелёных глазах разгорелась ярче. Та боролось с собой, чтобы не показать любопытство. И с треском проигрывала. — Какой? Сириус выдержал паузу, заставляя её ждать. Он умел это теперь — не так виртуозно, как она, конечно. Но за полгода научился. Раньше бы уже выпалил всё разом, горячо и нетерпеливо — а та бы лишь скривила губы и ушла. Теперь он знал: она ненавидела, когда ей выкладывали всё на блюде. Ей требовалось разгадать, додумать, а потом по-хозяйски присвоить. И он давал ей эту иллюзию. Иногда. — Ты… когда-нибудь бывала в гриффиндорской гостиной? Кассандра медленно приподняла бровь. Ожидаемо. — Нет, Блэк. Я не была в гриффиндорской гостиной, — проговорила она с откровенной издёвкой. — Хотя, знаешь, даже удивительно. Учитывая, по каким помойкам ты меня таскаешь на постоянной основе. — Ну вот, — он пропустил яд мимо ушей, не поморщившись. — Значит, сегодня у тебя будет шанс это исправить. Она прищурилась, смешав в выражении всё сразу: недоверие, насмешку, но главное — голодный интерес, что он научился распознавать под любой маской. — И как ты это себе представляешь? — протянула она. — Я просто захожу в гриффиндорскую башню, встаю посреди комнаты и говорю: «Всем привет, я в гости. Где тут у вас спальни мальчиков?» Сириус усмехнулся. Опустил взгляд — на родинку под ухом и тонкую артерию, бьющуюся на шее — и снова поднял. — Нет, — продолжил с нарочитой серьёзностью. — Ты зайдёшь в гриффиндорскую гостиную и скажешь: «Всем привет, я Фрэнк Лонгботтом». Кассандра вскинула брови. — Ладно, не Фрэнк, — сразу сдался он, не выдержав. — Всего лишь никому не известная рейвенкловка. У меня есть Оборотное зелье. Сегодня у Римуса день рождения, в башне будет толпа. Все пьяные, довольные, и никто ни на кого не смотрит. Хороший повод провести тебе экскурсию. Она молчала. Уголок губ дрогнул — подавила желание улыбнуться. Значит, внутри уже разгорался безжалостный торг: риск против любопытства, страх против голода. И если дать ей время — она всегда выбирала второе. Его. Кассандра покачала головой и сделала шаг назад. Отрезвляющее расстояние увеличилось. — Почему рейвенкловка? — сухо уточнила она. — Потому что несколько хаффлпафок будут там, — легко пояснил он. — Неловко выйдет, если выяснится, что их однокурсница была в двух местах сразу. Выдержал паузу. И не удержался: — И вообще, хаффлпаффки слишком милые для тебя, принцесса. Никто не поверит. Касандра фыркнула, невесомо закатив глаза. — То есть ты… хочешь, — произнесла она медленно спустя пару секунд, — чтобы я… выпила Оборотное зелье, превратилась в безвестную рейвенкловку и пошла с тобой на день рождения твоего друга. В гриффиндорскую башню. Где будет полно народу. И никто, по-твоему, ничего не заподозрит. Чтобы… что? Просто выпить и поебаться? Последнее слово резануло внутренности. Но он лишь вскинул бровь. — В общих чертах — да, — кивнул, глядя прямо в тёмные зрачки. — Именно. — Блэк, ты вообще слышишь себя со стороны? — Постоянно, — ухмыльнулся он, дёрнув плечом. — Голос у меня приятный. Не могу отказать себе в удовольствии. Она снова закатила глаза. Третий раз за пять минут. Идём на рекорд. — Да, и он регулярно несёт чушь, — холодно отрезала она. — Не хочется тебя расстраивать, Сириус, но я — Селвин. Дочь одного из ближайших советников Тёмного Лорда. Меня с детства учили распознавать яды, а не пить сомнительные зелья из рук гриффиндорцев, у которых по Зельям «Удовлетворительно» — и то с натяжкой. — «Выше ожидаемого», вообще-то, — невозмутимо поправил он. — И зелье не я варил. Мы с Римусом брали его в Косом переулке у проверенного бары… у проверенного зельевара. — О, ну раз Ри-имусом… — протянула она с ядовитой сладостью. — Да ещё и в Косом переулке. У проверенного «зельевара». Ну, тогда конечно. Это всё меняет. — Слушай, не надо тут, — отмахнулся он. — Продавец надёжный мужик. Как и Римус. — В отличие от тебя. — И от тебя тоже, не прибедняйся. Она фыркнула и скрестила руки на груди. Жест вышел почти детский — и Сириус невольно улыбнулся. Та явно тянула время. Просчитывала пути достойного отступления. Или уже размышляла, как согласиться — но на своих условиях, как всегда. — Допустим… — наконец произнесла она. — Допустим я выпью твоё сомнительное зелье и превращусь в рейвенкловку. Что дальше? Я должна стоять в углу весь вечер и делать вид, что мне интересны разговоры о квиддиче и гриффиндорские сплетни, чтобы потом перепихнуться по-быстрому где-то в туалете, пока кто-нибудь не вломился? И это… по-твоему, должно меня «удивить»? — Ну, для начала, никто не заставляет тебя стоять, — парировал он. — Ты всё-таки дама. Можешь сидеть. Там есть диваны. Очень удобные, между прочим. Я сам с них не слезаю. — Блэк. — Что? Я серьёзно. Диваны отличные. Большие, мягкие и подушки роскошные. Тебе понравится. Она, глубоко вдохнув, закатила глаза — четвёртый раз. Рекорд побит. — Я не про диваны, — отрезала после. — Я про то, что мне там делать. На гриффиндорской пьянке, где я всех ненавижу, а все ненавидят меня. — Ну ты же будешь не собой, — пожал он плечами. — В этом и смысл, принцесса. Задумайся… может, ты устала быть Кассандрой Селвин. Хотя бы на пару часов выдохнешь. Она напряглась мгновенно. Губы сжались в тонкую линию, зелёные глаза сузились, ноздри дрогнули — попал. Прямо в яблочко. И оба это прекрасно знали. — Не смей, — процедила она. — Не смей говорить это так, будто понимаешь, чего я хочу. — А я и не понимаю, — спокойно ответил он, не отводя взгляда. — Я знаю. Повисла пауза. Опасно непредсказуемая. Сириус видел, как она давит вспышку внутри — злилась, но не уходила. — Зачем тебе это? — бросила наконец, не желая сдаваться. — Честно. Он разомкнул губы, чтобы ответить по привычке — но осёкся. Потому что она спросила «честно». И смотрела серьёзно, без обычной напускной брони. Как смотрела только на него — когда заканчивались все кислотные аргументы и оставалось только злобно дышать в тишине. Он выдохнул и провёл пальцем по брови. — Ладно. Мне это «затем», что я… — он замолчал, подбирая слова, которые не прозвучат как сопливая ересь. — я… хочу тебя «удивить». Хочу, чтобы ты провела время там, где всем насрать, что ты думаешь о грязнокровках и достаточно ли трепещешь при виде Волан-де-морта. С моими друзьями. Может, тогда до тебя дойдёт, почему я вообще свалил из всей этой хтони. Он усмехнулся краем губ. — Ну и… не знаю даже. Провести время не в пыльном классе, для разнообразия. Достаточно честно? Она изучала его. Долго. В зелёных, бликующих изумрудом под факелами радужках медленно проворачивались шестерёнки: подвохи, риски, последствия… — Нет, — наконец вынесла вердикт она. — Недостаточно. Она покачала головой. — Ты… ты хоть представляешь, чем я рискую? Если меня увидят с тобой, мне конец. Не «приятности», скандал, снятые баллы и домашний арест на лето. Конец. Ты об этом подумал? — Подумал. — И что? Он выдержал её взгляд. — И я всё равно хочу, чтобы ты пришла, — замолчал на секунду. — А ты всё равно хочешь согласиться. — С чего ты взял? — С того, что ты до сих пор здесь, — уверенно пояснил он. — И с того, что у тебя глаза горят. Она моргнула, явно растерявшись, словно поймали с поличным, и нарочито неторопливо отвернулась к гобелену, пряча выражение. Искра в изумруде и правда горела — ярче, чем в начале разговора. — Допустим, — заключила спустя секунд пять, возвращая взгляд. — Но если я соглашусь… ты будешь мне должен. — Я тебе и так, судя, по твоим словам, вечно что-то должен, — хмыкнул он. — Одним больше, одним меньше — уже не принципиально. — Это другое, — отрезала она. — Я хочу конкретный долг. С процентами. Сириус вскинул бровь — но внутренние торги были недолгими. — Хорошо, — кивнул он. — Чего ты хочешь, принцесса? Кассандра прищурилась и машинально провела кончиком языка по нижней губе. Он невольно проследил за движением, но заставил себя поднять глаза. Не время. — Когда… всё закончится… — созрела она, выдержав расчётливую паузу, — ты расскажешь мне, как на самом деле ушёл из дома. Не кастрированную версию для публики, а со всеми подробностями. Все душевные терзания Сириуса Блэка, слезы в подушку и отвратительные детали — по пять минут на каждую. Блядь. Он этого не ожидал. Сука. Даже Джеймс знал только общую канву: скандал на Рождество, крик матери, «я больше не Блэк» и побег к Поттерам. Подробности — те, что в первые месяцы хотелось заливать алкоголем без остановки, — Сириус не рассказывал никому. И она хотела их. Все до единой. Ну конечно. Он нахмурился… Ладно. Хер с ним. Сориентируется по ходу дела. Может, к тому времени она передумает. Или он придумает, как съехать с темы. Или случится чудо, и конец света наступит раньше. — Идёт, — бросил он с показной лёгкостью. — Расскажу. — Поклянись. Он фыркнул. — Клянусь. Мерлином, магией, членом и всем, чем хочешь. Договорились? Она поджала губы, обречённо выдохнула — и расправила плечи. Последняя секунда на сопротивление в зелёных радужках… И та не находит его. Бинго. — Ладно, — заключила она, подняв голову. — Ты победил. Но если меня раскроют, я скажу, что ты наложил на меня Империо. И тебя упекут в Азкабан до конца жизни. — Отлично, — он усмехнулся, чувствуя, как отпускает напряжение в груди. — Тогда в восемь часов на шестом этаже, я принесу зелье и волос. Надень что-нибудь без гербов, серебра, ну и… всего, что кричит «я Кассандра Селвин». В общем, постарайся не выглядеть, будто идёшь на попойку к министру магии в похоронном бюро. Она фыркнула напоследок, развернулась, бросила через плечо: — Я всегда так выгляжу. Это врождённое, — и двинулась прочь уверенным шагом. Светлый хвост качнулся в такт, мелькнул и скрылся за поворотом. Сириус остался один в пустом коридоре. Достал зажигалку. Крутанул колёсико — искра брызнула и сдохла. Захлопнул крышку. Она согласилась. Хуёво. Он не рассчитывал.

***

К девяти вечера словосочетание «дружеские посиделки» окончательно превратилось в наглую фикцию. Сотня свечей, расставленных на всех горизонтальных — и вертикальных, куда Лили прилепила их заклинанием — поверхностях заливала гостиную тёплым, мерцающим светом. Пламя из камина добавляло рыжих отблесков, переливаясь в бокалах, бутылочных горлышках и тарелках. В углу хрипел приёмник — притащенный из оранжереи — из которого по очереди лился какой-то маггловский инди-рок и странные, протяжные напевы. Лили подозревала, что Сириус специально зачаровал пластинку, чтобы песни скакали без разбора — но доказать не могла. Украшениями старались не злоупотреблять — дабы гостиная не выглядела, будто на неё напали разъярённые, именинные гномы с конффети наперевес. Но всё равно выглядело. Алые знамёна свисали с потолочных балок, ленты с золотыми кистями цеплялись за портреты и каминную полку. Лестницы и карнизы обвивали гирлянды из живых цветов: рыжие, сиреневые, белые и мягко-зелёные бутоны вперемешку с веточками вереска. Марлин настояла на «изяществе», а Амелия, к удивлению, Лили, вызвалась провести полдня в теплице, наколдовывая недостающие цветы. Вышло и правда красиво. Идею Джеймса навесить дымовых хлопушек с «уникальными ароматами» Лили обрубила в зародыше. Вместо этого в воздухе расплывался запах корицы, печенья и апельсиновой цедры — Алиса развесила сушёные кружочки на нитках, добавив в комнату отголосок давно ушедшего Рождества. Хорошо. Уютно. И народу набилось порядочно. В центре, на расчищенном от кресел пятачке, подруги уже пили вино из плодов златоцветника — то же магловское шампанское, на вкус Лили. Марлин вываливала на Алису с Мэри поток информации, а Фрэнк неловко топтался рядом, явно выжидая момент, чтобы спасти девушку от пытки. Ещё с десяток-другой гриффиндорцев — их курс и шестой, плюс пара проверенных пятикурсников, умевших пить без последствий, — рассредоточились по диванам и подоконникам. К сожалению, загнать их в спальни под предлогом «Макгонагалл велела» оказалось невозможно. Все понимали, что МакГонагалл не велела вообще ничего. Сириус окопался у камина: одной рукой разливал алкоголь в бокалы, другой жестикулировал перед носом незнакомой девчонки, которую, судя по всему, притащил ради личного «веселья». Кажется, шестикурсница с рейвенкло — миниатюрная, светловолосая, настороженно разглядывающая обстановку. Лили мысленно поставила галочку: выяснить, по взаимному ли согласию та вообще здесь оказалась. Сама она дежурила у стола с закусками — пирожки с тыквой, слойки с ветчиной, горы имбирных печений — и в сотый раз пересчитывала бутылки. Пиво, вино, эль, виски — всё формально запрещённое. Вроде хватит. Вроде всё под контролем. Краем глаза она следила за Римусом: именинник сидел в кресле у камина, с мягкой улыбкой слушая болтовню Джеймса. Лицо казалось расслабленным, но смутное ощущение напряжения в плечах не покидало. Как и мысли о предполагаемых причинах. Взгляд вновь скользнул левее — и зацепился за Энни Лоуренс с подругами. Те оккупировали соседний диван, сбившись в плотную стайку и тихо перешёптываясь. Хорошая девчонка. Но зачем было тащить её сюда, Лили решительно не понимала. Джеймс и Сириус убедили себя — и друг друга — что Римус в прошлом году «имел виды» на Энни. В реальности: пару разговоров о домашних заданиях и один поход в библиотеку. Всё. На этом «виды» заканчивались. Тогда она едва не выкопала под ними погребальные ямы заклинанием — но переспорить дуэт чистокровных идиотов оказалось невозможно. А теперь Энни сидела, косясь на друга с вежливой, неловкой улыбкой, явно чувствуя себя лишней. А Римус, скорее всего, — виноватым за эту нелепую затею. Отлично. Лили вздохнула и уставилась на бутерброды. Не лезь, — в тысячный раз приказала она себе. — Не твоё дело, Эванс. Но не успела как следует себя одёрнуть, как гул гостиной прорезал громкий хлопок. — Внимание, алкоголики! — взревел Джеймс, вскакивая на журнальный столик. Лили мысленно добавила ему штрафной балл — для внутренней отчётности. — Именинник заскучал, а значит, время подарков! Римус рядом смущённо закатил глаза, но улыбка удержалась на лице — хороший знак. По гостиной прокатились одобрительные возгласы и хлопки. Сириус, оторвавшийся наконец от камина, театральным жестом сдёрнул золотистую ткань с горки свёртков в углу. Бумага зашуршала, отражая блики пламени, а толпа постепенно стянулась к центру, образуя неровный полукруг. Лили подошла ближе и встала рядом с Марлин и Алисой. — По очереди! — скомандовал Джеймс, спрыгивая на пол. — Самые скромные — вперёд. Питер, дерзай. Питер — пунцовый то ли от неловкости, то ли от пятого бокала эля — вышел вперёд и сунул имениннику аккуратный свёрток. — С днём рождения! — выпалил он нарочито бодро. Внутри обнаружился набор заколдованных шахмат с гравировкой «улучшенная стратегия» и новенькие игральные кости. Красиво. Дорого, судя по упаковке. И абсолютно мимо цели. Римус последний раз садился за шахматы года два назад — и то лишь потому, что сдался уговорам Джеймса. Лили была почти уверена: Питер купил это в Хогсмиде в последний момент, схватив первое, что показалось приличным. Но всё равно… красиво. На лице Римуса мелькнула тень схожей мысли — но он, видно, сразу отмахнулся и вежливо поблагодарил друга. Следующей подошла Алиса — протянула коробочку с новым галстуком, заметив, что «скоро школьные коллективно спалим в дворе, придётся выкручиваться». Фрэнк от себя добавил бутылку дорогого огневиски, вызвав одобрительный свист Сириуса. Римус улыбнулся шире, кивнув обоим. Очередь достигла Амелии. Та заметно помедлила, прежде чем шагнуть в центр, но затем смущенно протянула небольшой свёрток, изящно перевязанный белой ленточкой. Римус развернул бумагу. Внутри — мягкий шерстяной шарф глубокого зелёного цвета, с тонким плетёным узором по краю в виде листьев. Без излишеств, но явно подобранный с вниманием — если не связанный магией вручную. — Сейчас, конечно, уже не зима, — усмехнулась та, заправляя прядь за ухо, — но в башне сквозняки. И, как сказала Алиса, школьные скоро не понадобятся, так что... Лили вдруг поняла, что задерживает дыхание — и мысленно отвесила себе подзатыльник. Ну хватит уже! Римус и Амелия выглядели… нормально. Даже… чересчур для людей, что, по заверениям, «решили остаться друзьями». Она помнила осень: долгие взгляды, пропитанные робкой нежностью и тонкой надеждой. Амелия смотрела так на Римуса не первый год. А потом Рождество, сдержанное: «не сошлись характерами», прочая уклончивая чушь — и ни слова больше. Что случилось? Римус испугался? Из-за нападения страх перевесил симпатию, и он её отверг? А Амелия соврала, чтобы сохранить лицо? Или всё же та, приблизившись, разглядела нечто, что заставило отступить её? А может — горче всего — друг изначально не позволил себе даже попробовать. Счёл, что не заслуживает. А после произошедшего — тем более. Не лезь, — напоминала она себе вновь. Но легче не становилось. Грустно. Хотелось просто, чтобы у него кто-нибудь… появился. Не потому что тот непременно «должен» быть с кем-то, но… потому что Римус заслуживал… тепла. Заслуживал кого-нибудь, кто будет смотреть на него так — так, как годами смотрела Амелия. Но от мыслей этих становилось стыдно: вот опять она думает о нём как о «бедном мальчике», хотя он сто раз просил себя не жалеть. Дурацкий. Замкнутый. Круг. Она вздохнула и отпила сливочного пива из бокала. Римус тем временем коснулся шарфа пальцами — невесомо провёл по шерсти, пробуя фактуру на ощупь, — и улыбка стала… другой. Теплее. Но и более виноватой — тоже. Грустно. — Спасибо, Амелия, — с ямочкой на щеке поблагодарил тот. — Очень красиво, правда. — Носи на здоровье. С днём рождения… ещё раз, — кивнула та и отступила назад, в полукруг гостей. Лили отвела взгляд. Сириус тем временем, не давая никому опомнится, уже оттеснил Питера плечом и, довольно ухмыльнувшись, выдернул из стопки подарков плоский свёрток в ярко-красной бумаге. На обёртке — надпись от руки, крупными буквами: «Получи и распишись». Свой подарок тот скрывал от Лили всю неделю — а значит, ничего приличного там не водилось. — Римус, друг мой! — торжественно провозгласил он. — Ты подарил мне возможность запечатлеть прекрасное. И я решил, что этим прекрасным должен быть я. Ну и вы немного. Наслаждайся до глубокой старости. Именниник недоверчиво принял свёрток, вскрыл упаковку и на секунду явно завис. В руках оказался альбом. Кожаная обложка с тиснёным уголком, плотный переплёт. Он открыл его — и внутри сразу задвигались колдографии. Много. Лили подалась ближе, заглядывая через плечо. Первый снимок: Сириус, кривляясь, пытается запихнуть в рот целое яблоко, пока за кадром Джеймс откровенно давится смехом. Второй: Римус, спящий на диване в гостиной с открытым ртом и струйкой слюны на подбородке. А чья-то рука — судя по кольцу, Сириуса — заклинанием наводит ему ярко-лиловый маникюр на большом пальце. Именинник усмехнулся и перевернул страницу. Третий: Джеймс, «застрявший» в проёме портрета Полной Дамы с наигранным выражением «ну помогите же мне кто-нибудь, наконец!». Четвёртый: Питер, опрокинувший на стол полыхающий коктейль в оранжерее. И дальше, дальше, дальше — десятки моментов, пойманных объективом фотоаппарата, что Римус дарил другу осенью. — Ты говорил, что я им не пользуюсь, — заявил Сириус с вызовом. — Вот. Доказательство, что ты ошибался. Именниник молчал. Провёл пальцем по кромке обложки, продолжая рассматривать колдографии и вдруг задержался. На снимке, где они вчетвером развалились в гостиной: пару месяцев назад после очередной вылазки в Хогсмид — закончившейся разграблением «Сладкого королевства». Лили помнила этот день. Помнила, как сама щёлкнула камерой: довольные, взлохмаченные и все в карамели с шоколадом. Живые. Вместе. — Спасибо… — произнёс Римус глуше прежнего. И Лили вдруг заметила, как слабо дрогнули его ресницы. Тот сразу стёр эмоцию коротким движением руки, будто почесал нос. Но Сириус — явно смущённый такой реакцией — врезал другу ладонью по плечу, пряча неловкость за громким возгласом: — Ладно, без соплей, — объявил он с напускной суровостью. — Лили, Джеймс, ваша очередь. Давайте, а то торт стынет. Лили встряхнулась и перевела взгляд на Джеймса. Тот уже выуживал книгу из-за спины — они договаривались, что вручать будет он. И слава Мерлину — потому что у неё вдруг вспотели ладони. Издание выбирали почти три часа ещё на рождественских каникулах, переругавшись с продавцом в «Флориш и Блоттс» до хрипоты. В итоге остановились на редком экземпляре: «Homo contra Bestiam: физиология оборотней, циклы лунного воздействия и новейшие исследования в области контроля» авторства Э. Бёрка, с комментариями старшего консультанта отделения ликантропии госпиталя св. Мунго. Джеймс, как ни странно, первым предложил: «Может, полезно будет. Об оборотнях вообще мало пишут, я проверял». Лили тогда растаяла быстрее, чем снег под заклинанием кипячения, но вслух выдала только: — Угу. Обложку, разумеется, зачаровали — на это ушло ещё два дня, десяток мелких ссор и на удивление конструктивная помощь Питера с маскировочными заклинаниями. Для всех, кроме именинника, книга выглядела как безобидные «Числовые структуры и предсказательная аналитика: высшие разделы прикладной нумерологии». Стоило Римусу коснуться книги — чары спадут лишь для его глаз. — Это от нас обоих, — пояснил Джеймс, кивая на Лили. — Мы подумали… вдруг захочешь понять что-то новое. Про нумерологию. Ну или… просто полистать. Римус нахмурился, принимая том в руки, провёл пальцами по вытесненному серебром названию — и по поверхности будто прошла лёгкая рябь, если знать куда смотреть: похоже, проступил настоящий текст. Лицо друга застыло. Совершенно. Лили на секунду умерла. Мысленно успела проклясть всё: Джеймса, себя, продавца, автора — и заодно саму дебильную идею дарить на день рождения книги. А потом на щеке Римуса прорезалась знакомая ямочка. — Спасибо, я... — рассеянно проговорил он, севшим почти до шёпота голосом. Но, видно, опомнившись, поднял взгляд и добавил: — Серьёзно, Лили, Джеймс. Это… Он качнул головой, не закончив. — Вектор точно будет в восторге. Я… я даже не знал, что такое существует. — Мы тоже не знали, — честно признался Джеймс. — Лили заставила бедного продавца перерыть все каталоги по три раза. — Неправда, — фыркнула она и ощутила, как медленно уходит напряжение. — Он сам вызвался. — Потому что ты сверлила его таким взглядом, что бедняга чуть не аппарировал из собственного магазина. По гостиной прокатился смех, и они с Джеймсом отошли в сторону, уступая место остальным. А Лили поняла, что глупо и широко улыбается, как девчонка на первом курсе, впервые получившая похвалу от Макгонагалл. Нормально. Не облажались вроде бы. Джеймс приобнял её за плечи, притянул ближе и тихо, чтобы слышала только она, выдохнул в макушку: — Видела его лицо? Я думал, всё — больше он с нами официально не разговаривает. — Не преувеличивай, — хмыкнула она, хотя у самой пульс едва успел выровняться. — Но окаменел он знатно. Я чуть не умерла, когда он названия коснулся. Хорошо хоть, с чарами не напортачили. — Я тоже, — усмехнулся Джеймс. — Думал, сейчас обложка взорвётся, а изнутри выплывет надпись на всю гостиную: «Внимание, ваш староста — оборотень». Лили сглотнула, представив картину, и на миг уткнулась лбом в его плечо, переводя дух. От Джеймса пахло потом, травой и деревом — может, перед праздником тайком гонял над полем. — А ты говорила: «слишком, слишком», — передразнил он, повысив голос до её интонации. — Нормально всё. Видишь? — Вижу, — Лили отстранилась и закатила глаза, но всё-таки кивнула. — Ладно. Ты молодец, я молодец, мы молодцы. Доволен? — Доволен, — широко ухмыльнулся он и убрал прядь с её лица. Остальные тем временем завершали церемонию: пара пятикурсников вручили Римусу самодельный кубок «Лучшему старосте, который ни разу не сдал нас Макгонагалл» — уронив в процессе и надколов ручку; один шестикурсник — новый ежедневник, абсолютно бесполезный за два месяца до выпуска. Римус благодарил каждого, перебрасывался шутками с Сириусом и Джеймсом, и со стороны казалось — вот он, обычный счастливый именинник. Лили позволила себе выдохнуть. После Джеймс гаркнул «Торт!» — и толпа сместилась к главному столу. Римуса усадили в кресло, вручили нож, и под нестройное «С днём рожденья тебя» — на несколько голосов с фальцетом Марлин — он задул свечи и рассёк шоколадный бисквит с кремовой надписью «Нашему любимому зануде». Лили взяла кусок и отметила, что торт и правда удался — Джеймс явно постарался, уламывая домовиков на кухне. Как именно он выманил у них запасы алкоголя, она благоразумно не уточняла. Меньше знаешь — крепче спишь. И не идёшь под трибунал как соучастник. Праздник покатился своим чередом, позволяя расслабиться. Хотя бы на десять минут. Римус ещё раз поблагодарил за книгу — подошёл сам, тронул за локоть — и полушутя попросил «на сегодня забыть, кто он такой». Джеймс, разумеется, тут же согласился за двоих. Лили хотела было извиниться, что подарок вышел… ну, специфическим, но друг только решительно покачал головой, повторив: «Честно, спасибо. Просто людей много, не хочется рисковать». Вроде бы искренне. Теперь она стояла у камина, доедая торт с тарелки, и рассеянно слушала, как Джеймс спорит с Фрэнком и Питером о последнем матче «Пушек». Взгляд сам собой скользнул в угол гостиной, где ещё недавно сидел Римус, — и наткнулся на пустое кресло. Лили нахмурилась и повела головой левее. Тот стоял у подножия лестницы, ведущей к спальням, и, наклонившись к Амелии, что-то тихо говорил. Та кивнула, поправила рукава блузки и наклонилась к груде оставшихся подарков. Они вдвоём подхватили свёртки: Римус — основную стопку, Амелия — несколько лёгких, что не уместились сверху. И двинулись к ступеням. Лили отставила блюдце и, недолго думая, поспешила к ним. — Давайте помогу, — предложила она, поравнявшись. — Вас двое, а подарков — на целый драконий выводок. Римус обернулся, вскинув брови с мягкой полуулыбкой. — Да нет, не надо, — ответил он, покачав головой. — Справимся за один заход. Отдыхай. — Мы быстро, — добавила Амелия, и Лили вдруг отчётливо услышала в её голосе просьбу… не настаивать. Она остановилась. Открыла рот, чтобы возразить…. Задумалась… И закрыла. — Ну… ладно, — улыбнулась она, пожав плечами. — Только не уроните кубок, он и так ивалидом, бедняга, остался. Римус тихо усмехнулся, и ступеньки заскрипели у них под ногами. Лили проводила их взглядом: Амелия шла позади, прижимая свёртки к груди, что-то негромко сказала — Римус оглянулся через плечо и кивнул. Миг — и оба исчезли за поворотом. Решили остаться друзьями, — упрямо напомнила себе Лили. И сама же себе не поверила. Она вернулась к камину, подхватила оставленную тарелку и заставила себя включиться в разговор. Джеймс с Питером и Фрэнком к тому времени уже ушли от квиддича к вечной теме «сливочное пиво против имбирного эля». Джеймс отчаянно жестикулировал, приводя очевидно абсурдные аргументы: — Я тебе говорю, Фрэнк, эль — это напиток победителей. От него голова ясная, а руки твёрдые. Пиво — для третьекурсников, что вообще ещё алкоголя-то не пробовали. А эль — для тех, кто утром планирует встать с кровати и выиграть матч! — Ты в прошлый раз после трёх бокалов эля залез на статую Годрика в Хогсмиде и орал гимн «Пушек», — спокойно напомнил Фрэнк. — Ну… это неважно, — рассмеялся Джеймс. — Я же тогда уже победил. Лили слушала вполуха, едва улавливая смысл. И параллельно убеждала себя, что она — параноик. И всё нормально. В конце концов, сегодня праздник. День рождения. Римус — взрослый мальчик. Амелия… взрослая девочка. А она — друг, который слишком много думает и никак не научится вовремя останавливаться. Однозначно. Она сделала глоток из бокала, поморщилась — перепутала, взяла эль Джеймса, — и заставила себя вникнуть в тему. Гостиная гремела. Пластинка прыгнула на новую песню.

***

К тому моменту, как торт был разрезан, а подарки перекочевали со стола в спальню Римуса, Сириус успел трижды пожалеть о том, что затеял. Не о Кассандре — ещё чего. Об всех обещаниях Лили, которые они с Джеймсом, разумеется, не сдержат. А та, возможно, прибьёт их раньше, чем это сделает декан. О Кассандре он не жалел — ну, разве что первые полчаса. Чужая внешность сидела на ней паршиво: светлые волосы до плеч, нос кнопкой, россыпь дурацких веснушек на переносице — всё не её и криво. Но даже в этом маскараде она умудрялась держать спину так, будто под кожу вшит корсет из расскалённых изморозью спиц. Вскинется на дыбы — и половина гостиной подёрнется пеплом. Кэти — так он представил её любопытным, потому что знал штук пять Кэти с Рейвенкло, а настоящее имя выяснить не удосужился — первые минут двадцать напоминала снежную королеву, что силком приволокли на детский утренник и велели «получать удовольствие». Сириус про себя уже прикидывал расклад: сейчас фыркнет, развернётся и уйдёт, он догонит её в коридоре, будет орать, а потом — трахаться в пустом классе, как обычно. Зло, жадно и молча. — Ну как, принцесса? — протянул он пару часов назад, подавая ей первый бокал. — Как тебе наше факультетское гостеприимство? Она взяла, скептично оценив, что внутри — вино — и сделала глоток. — Твой друг только что орал «За Гриффиндор!» и вылил на себя полбокала пива, — спокойно заметила она, вскидывая бровь. — Я думала, легенды о гриффиндорской тупости преувеличивают. Теперь вижу — преуменьшают. — Это ещё цветочки, — хмыкнул Сириус. — К полуночи Питер полезет танцевать на стол, а Джеймс предложит игру на раздевание. — Убей меня сейчас. Сириус хрустнул челюстью, но осаживать не начал. Вместо этого усмехнулся и встал рядом — плечо к плечу у камина, лицом к гудящей гостиной. От неё пахло иначе: оборотное меняло не только облик, но и запах. И это сбивало с толку. Но когда она повернула голову и глянула снизу вверх, он поймал знакомый прищур. И всё встало на место. Дай ей время, — сказал он себе. — Дай ей пару бокалов, музыку погромче и повод забыть, что она Селвин. Может, отпустит. И оказался прав. Он подлил ей вина. Подсунул Марлин, которая умела трещать без остановки и не требовала ответов. И постепенно, слоями, как корка льда, броня сползала. Во время вручения подарков, когда Римус развернул альбом, Сириус краем глаза заметил: Кассандра подошла ближе. Не к нему — к общему кругу, чтобы разглядеть снимки. На веснушчатом лице мелькнула тень усмешки над колдографией с яблоком. А когда Джеймс с Лили вручили книгу и Римус застыл, она даже привстала на цыпочки, вытягивая шею. Потом — торт, «С днём рожденья тебя», ещё выпивка. И где-то между шестым и седьмым бокалом — это случилось. Она рассмеялась. Негромко и недолго — фыркнула на очередную дурацкую фразу Джеймса — но по-настоящему. Губы были чужими, но Сириус узнал бы этот изгиб из тысячи. Из миллиона. Он появлялся всякий раз, когда он нёс откровенную херню, а та из последних сил пыталась сдержаться. Её. Собственный. Он замер с глотком виски в горле, едва не поперхнувшись. Промолчал. Но отложил в памяти — на будущее, если придётся напоминать ей, что она вообще-то умеет веселиться. Теперь, час спустя, та уже сидела на подлокотнике кресла, слушая разговоры — расслабленная почти до человеческого состояния. Дурацкое лицо, рост и нейтральная синяя блузка без вкуса и фантазии. Но жесты — её. То, как она поправляла волосы — темнее и короче своих — как кривила рот, слушая очередную пламенную речь Джеймса. Как дышала. Она. —  Твой друг реально верит, что грифифндорцы в этом году возьмут кубок школы? — скептично спросила та, вскинув на него голову. Сириус закатил глаза и наклонился к самому её уху — где у настоящей Кассандры темнела родинка. Тепло кожи всё ещё ощущалось непривычным, как и чужой запах, но уже не раздражали. — Ты даже не представляешь насколько, — ответил он полушёпотом, почти касаясь губами мочки. — Можешь поспорить с ним — выиграешь все его деньги, честь и фамильный герб. И мы с тобой укатим на Карибы. Он выдержал паузу, чтобы та успела приоткрыть рот для язвительного ответа, — и добавил: — Правда, есть нюанс: Слизерин в этом году знатно сосёт. Она демонстративно цокнула языком — невероятно по-человечески — и отвернулась к спорящим. Но он не отстранился. Остался в той же позе — невесомо угадывая щекой у её виска нечто знакомое, присущее только ей. Может, манеру дышать. Или вздрагивать, когда он оказывался так близко — и не отодвигаться. — Ты как? — спросил он тише. — Нравится? Кассандра неопределённо повела плечом, задев его грудь. — Сносно. — Скажи честно, — он усмехнулся, не увеличивая расстояния, — когда Марлин пыталась затащить тебя танцевать, ты хотела меня убить? Она слегка повернулась, вкинув взгляд. Изумрудные радужки — единственное, что у них с девчонкой совпадало, — заискрились в упор. — Нет, — «ласково» ответила она. — Я хотела убить Марлин. Тебя — позже. Когда ты сам начал пытаться. Сириус хрипло рассмеялся и выпрямился, отпуская её на время, чтобы не выглядеть прилипшим идиотом — и словил на себе прицельный взгляд Лили. Та явно прикидывала, что за «милая рейвенкловка» мнёт подлокотник рядом с ним и стоит ли подойти познакомиться поближе. Блядь. Он мысленно поставил зарубку на черепе: не ржать, как конь, и не светиться. Неопределённо кивнул подруге с немым посылом: «Ничего такого, просто девушка, иди себе мимо», — и перевёл взгляд на другой край гостиной. Прищурился. Римус стоял у стола с закусками и, как обычно, больше слушал, чем участвовал. Церемониал миновал, и Мунни, разумеется, выбрал самый безопасный вариант — отойти в сторонку, предоставив другим шуметь за него. С Лоуренс он перекинулся от силы парой фраз — короткий обмен любезностями в начале, и всё. Сириус тогда поймал взгляд Джеймса, вскинул бровь. Джеймс слабо пожал плечами: «Не сработало». Совесть всё же подгрызала — а Лили, скорее всего, была права. Не стоило тащить сюда Энни. Глупость из серии «ну а вдруг?», рождённая в три ночи после полутора бутылок, пока они с Джеймсом гадали, как вытащить Римуса из его вечного панциря. Маразм. Будто безликая хаффлпафка, с которой он однажды обменялся парой фраз, могла что-то изменить. Да будто вообще существовала в мире миловидная девочка, способная пробить то, что Римус вокруг себя выстроил. Было бы так — с Амелией всё могло выйти иначе. Но не вышло. Что там случилось после Рождества, Сириус не знал — и не лез. Во-первых, Римус не из тех, кого прижимают вопросами к стенке. Выдаст непрошибаемое «всё нормально», зажмётся — и не разожмёшь потом месяц клещами. Во-вторых… да и так ясно. Он и сам не был уверен, что смог бы спокойно смотреть человеку в глаза, если однажды чуть не превратил его в кровавый фарш при полной луне. А уж Мунни-то наверняка решил за двоих: убедил себя, что достоин только петли, а Амелия мягко отступила в тень. Пиздец. Он опустил голову, отпил виски и снова перевёл взгляд на друга. К Римусу уже прицепилась Лили — наклонялась, всматриваясь в лицо и явно проверяя, всё ли в порядке. Ему, наверное, тоже стоило подойти. Спросить. Он и так последние месяцы, если честно, подзабил. На Римуса. На его панцирь. На всё. Сначала Кассандра и постоянный раздрай внутри: трахаться или взорвать школу к чертям, а лучше и то, и другое разом. Потом попытки всё это утрясти, не спалившись перед Джеймсом. Римус плавно отходил на второй план — в тихую, как умел. И Сириус позволил. Даже не заметив, когда именно. Херовый из него друг в этом году. Однозначно херовый. Но спрашивать «всё ли в порядке» не хотелось. Уже — не хотелось. Смысл? Тот не ответит. А он даже толком не знает, что Римусу вообще нужно. Может, вообще ничего. Может — тишина, чтобы никто не лез под кожу, не устраивал в честь него праздники и не пытался сосватать кого-нибудь. Может — чтоб его наконец оставили в покое. Хотя… Сириус скривился и уставился в остатки торта на главном столе. Хотелось надеяться, что нужно — другое. Что вот это всё — музыка, дурацкие колдографии, смех, шоколадный бисквит с идиотской надписью — именно то, чем можно залить остальное. И Римус, кажется, действительно выглядел довольным. По его меркам — так вообще счастливцем. Улыбался. Не ушёл к себе. Не послал их. Может, и сработало. Не с Энни — но хотя бы с вечером. Сириус сделал ещё глоток и опустил взгляд на Кассандру. Та молча следила за танцующими, а в уголке чужих губ пряталась всё та же тень знакомой усмешки. С другой стороны… да и хрен с ней, с этой Энни. Чем больше вокруг безликих девушек, тем проще затеряться в толпе одной конкретной. И вообще — он это ради Римуса устроил? Ну, технически, ради Римуса. И ради неё. И ради себя. Всем хорошо. Так что пусть Энни сидит, жуёт пирожки и лакает пиво. Что им, жалко, что ли? Он перехватил бокал поудобнее и легко коснулся локтя Кассандры. — Пошли, — негромко бросил он, кивая в сторону дальней ниши у книжных полок и лестниц, где топталось куда меньше народу. Она подняла голову, окинула его оценивающим взглядом — после которого обычно следовало или «отвали», или резкий рывок за галстук — но молча поднялась, оставив бокал на подлокотнике. Сириус посторонился, пропуская её вперёд, и они двинулись вдоль стены, огибая танцующих. Марлин как раз выписывала невообразимый крендель между Алисой и Фрэнком — пришлось притормозить, чтобы не сбить её с ног. Но вскоре тела нырнули в приглушённый полумрак меж стеллажей: руки Лили сюда не добрались, и горел всего один тусклый магический светильник. — И зачем ты меня уволок? — спросила Кассандра, останавливаясь в паре шагов и поправляя блузку. — Решил добить тем, что у гриффиндорцев есть библиотека? Я впечатлена. — Вообще-то, — Сириус привалился плечом к стене, глядя на неё сверху вниз, — я подумал, что ты заслужила передышку. Ещё один бокал — и Марлин начнёт уговаривать нас с тобой на парный танец. — Ты хочешь сказать, что меня спас? — Именно. Можешь поблагодарить. — Обойдёшься, — фыркнула она, дрогнув уголками губ. Он усмехнулся, поставил бокал на ближайшую полку — поверх пыльного фолианта — и шагнул ближе. Расстояние схлопнулось до пары десятков сантиметров. В тусклом свете чужое лицо почти не читалось, и ему казалось — вот она. Настоящая. Просвечивает сквозь маску, как пламя сквозь тонкий абажур. — Ну что, принцесса… — начал он, понижая голос и слегка наклоняясь. — я хотел… И осёкся, как первокурсник. У корней её волос — откуда пряди уходили ниже, спадая на скулы — медленно проступал другой оттенок. Не ебланский русый рейвенкловки-Кэти, а светлый. Почти белый. Её собственный, платиновый отлив, который он узнал бы в полной темноте после сотрясения мозга. Блядь. Оборотное спадало. Сердце рухнуло в желудок, но лицо — спасибо многолетней практике врать и не краснеть — осталось прежним. Кассандра ещё ничего не замечала. Смотрела на него, игриво прищурившись, и ждала продолжения фразы — будто он просто, как обычно, тянет паузу. — …хотел тебе показать, — ровно продолжил он, обрубая все лишние мыли, — одну вещь. Наверху, — он кивнул в сторону лестницы к спальням. — Там есть кое-что, чего ты точно не ожидаешь. Она сдвинула брови — заподозрила подвох. Но искра в глазах вспыхнула ярче: голод давно перевесил осторожность. — В спальню. Конечно, — протянула она. — Я так и знала, что этим всё и закончится. — Не в спальню, — отрезал он, уже подхватывая её под локоть и разворачивая. — Точнее не в ту спальню. Там, — он покосился на её волосы, — есть зелье. Которое тебе очень нужно. Она поняла мгновенно. Рука взметнулась к виску, пальцы коснулись светлеющих прядей — и веснушчатое лицо побледнело следом. — Блэк. — Идём, — повторил он полушёпотом свозь зубы. — Быстро. И они двинулись к лестнице, стараясь не переходить на бег — но ускорились, чтобы никто не успел приглядеться. Сириус держался сбоку, прикрывая её плечом со стороны, где волосы уже откровенно серебрились. А мысленно перебирал: Римус внизу, комната пустая, остатки Оборотного — в ящике под кроватью. Должно хватить. Главное — не попасться. Они стремительно миновали коридор; он толкнул дверь спальни плечом — слава Мерлину, не заперто — и, пропустив её внутрь, зажёг на ходу тусклый светильник заклинанием и тут же метнулся к кровати Римуса. — Сейчас, принцесса, — пробормотал он. — Сейчас всё будет. Пальцы уже нащупали ящик, сомкнулись на ручке. Дерево скрипнуло, выползая — и.... Пусто. Пара смятых пергаментов, огрызок свечи, пустой пузырёк из-под бадьяна с засохшей каплей на донышке. И всё. Никакого зелья. Твою мать. — Блэк, — раздалось за спиной с накаляющейся паникой. — Ты сказал «сейчас». Где оно? — Сейчас, — бросил он снова, не оборачиваясь. — Расслабься, принцесса. Я просто перепутал, оно в другом месте. — Ты повторил «сейчас» трижды за минуту. У меня складывается впечатление, что никакого «другого места» нет и ты просто заговариваешь мне зубы, пока придумываешь, как выкрутиться. — Селвин, у тебя мания величия и паранойя. Заткнись на секунду и дай мне найти зелье. Она раздражённо повела челюстью, но замолчала. Сириус выпрямился и зашарил взглядом по комнате. Кровать Римуса — сваленные подарки, ничего. Тумбочка — книги и пустая чашка. Сундук приоткрыт, но маловероятно, что… Стол. Он метнулся к нему, рванул верхний ящик. Пергаменты, перья, чернильница. Второй — старые конспекты, коробка из-под шоколадных лягушек, пустая. Третий — заперт. Сириус дёрнул. Не поддаётся. — Алохомора, — прошептал он, машинально выудив палочку. Ящик не шелохнулся. Сука. — Долго ещё? — Кассандра стояла у закрытой двери, скрестив руки. Светлые, удлинившееся пряди теперь было видно за версту. Ещё минуты три — и маскировка слетит окончательно. — Сейчас, — повторил он сквозь зубы, уже не скрывая напряжения. — Селвин, сядь и не мельтеши. Ты меня отвлекаешь. Она закатила глаза, но всё же послушалась — опустилась на край кровати Римуса, закинув ногу на ногу. Сириус сосредоточился на ящике. Обычная Алохомора не брала — значит, Римус наложил что посерьёзнее. И внутри — то, что друг точно не хотел, чтобы брал кто попало. Варианты заметались. Если защита от взлома — нужно бить не в замок. В чары, привязывающие ящик к хозяину. Узнал бы он хозяина — открылось. Не узнал — надо ломать саму привязку. Бинго. — Римус, дружище, прости, — пробормотал он и вскинул палочку. — Фините инкантатем специалис. Заклинание сложное — но они разучивали его у Флитвика в прошлом году. Сириус помнил его наизусть, потому что постоянно использовал, чтобы вскрывать кабинеты. Всегда работало. Сработало и сейчас. Щелчок. Ящик, выдохнув магию, мягко подался вперёд. Сириус рванул его на себя. Внутри в беспорядке громоздились склянки: кровевосстанавливающее, снотворное, бадьян вперемешку с какими-то тёмными пузырьками, судя по запаху — зелья для снятия боли в суставах. Всё, что Римус держал под рукой после полнолуний. Старый бинт. Смятые бумажки и свёртки с травами. Всё, кроме нужного. Оборотного не было. — Сука… — выдохнул он сквозь зубы. — Блэк, — голос за спиной стал жёстче. — Мои волосы отрастают. Ты говорил, у тебя есть зелье в запасе. — Есть, — соврал он, не оборачиваясь. Пальцы уже перебирали флаконы, отодвигая пергаменты и прочий мусор. — Просто не могу найти. Дай секунду. — Ты уже взял секунду. И ещё пять до этого. И раз пять солгал мне, что всё под контролем. — А ты считаешь? — огрызнулся он, выгребая содержимое ящика на стол. — Я польщён. Стекло звякнуло о дерево. Бумаги с шорохом разъехались. Пустые пузырьки, старые рецепты, ещё что-то пыльное и бесполезное. Один из пергаментов — сложенный вдвое, с неровными сгибами — выскользнул из кучи и спланировал под стол. Сириус даже не взглянул. Он выпрямился, упираясь ладонями в столешницу. Мысли неслись вскачь. Может, Римус перепрятал. Где ещё? Комната? Нет. Сундук? Вряд ли. Гостиная? Их ниша у камина? Вместе туда сейчас не пробиться — толпа, Лили, лишние глаза… — Пиздец, — выдохнул он, сжимая челюсть. За спиной зашуршала ткань. Кассандра поднялась с кровати и подошла ближе — он кожей почуял её дыхание у затылка. — Сириус, — сказала она тише, впервые за вечер назвав его по имени. — У меня нет времени. Через пять минут я превращусь обратно. Если меня здесь увидят… нам обоим конец. Ты понимаешь это? Он понимал. — Сядь, — бросил он резче. — Я всё решу. — Ты уже… — Я сказал — я решу! — он обернулся через плечо и поймал её взгляд. — Ты мне веришь? Изумрудные радужки изучающе скользнули по его лицу — и Кассандра кивнула. — Ладно. Решай. Он отвернулся обратно к столу. В голове, сквозь панику и мат, начал просыпаться разум. Варианты. Первый — пойти к Римусу. Выдать: «Слушай, дружище, тут такое дело, мне срочно нужно Оборотное, вот прямо сейчас, не спрашивай зачем, просто дай и я исчезну». Римус, конечно, спросит. Он всегда спрашивает — так, что хочется выложить все грехи, плоть до украденных конфет в три года. Можно соврать: мол, «задумал кое-что на будущее, розыгрыш, шутка, сам потом посмеёшься. Дай зелье, а то я забуду». Правдоподобно? Хуй там. Но других способов найти Оборотное прямо сейчас не было. Второй — мантия-невидимка. Она в сундуке Джеймса, под грудой дурацких, пёстрых свитеров миссис Поттер. Кассандра её уже видела — один раз, когда он тащил её в библиотеку после отбоя. Джеймс, если не спалит на месте, не заметит пропажи. План вырисовывался дерьмовый, но рабочий: накинуть на неё мантию, вывести из башни, а там — пусть бежит к себе в подземелья. Да, вечер закончится, едва начавшись. Да, ей придётся торчать здесь одной, пока он бегает. Но это мелочи. Главное — вытащить её отсюда. — Значит так, — он развернулся к ней. — Я иду в общую спальню. У Джеймса в сундуке мантия-невидимка. Ты её видела. Я принесу, накинем на тебя — и выходим. Если не выйдет с мантией — найду Оборотное. Всё будет нормально. — «Нормально», — повторила она, выделив слово скептической интонацией. — Ты предлагаешь мне сидеть здесь, как привязанной, пока ты… — Именно, — отрезал он. — Запри дверь. Никому не открывай. Если кто-то постучит — ты спишь, тебя нет, ты мираж. Она вскинула бровь, но он уже шагнул к двери. — Блэк, — бросила она в спину. Он обернулся, перехватив холодный блеск изумрудов в упор. — Если ты не вернёшься через пять минут, у тебя будут проблемы посерьёзнее Азкабана. — Вернусь, — он дёрнул уголком губ и вышел, не дав ей добавить ни слова. Дверь захлопнулась, и в уши затекло далёкое эхо музыки и голосов. Он преодолел пролёт до их спальни в десяток шагов, рванул ручку, вошёл. Никого. Шторы задёрнуты, кровати заправлены — домовики успели прибраться. Сундук Джеймса стоял у изножья его кровати, как всегда, небрежно приоткрытый. Сириус присел на корточки, откинул крышку. Свитера. Носки. Трусы. Пара потрёпанных учебников. Коробка с запасными перьями. Мантии не было. Он выругался сквозь зубы, выгреб всё на пол, перетряхнул тряпки, сунул руку в самый угол, провёл ладонью по дну — пусто. Мантия исчезла. — Да ебанный в рот! — выплюнул он вполголоса. И так и остался на корточках, глядя на разворошённый сундук. В висках стучало. Значит, вариантов два. Оба — дерьмо, но выбирать всё равно придётся. Первый: спуститься вниз, отыскать Джеймса в толпе и как бы невзначай поинтересоваться, куда он перепрятал мантию. Джеймс, конечно, спросит: «зачем, нахрена, что ты задумал?» И если учует тень интересного — присосётся, как репей, и не отцепишь. Предложит помочь. Пойдёт следом. И тогда Кассандру он застукает точно — сидящей в спальне Римуса, с отросшими волосами и лицом, которое вот-вот станет своим. Второй: Римус. Подбуханный, сонный, мирно торчащий у столика с закусками. Этот тоже спросит — но решит, что Сириус просто чудит в своём репертуаре. И если сейчас Мунни в состоянии «лишь бы не трогали» — выгрызать подробности не станет. Кивнёт, даст зелье и забудет. Сириус выдохнул, поднялся с корточек и пинком захлопнул крышку сундука. Петли недовольно скрипнули. Херовый вариант из двух дерьмовых. Но лучше, чем ничего. Он вышел в коридор, неторопливо сбежал по ступенькам и снова нырнул в гул гостиной. Толпа почти не поредела. Джеймс, спасибо Мерлину, всё ещё болтался у камина, размахивая бокалом. К ним с Фрэнком и Питером присоединилась Мэри с Алисой — передохнуть от танцев и заправиться добавкой. Лили теперь сидела в кресле, подобрав ноги, и наблюдала за происходящим, задумчиво нахмурив брови. А Римус… Римус стоял у столика с закусками, почти в том же месте, где Сириус видел его полчаса назад. Один. Без компании. С напитком в руке и рассеянным взглядом, устремлённым в сторону. Отлично. Он нацепил на лицо самую беззаботную ухмылку из арсенала и двинулся к нему, попутно прихватив с полки чей-то бокал с виски. Для правдоподобия. — Мунни! — окликнул он, подходя и хлопая друга по спине. — Как ты? Не скучаешь? Римус вздрогнул и перевёл на него слегка поплывший, но, кажется, осмысленный взгляд. — Нормально, — ответил тот с лёгкой заминкой. — Просто… устал немного. А что такое? — Да ничего, проверяю, не отрубился ли ты стоя, — спешно протораторил Сириус. — Слушай… Он понизил голос, шагнул ближе и привычно закинул руку другу на плечо — чтобы со стороны выглядело как обычная болтовня. — А ты не помнишь, куда мы дели последний флакон Оборотного? Там же оставалось после того, как я на неделе пил. Римус проморгался. На секунду погрузился в ступор, похоже, вспоминая. — Оборотное? А… зачем тебе? — Да так, — Сириус небрежно качнул головой и отпил из чужого бокала. — Есть идея на будущее. Ничего срочного, сущий пустяк, но хотел перепрятать к себе, чтобы потом тебя не дёргать. Сунулся под кровать, а там пусто. Подумал, может, ты убрал куда. Римус отвёл взгляд и уставился в столешницу. Сделал глоток, облизнув губы. Набрал в грудь воздуха. Выдохнул. Странно. Может, забыл куда дел. — Я… — начал он и замолчал. Сириус нахмурился, предвкушая неладное. — Слушай, я хотел сказать, — выдал Римус наконец, глядя в район его уха. — Я его разбил. Случайно, на днях. Задел локтем, оно упало и… В общем, его больше нет. Внутри у Сириуса всё рухнуло в ледяную яму до самого центра земли и отчеканило: пиздец, пиздец, пиздец. Он продолжил улыбаться. — Разбил? — переспросил он ровно. — Да. Извини. — Случайно..? — Угу. Он смотрел на Римуса — на невинно-виноватое лицо — и чувствовал, как реальность неумолимо закручивается в штопор. Зелья нет. Времени нет. Кассандра сидит наверху и с каждой минутой всё больше становится собой — что без шуток чревато заявлением об Империо, допросами, Азкабаном и позором рода Блэк, канонизированным в веках. Ещё раз. Супер. Он медленно убрал руку с плеча друга, перевёл дух и заставил уголки губ оставаться на месте. Не дёргаться. Не орать. Не материться в голос. Всё потом. — Ладно, — безметежно кивнул он. — Бывает. Чего уж теперь. Перевёл взгляд к камину. Джеймс всё ещё гоготал, втягивая в беседу Мэри, Алису и ещё полгостиной. Значит, последний расклад оставался при нём. Мантия. Да, тот прицепится с вопросами, да, придётся врать в три слоя, но если не тупить — выкрутится. Сириус уже отставил чужой бокал, прикидывая, как лучше выудить того из толпы — но в последний момент притормозил. Стоп. А если... не выкрутится? Если Джеймс заартачится, или мантия сгорела нахуй, или — Мерлин знает — Лили вмешается? Тогда Кассандре придётся сидеть в комнате Римуса дольше. Гораздо дольше. И что она будет делать, если туда завалится сам хозяин апартаментов? Нет. Надо перестраховаться. — Слушай, Мунни... — вновь повернулся он к другу, чувствуя себя последним ебанатом. — Тут такое дело… я на самом деле хотел… другое спросить. Просто не знал, как подвести. Римус поднял на него сбитый с толку взгляд. — Я тут… с девушкой одной, — Сириус пожал плечом, будто речь шла о пустяке. — Ничего серьёзного. Ну, ты понимаешь: старые, новые, ни к чему не обязывающие знакомства. Неважно. В общем… может, махнёмся на ночь? Римус, потянувшийся сделать глоток, поперхнулся вином и зашёлся коротким кашлем. — В смысле… махнёмся? — переспросил он, прочищая горло. — Ну, ты ляжешь у меня, если надумаешь спать. А я… — он неопределённо качнул головой в сторону лестницы, — ну… у тебя. Если вдруг что. Сириус уже готовился к долгому, красноречивому взгляду — и вежливому «а ты не обнаглел?». Римус обычно обставлял своё личное пространство частоколом и табличкой «не входить» за три метра. Просить такое — всё равно что предлагать ему обменяться телами. Оправдания уже выстраивались в голове, проваливаясь в бездну стыда… — Ладно, — вдруг выдавил друг с непонятной заминкой. Сириус, опешив, моргнул. — Я… могу на диване, — добавил тот, отводя взгляд и явно пытаясь унять странный румянец. — Или… у тебя, наверное. Без разницы. Тот снова потянулся к напитку, пряча лицо. А Сириус завис на секунду, искренне выгнув бровь. Римус — что ценил свой угол больше всего на свете — вдруг согласился без единого уточнения: кто, зачем и на сколько. И покраснел, как пятикурсница на первом свидании. С… чего бы? Но времени разбираться нет. Так что… Спасибо, вселенная, алкоголь и всё, что стукнуло Мунни по голове! Видимо, тот допился до нужной кондиции. — Отлично! — выдохнул Сириус, отступая на шаг. — Ты настоящий друг, Мунни. С меня должок за каждую минуту, серьёзно. Римус кивнул, не поднимая глаз — Сириус развернулся и двинулся к камину. В глубине сознания мелькнуло на будущее: научить Римуса пить и не пускать людей трахаться на своей кровати. Но потом. Когда Кассандра будет в безопасности. Сейчас — Джеймс. Тот уже не горланил — судя по раскрасневшимся щекам, захлебнулся красноречием и перешёл в занудную фазу. Одной рукой подпирал каминную полку и что-то втирал Фрэнку, Мэри, Алисе и похрапывающему на диване Питеру. Сириус направился к ним. Лили скользнула с кресла — похоже, снова решив подвальсировать к Римусу. Отлично. Развлекать именинника он сейчас не в состоянии. И чем меньше глаз — тем лучше. Он притормозил у самой кромки кружка и втиснулся сбоку, делая вид, что просто решил послушать от скуки, едва не зевая с ленцой. — …просто я не понимаю, зачем Флитвик вообще спрашивает всю теорию, если на практике мы всё равно используем не больше трёх заклинаний, — разливался Джеймс. — Я честно пытался выучить, но к моменту, когда дошёл до третьей главы, первая уже выветрилась. — Потому что ты открыл учебник в день зачета, — насмешливо вставила Мэри. — И что? У меня отличная кратковременная память. Я, между прочим, на «Выше ожидаемого» сдал. — После того как Лили тебя неделю дрессировала, — добавила Алиса. Джеймс фыркнул и отхлебнул эля. Сириус улучил момент, тронул его за локоть, и тот обернулся, сфокусировав рассеянные зрачки. — О! — обрадовался он. — Ты вовремя. Вот скажи им: разве нужно знать всю теорию, чтобы сдать Заклинания на «Выше ожидаемого»? — Совершенно не нужно, — подтвердил Сириус и, понизив голос, добавил: — Слушай, можно тебя на секундочку? Буквально. Джеймс недовольно скривился, но нехотя кивнул и отошёл на шаг от компании. — Что такое? — Мантия-неведимка у тебя? — спросил Сириус без предисловий. — Хотел одолжить. Ненадолго. Джеймс прищурился. — Мантия? — переспросил он. — Зачем тебе мантия в разгар вечеринки? Ты что, решил прямо сейчас к Макгонагалл в кабинет залезть, на опережение? Потому что если да — я с тобой. — Нет. Думал на кухню сгонять, — выдал он первую попавшуюся ложь. — У домовиков в погребах наверняка ещё пара ящиков припрятана. Алкоголь заканчивается. Джеймс медленно обвёл гостиную мутноватым взглядом. На столе с закусками высилась пирамида бутылок. Ещё одна — у камина. Половина гостей с бокалами… Твою мать. — Сириус, — протянул друг, поворачиваясь обратно, — тут бухла на роту великанов. Ты совсем уже? Мы до утра не выпьем. — Ну, знаешь... я про запас, на будущее, — не моргнув, парировал он. — Ночь длинная, а домовики могут спросонья вспомнить, что мы им не хозяева, и прикрыть лавочку. А с мантией я в два счёта обернусь. Джеймс ещё раз оглядел бутылки — внимательнее и с пьяной жадностью — и в лице мелькнуло согласие. — Ладно, справедливо, — хмыкнул тот. — Больше — не меньше. Мантия должна быть в сундуке. Я её туда клал… вчера. Или позавчера, не помню. — Я смотрел, — коротко отрезал Сириус. — Её там нет. Джеймс вскинул брови. — Смотрел? В моём сундуке? — возмутился тот. — А ничего, что он, вообще-то, мой? — Джеймс, твой сундук и так открытый стоит целыми днями, — процедил он с закипающим раздражением. — И я планировал по-быстрому сгонять, ты вообще слушаешь? Джеймс расслабленно почесал затылок — и Сириусу до зуда в костяшках захотелось вмазать ему прямо по челюсти. — Ну… не уверен тогда, — пожал тот плечами. — Может, я её куда-то кинул. Или Римус взял. Я ему давал в прошлый раз, когда он в библиотеку под ночь ходил. Может, у него до сих пор. Спроси. Спросить у Римуса. Чудесно. Три захода к имениннику за вечер. «Где Оборотное, дружище?»; «Слушай, можно я тут девушку… ну, ты понял» и — вишенка на торте — «Не одолжишь случайно мантию-невидимку? Я потом объясню» Даже для пьяного, святого Мунни — перебор. Блядь… — Да забей, — между тем продолжал Джеймс, уже теряя нить разговора. — Алкоголя полно. Завтра мантию найдём. Или послезавтра. К слову, а ты вообще помнишь, что Гримсдич хочет от нас к следующей неделе? Полный разбор невербальных отражающих чар. Полный! С примерами из практики. А у меня из практики — только случай, когда я невербально сшиб Лили с метлы, и то случайно. Не засчитают, да? Сириус стоял и механически кивал. «Завтра» его категорически не устраивало. Завтра он будет либо в Азкабане, либо в бегах, либо — если вселенная сжалится — проведёт месяц, выковыривая Кассандру из состояния фурии, сравнимым по мощи с извержением ледяного вулкана. Ему нужно было сейчас. Сию минуту. — Джеймс, — попытался вклиниться он, — мантия. Ты точно не помнишь, где она? — Слушай, ну не помню я, — отмахнулся тот с пьяной досадой. — Что ты прикопался? Вот сдашь за меня ЗОТИ — поговорим. А мантию… да спроси ты у Римуса, Мерлин. Он точно знает, он же всегда всё помнит. Он потянулся к бутылкам за добавкой. — И вообще, давай лучше выпьем, обсудим, как… Блядь. Сириус продолжал бездумно кивать. И судорожно думать. Может, всё-таки Римус? Нет. Исключено. Даже если Мунни достаточно пьян, чтобы позволить выставить себя из собственной спальни, — не настолько, чтобы не сложить два плюс два. А врать сейчас ещё и про мантию — он не вывезет. Джеймс тоже бесполезен. Уже отъехал знатно — глазами, мозгами, вниманием. И, кажется, перескочил с темы и начал травить какую-то историю про Слизнорта. Но, может, попытаться ещё раз? Надавить? Сказать, что срочно, вопрос жизни и смерти?.. — Джеймс, — раздалось сбоку. — Можно тебя? Это ненадолго. Сириус повернул голову и внутренне рассыпался в крошево. Лили. Да чтоб вас всех, серьёзно! Давить на Джеймса, когда под боком нарисовалась его девушка с детекторами вместо ушей — самоубийство. Лили чуяла неладное за милю, складывая не два и два — а вообще весь гребаный пазл с рамочкой и бантиком сбоку. — Да, конечно, — Джеймс повернулся к ней с готовностью и тут же превратился в медвежонка, дорвавшегося до банки с мёдом. Твою же мать. Сириус прикусил щёку, чувствуя, как время утекает всё быстрей. Прошло уже минут десять, не меньше. А Кассандра наверху, наверное, прикидывает, с какой стороны удобнее наматывать его кишки на кулак. Или — что хуже — не прикидывает. Плюнула, вышла из комнаты и шествует сюда с готовым обвинением. Твою мать!!!... — Ладно, голубки, — спешно бросил он, делая шаг назад. — Вы тут воркуйте, потом поговорим. И, не дожидаясь ответа, скользнул в глубину гостиной, стараясь не выдать себя откровенной паникой. Лестница. Пролёт. Коридор. Дверь спальни Римуса. Заперта. Он прижал ладонь к дереву, переводя дыхание, и постучал. — Это я. Открывай. Звук короткого заклинания изнутри — и замок щёлкнул. Створка приоткрылась на ширину ладони, и он протиснулся. Палочка взлетела привычным движением — запирающее посложнее, поверх заглушающее, на всякий случай. Вдох. И обернулся. Кассандра стояла посреди комнаты — она. Настоящая. Оборотное сошло без следа: волосы легли на плечи знакомой платиновой волной, веснушки исчезли, черты лица вернулись к острым линиям. Безвкусная синяя блузка сидела на ней нелепо — единственное, что осталось от маскировки. Подбородок вздернут, в изумрудных глазах — арктический холод вперемешку с бешенством. — Ну, Блэк? — произнесла та своим резким голосом. — Я жду объяснений. Двадцать минут. Двадцать минут я сидела в чужой спальне и считала половицы, пока ты где-то шатался. Где мантия? Сириус выдохнул и привалился затылком к прохладной, шершавой двери, выигрывая себе пару секунд. — Мантии нет, — выдал он прямо. — И зелья тоже. На лице Кассандры стремительно сменилось три выражения: недоверие, осознание, ярость. Последнее задержалось. — В каком смысле — нет? — отчеканила она. — В прямом. Оборотное, которое было у Римуса, он разбил. Случайно. Мантия — у Джеймса, но он её куда-то засунул и сам не помнит куда. Я перетряхнул его сундук — пусто. Устраивать допрос с пристрастием при всех — значит вызвать кипу вопросов, на кой хер мне мантия-невидимка посреди дня рождения. И тогда мы уже точно никуда не денемся, сама понимаешь. — Я понимаю… — процедила Кассандра, — что ты облажался. Она шагнула ближе, и он кожей ощутил исходящий от неё ледяной жар. — Ты говорил, что всё схвачено. Ты говорил, что проверял зелье и его хватит. — Я думал, что хватит. — Ты думал?! — она приблизилась ещё, и он вдруг вспомнил, что Селвин в гневе — зрелище завораживающее. — Ты, Блэк, вообще думать умеешь? — Слушай, я правда проверял, — вскинулся он, отлепляясь от двери. — Дней пять назад, перед тем как тащить из кладовок всё, чего не хватало для вечеринки. Сам выпил, превратился в Филча — и пошёл себе по замку. Действовало нормально. Она сузила глаза. — И сколько ты выпил? — Полглотка. Самую малость. — И на сколько хватило? Сириус замялся — и Кассандра, конечно, заметила. — Ну? — поторопила она с нажимом. — На сколько, Блэк? — Меньше часа, — признался он. — Но я специально мало выпил, чтобы чисто проверить. Посчитал пропорции — твоей дозы должно было хватить на целый вечер. До часу-двух ночи минимум. А на всякий случай у Римуса был запасной флакон. Только он его, блядь, разбил. Кассандра прикрыла веки и медленно выдохнула сквозь зубы. — Твою мать, — прошипела она. — Ты сказал, что всё под контролем. Что ты всё рассчитал, Блэк! — Я рассчитал! — рявкнул он в полголоса, потому что даже под заглушающими опасно было расходиться на максимум. — Ты посчитал пропорции, — повторила она ледяным тоном, распахивая веки. — А поправку на алкоголь? Сириус открыл рот. Закрыл. Нахмурился. — В смысле — поправку? — На алкоголь, Блэк! — выплюнула она громче. — Ты тестировал зелье на трезвую голову. Когда ты считал свои драгоценные пропорции, ты не подумал, что алкоголь ускоряет кровоток и сокращает время действия? Что один миллилитр на минуты — это формула для трезвого организма, а не для девушки, в которую ты старательно заливал вино весь вечер? И что зависимость дозы от времени не линейная, а экспоненциальная? Ты же знаешь это. Ты должен был знать. Мы проходили это на Зельях в прошлом октябре. Ты считал? Сириус беззвучно выругался. В голове всплыли обрывки — Слизнорт, лекция, что-то про коэффициенты метаболизма, побочные сопряжения веществ… Что-то, что он благополучно проспал полтора часа, уткнувшись лицом в учебник. Блядь… — Нет, — выдавил он. — Нет, — повторила она с сухой усмешкой. — Разумеется. Она склонила голову, рассматривая его изумрудами пристальнее. — А то, что у рейвенкловки, чей облик ты позаимствовал, рост на полголовы ниже моего, а масса тела — килограммов на десять меньше? Это ты тоже «учёл»? Зелье, Блэк, рассчитывают на массу тела, а не на твою уверенность, что как-нибудь прокатит. Ты высчитывал разницу? Сириус медленно закатил глаза к потолку. — Нет, — выдохнул он. — Не высчитывал. — Не высчитывал, — повторила она эхом вновь. — Конечно, ты, блядь, не высчитывал. — Да откуда я знал, что ты… — Что я — что? — она шагнула вплотную, стирая последние крохи расстояния. — Буду пить? Что я выше какой-то ебучей Кэти? Сириус почувствовал затылком холодное дерево двери — отступать дальше было некуда. — Ты сам вливал в меня бокалы, идиот. Сам говорил: расслабься, выпей, тут весело. А я, дура, повелась. Решила: ты же проверил, ты же ответственный, ты же… — Ответственный? — перебил он с нервным, коротким смешком. — Ты про меня? — Да! Про тебя! — почти выкрикнула она. — Ты сказал: «Я проверял, всё будет нормально». Ты сказал: «Я знаю, что делаю». А ты, оказывается, даже школьную программу не помнишь! — Я не… — Ты не помнишь! — отрезала она жёстче. — Не помнишь, сколько действует зелье. Не помнишь, где мантия твоего лучшего друга. Ты вообще хоть что-нибудь помнишь, Блэк? Кроме плана, как затащить меня в гриффиндорскую башню и подвергнуть опасности? — Селвин… — попробовал он осадить. Она не остановилась. — Из-за тебя я застряла в чужой спальне и теперь не могу выйти, потому что внизу полно людей, которые меня узнают. А если узнают — у меня два варианта: бежать или… Она перевела дыхание, испепеляюще глядя ему прямо в глаза. — …или сдохнуть. И знаешь что? — она выдержала паузу. — Я уже начинаю думать, что смерть — не худший вариант. Там хотя бы не придётся тебя больше видеть. Сириус, наконец, не выдержал — резко подался вперёд, заставляя её отступить. Внутри вскипело всё разом — на неё и себя. Но вылилось, конечно, на неё. — А ты, блядь, не заметила, что я уже двадцать минут мечусь по башне, пытаясь это исправить? — огрызнулся он в полный голос. — Я не знал, что зелье так быстро выветрится. Я не знал, что Римус разбил сраный флакон. Я не знал, что мантии нет. И я не знал, что ты окажешься, блядь, права и всё это — херовый план с самого начала. Ты была права! Слышишь? Ты. Была. Права. Он развёл руками с вызовом: — Ты всегда права, Селвин!! Твоё слово отныне закон, а я тупой уёбок. Тебе достаточно, или мне ещё на колени встать? Кассандра выдохнула, явно пытаясь загнать вспышку обратно в грудную клетку. Безуспешно. — Нет, — отрезала она. — Мне недостаточно. Мне не нужны твои извинения и твои колени. Мне нужно выбраться отсюда. Чтобы никто не допрашивал меня, не смотрел как на предательницу крови и никто — слышишь, Блэк, — никто не узнал, что Кассандра Селвин вообще была здесь. Ты обещал мне это. Она вскинула подбородок: — Так выполни обещание. Сириус опустил голову, встретившись с зелёными, полными тлеющей злости радужками. Разжал кулаки, которые и не заметил, как сжал. — Хорошо, — выдохнул он спокойнее. — Я облажался. Признаю́. Но я вытащу тебя. Без мантии и без зелья. Придумаю что-нибудь. — Придумывай быстрее. — Я быстрее думаю, когда на меня не орут. — Я не ору. Я доходчиво объясняю. Он раздражённо мотнул головой, уводя взгляд в сторону. Напряг мозги. Прикусил щёку изнутри — боль помогала сосредоточиться… — Придумал? — она вскинула бровь. — Пока нет. — Ну, конечно, нет, — она скрестила руки на груди. — Потому что все гриффиндорцы — эгоистичные, беспечные идиоты, неспособные просчитать последствия собственных… Сириус стиснул челюсть, готовясь возразить. И осёкся. В коридоре раздались шаги. Они замерли одновременно — Кассандра на полуслове, он на полувздохе. Те приближались: лёгкие, но до ужаса целеустремлённые, заглушающие дальнее эхо музыки. Остановились прямо за дверью. Ручка дёрнулась. Глаза Кассандры распахнулись шире. С лица всё схлынуло разом: ярость, высокомерие, ледяная собранность снежной королевы. Осталась лишь насмерть перепуганная девчонка, которую загнали в угол. В голове у Сириуса стремительно пронеслось: Римус вернулся за какой-то ерундой. Джеймс внезапно вспомнил про мантию. Питер забрёл по нелепой случайности. Или… — Чёрт, — тихо раздалось с той стороны. Лили. Блядь. Хуже не придумать. Не Римус. Не Джеймс. Не Питер. Конечно, Лили Эванс — единственный человек во всей башне, которому не лень подняться наверх и который не уйдёт, если уже поднялась. Снаружи послышалось движение. Шёпот — она перебирала отпирающие формулы одну за другой, будто листала учебник Флитвика. Он наложил усиление, но насколько его хватит — вопрос минут. Эванс, умная и дотошная, упиралась лбом в любую стену, пока та не соглашалась рухнуть. Ахуенно. Сердце забилось о позвоночник, раздирая мысли в клочья. Взгляд заметался по спальне. Окно — высоко и быстро не открыть. Под кровать — заметит сразу, она не дура. Сундук, стеллаж... Шкаф. Старый, массивный и с тяжёлыми створками. У Римуса в нём помещалось с десяток мантий, пара свитеров и немного хлама, что он не выбрасывал годами. Места хватит, чтобы втиснуться одному. Двоим? Ну... если забыть о воздухе, рёбрах и остатках достоинства… Блядь. По двери скользнул переливчатый отблеск магии — запирающее подыхало. Спрятать Кассандру? Допустим. А что потом? Какого хрена он, Сириус Блэк, забыл посреди вечеринки в запертой спальне именниника?! Один?! Лили спросит. Обязательно спросит. И не поверит ни единому слову. И будет права. Сириус резко повернулся к Кассандре. Та приросла к полу и смотрела на него огромными, полными немого ужаса зелёными глазищами. Двигаться явно не собиралась — то ли от шока, то ли не поняла куда. — Давай, Эванс, — донёсся приглушённый голос снаружи. — Ты сдала заклинания на «Превосходно». Это просто дверь. И времени на объяснения не осталось. Он сорвался с места всем телом, как учили на ЗОТИ — Гримсдич, походу, сама не подозревая, натаскивала их именно для таких моментов. В одно движение сгрёб Кассандру за плечи и потянул на себя. Она инстинктивно дёрнулась — но он уже толкал её к шкафу, распахивая дверцу одной рукой. В нос ударило пылью и сухими травами. Спасибо, Мунни, за аскетизм — одежды на вешалках почти нет, места хватит. Он вжал Кассандру спиной в правую стенку, смахнув вниз несколько тряпок, и она наконец ожила — вцепилась пальцами в его плечи, теряя равновесие. Он втиснулся следом, заполняя оставшееся пространство. Словил ускользающую ручку — и дверь тихо захлопнулась под щелчок замка. Щёлк. Темнота. Густая, прокуренная пылинками темнота. Её грудь мелко вздрагивала у его рёбер, ногти впились в ткань рубашки, а горячее дыхание било в ключицу. Близость и животная паника сводили с ума окончательно: её запах, её тело, её страх, колотящийся у него под сердцем. Он наклонил голову, невесомо касаясь губами её виска. — Тихо, — выдохнул почти беззвучно. — Дыши. И дверь в спальню отворилась.

***

Лили сидела в кресле у камина, подобрав под себя ноги и постукивая по полупустому бокалу в ладонях. Время перевалило за одиннадцать, и гостиная начала распадаться на островки: самые стойкие ещё танцевали, а самые болтливые — повторяли истории по третьему кругу. Джеймс, явно навеселе, с жаром втолковывал что-то Мэри с Алисой, размахивая бокалом так, что Лили невольно послеживала за траекторией — хорошо бы не разбил о каминную полку. Судя по обрывкам, снова доказывал, что всё успевает исключительно благодаря таланту, и не она — Лили — по ночам вдалбливает в него пропущенный материал. Подруги лениво подкалывали, а Фрэнк устроился на диване и следил за Алисой мутноватым, счастливым взглядом. Питер, кажется, уже дремал, уронив голову на спинку и приоткрыв рот. Многие с младших курсов уже разбежались по спальням — к счастью. Но несколько особенно буйных пятикурсников до сих пор грозили лишением значка старосты школы — всерьёз. Но Лили думала не о значке. Мозг, отчаянно сопротивляясь, грыз себя одним и тем же второй час кряду. Римус. Она снова покосилась в его сторону. Друг стоял у столика с закусками — почти не двигаясь последний час — и пил. Медленно и молча, будто выполнял обязательную норму. Лили подходила к нему дважды. Первый раз спросила, не хочет ли он поесть. Второй — не устал ли. Он отвечал коротко, с неизменной мягкой улыбкой: всё хорошо, просто хочется постоять в сторонке. И Лили отступала — навязчивой подружкой, что душит заботой, быть не хотелось. Но внутри всё зудело. Она чуяла. Не могла объяснить, что — но чуяла. Как всякий раз, когда кто-нибудь из их квартета без инстинкта самосохранения врал ей в лицо. А Римус сейчас именно это и делал. Врал. Амелия исчезла. Лили заметила это с час назад — та просто перестала появляться в гостиной, словно растворившись в шуме праздника. Когда Лили спросила у Римуса, не знает ли он, куда подевалась подруга, он ощутимо запнулся — а потом ответил, что Амелия, извинившись за пропуск веселья, ретировалась к какому-то парню с Хаффлпаффа. — Всё нормально, — добавил он. И это «нормально» прозвучало совсем не нормально. Что-то случилось. Что-то было не так. С Римусом.            Лили снова посмотрела на него — странного — и ощущение только усилилось. Может, они поссорились, пока относили подарки. Может, Амелия сказала что-то, что Римус принял слишком близко к сердцу. Или — ещё тоскливее — может, это он сказал нечто, что заставило уйти её. Он умел это делать. Редко, но умел. Может на самом деле та его отвергла, а он старается не срываться — и срывается. Лили покачала головой, опустила взгляд и сделала глоток пива. Понятно, что Римус имеет право на плохое настроение. На усталость. На то, чтобы не рассказывать ей о каждом вздохе. И вообще — полнолуние было меньше недели назад, а она сидит и придумывает драмы на ровном месте. Но всё равно внутри свербело. Он говорил, что ждёт праздника. И сегодня утром улыбался — по-настоящему, с ямочкой на щеке — и обещал выйти в центр комнаты. Первые пару часов так всё и было — а теперь стоял и молча пил, глядя в одну точку. Лили перевела взгляд на Джеймса. Тот как раз вскинул руку с очередным тостом: — Я вам говорю, на преподавателях ЗОТИ проклятье. Так что выпьем за скорую кончину Гримсдич! Мэри с Алисой рассмеялись. Лили хотела что-нибудь вставить — но внимание привлекло движение у столика с закусками. Сириус. Подошёл к Римусу, хлопнул его по плечу — подозрительно бодро — и, наклонившись, что-то забормотал. Лили прищурилась. Слов слышно не было, но по позе, наклону головы и фирменной ухмылочке можно предположить жанр: «Я знаю, что тебе нужно, и сейчас я тебе это устрою» — с катастрофическими последствиями. Обычно после таких разговоров Римус кивал и уходил спать. И, похоже, мог уйти и сейчас. Он вдруг побледнел. А через минуту — будто вспыхнул: неловкий румянец пополз по скулам, и он вцепился в бокал, явно подбирая внятный ответ. Сириус не отлипал, и Лили заметила, как Римус сглотнул. Что, Мерлин побери, тот ему говорит? Энни, — всплыло в голове с раздражающей уверенностью. Наверняка опять Энни. Решил выступить в роли свахи и с деликатностью горного тролля втолковывает «Мунни», что пора бы уже действовать. Пока все приличные девушки не разбежались. А если он сейчас ещё и про Амелию заикнулся — то неудивительно, что Римус выглядит так, будто хочет провалиться под стол. Лили мысленно скривилась. Или, чего доброго, Сириус опять о себе. А что — добротный пример. Она краем глаза видела его «счастливые маршруты» — то крутился вокруг этой Кэти, то исчезал с ней в тёмных углах. Ночь у того явно распланирована — чего бы не распланировать за друга комплектом? Иррациональная злость закипела в горле. Вот значит как. Римус стоит один, потерянный, явно расстроенный, а Сириус — вместо того, чтобы нормально поинтересоваться его состоянием — пытается подпихнуть тому кого-нибудь в постель. Придурок. Она уже поднялась с кресла, когда тот вдруг отцепился от Римуса и мерным шагом направился к камину. Лили бросила на него красноречивый взгляд, но тот, кажется, даже не заметил. Ладно. Потом с ним разберётся. Она выдохнула, нерешительно замедлилась, но расправила плечи и всё-таки двинулась к столикам. По пути прихватила новый бокал пива — для вида — и остановилась рядом с другом. Римус цедил вино, и лишь когда она оказалась совсем рядом, поднял взгляд от стекла. — Ну как ты? — Лили облокотилась о край стола, стараясь изобразить беззаботность. — Чего Сириус хотел? Друг задумался, вновь ощутимо перебирая варианты ответа, но затем мягко улыбнулся — без ямочки на щеке. — Да ничего особенного, — качнул головой после. — Спрашивал про одну вещь, хотел одолжить. Какая-то его очередная затея… ты же знаешь Сириуса. — Да, конечно, — хмыкнула она, бросив взгляд в сторону камина, где тот как раз пытался выудить Джеймса из компании. — А я уже решила, что он предложил тебе добавить в жизнь… ну, знаешь, «остроты». А одолжить просил, надеюсь, не почку? Она вскинула брови с нарочитой лёгкостью. Римус снова сглотнул. Странно. — Нет, — ответил он, видимо, опомнившись. — Не почку. — Ну и отлично, — Лили взяла с тарелки виноградину, покрутила её между пальцами. И всё же не выдержала: — Римус, ты… ты точно в порядке? А то ты последние пару часов сам на себя не похож. Я не лезу, правда, но… если хочешь пойти спать или к себе в комнату — иди. Никто не обидится. Это твой день рождения, в конце концов. Ты имеешь право закончить его, как и когда тебе хочется. Он поднял голову. И Лили вдруг заметила — какие у него… тёмные глаза. Может покраснели от выпитого, или от бессонницы. Почти карие. — Я… — начал он. Миг — и она замерла. Его голос дрогнул: на первом же слоге что-то сдвинулось в тембре, взмыв гораздо выше. Тоньше. Не его. Голос — не Римуса. Виноградина выскользнула из пальцев и глухо ударилась о стол, покатившись в сторону. Друг прокашлялся, прижав кулак к губам. Ещё раз, глубже. А когда заговорил снова, тон вернулся к прежнему: — Слушай… мне что-то нехорошо. Извини. Я сейчас. Подождёшь минутку? И он резко развернулся. Опустил бокал на столик, едва не опрокинув, и двинулся сквозь гостиную, лавируя между танцующими и креслами. Лили нахмурилась. Проводила его взглядом. Он шёл к переходу в боковую нишу. К туалетам первого этажа. Направо. К женским. Сначала мысль не сложилась. Нервная усмешка коснулась губ. Римус свернул в женский туалет. Римус, что извинялся бы час, если б случайно скользнул не в ту дверь. Римус, который однажды полчаса топтался у входа в мужской, потому что внутрь зашла первокурсница и он боялся её смутить. Этот Римус — только что уверенно полетел в сторону женских. А потом сознание прострелило. Лили поставила тарелку. И, поколебавшись два удара сердца, зашагала следом. Протиснулась сквозь группку шестикурсников в центре, обогнула свесившуюся с дивана голову Питера, миновала узкий проход и толкнула дверь. Внутри в нос ударило мылом и сыростью. Два светильника тускло тлели под низким потолком, и дрожащий свет бликовал в зеркалах, стекая отблесками по мокрым краям раковин. Умывальники стояли в ряд. И спиной к ней — Римус. Он не обернулся. Лихорадочно шарил по карманам, будто искал нечто жизненно важное. А в зеркале — бледное, со сжатыми от досады губами, лицо. И волосы у корней начали неумолимо менять цвет. С тёмно-русого — на глубокий каштановый. Знакомый. Как карие глаза. Рука Римуса — нет, не Римуса, — вынырнула из кармана с маленьким пузырьком. Стекло поймало свет и коротко блеснуло. У Лили пересохло во рту. Она стояла у двери, вцепившись пальцами в холодный косяк, не в силах прогнать спазм в горле. Смотрела, как он откупоривает флакон. Как подносит его ближе ко рту. Капля пробирается вверх… — Что... — она сглотнула, продирая слова наружу. — Какого... А… Амелия?! Не-Римус застыл. Флакон дрогнул и замер на полпути к цели. Потом он — она — медленно обернулась. Лицо ещё не успело «сойти»: знакомая линия подбородка, тень под глазами, привычный контур губ. Но мимика — чужая. Испуганная и беззащитная. Девчачья. Тёмные глаза распахнулись и заметались по её фигуре. — Лили, я… — сбитая интонация Амелии прорвалась сквозь чужой тембр. — Я всё могу объяснить… Но мозг уже резко догнал реальность сам — как на экзамене, когда внезапно складываются в единую линию все формулы, что секунду назад казались разрозненными и бессмысленными. Римус был здесь. Был — и ушёл. Не час назад, не после Сириуса, не «на минуту». Гораздо раньше. Сразу после подарков, после торта, когда они вдвоём поднялись наверх с свёртками и закрыли за собой дверь. А потом спустилась она. Римус — выскользнул. И весь вечер, всё бесконечное время — молчаливая, потерянная, невпопад краснеющая и бледнеющая — это была она. Не он. Она. С его лицом, в его свитере и ямочкой на щеке. Он спланировал это. Заранее. А Лили даже не заметила. Никто не заметил. Как… Что… Почему… — Где... — жёстче оборвала она, сама удивившись тону. — Где Римус? Настоящий. Амелия вздрогнула — и сдавленно выдохнула, опуская флакон. Пальцы свободной руки заметались по краю рукава, теребя нитку ногтём. — Лили, послушай, это не то, что ты думаешь… — затараторила та, будто повторяя заученный текст. — Римус просто… он не хотел никого обижать. Он вообще не хотел праздника. С самого начала. Но вы с Джеймсом и Сириусом… он знал, что вы не поймёте, что не отступите и всё равно устроите всё так, как задумали. Она сглотнула, и кадык — не её — дёрнулся под кожей. — И он решил, что так будет проще. Для всех. Та перевела дыхание, но тут же подхватила — точно боялась, что стоит замолчать, и Лили взорвётся: — И я просто помогла ему. Потому что ему… ему правда нужно было побыть одному. Ничего старшного. Правда. Он просто вернётся позже и… Лили смотрела, как загнанно бегают карие глаза. Слушала, как слово «просто» падает с губ — трижды за десять секунд, — будто Амелия уговаривала не её, а собственную, засевшую под рёбрами вину. И не верила. Ни единому слову. Не тому, что говорила сейчас Амелия. И не тому, что сказал ей настоящий Римус. Потому что Лили знала. Знала, в каком состоянии он жил последние полгода. Знал в каком — после нападения. Знала — что тот сидел на успокоительных почти месяц. Каждый день видела его замороженный, мёртвый взгляд. Знала про то, что он оборотень. Знала… В памяти вдруг всплыл его голос — так ясно, будто он стоял рядом, прислонившись к холодному кафелю. Сентябрьский вечер. Начало года. Разговор, целую вечность назад, что тогда казался просто тяжёлым, а теперь ощущался предупреждением, от которого перехватило дыхание. «Как будто живёшь в преддверии, но... двери-то нет». «Ну, послушай, я не собираюсь бросаться с Астрономической башни, вешаться у себя в спальне или писать завещание. Пока можно обойтись без панихиды». Пока. Она помнила, как он произнёс это — с лёгкой усмешкой и иронией. И как сама не могла уснуть до рассвета после — прокручивая фразу в голове. Не могла перестать думать все полгода, уговаривая себя: он пошутил. Обычный Римус — он всегда отшучивается, когда ему больно. Но теперь — теперь он неизвестно где. Ушёл. Один. В свой день рождения, который якобы ждал и якобы радовался. Принял подарки. Сказал всем спасибо. Взглянул на дурацкие колдографии друзей. Дрогнул ресницами. Молча попрощался. И исчез так, чтобы никто не хватился до утра. Чтобы не остановили. Не помешали. Не… Восемнадцатилетие. Красивая дата, чтобы подвести черту. Она подняла взгляд на Амелию. Та всё ещё стояла с флаконом в руке, белая как мел, и что-то тараторила — Лили не слышала. В голове вспыхнуло одно слово: карта. — Карта… — выдохнула она вслух. И рванула в дверь. Протиснулась обратно в гостиную, едва не сшибив несколько людей плечами, не различая лиц. Музыка и голоса смазались, оставляя один гул: Карта. Карта. Карта. Джеймс оказался там же — у камина, с Сириусом, что-то оживлённо объясняя на фоне общего гомона. Лили по инерции сделала три быстрых шага к ним. И резко замедлилась. В голове запоздалым эхом всплыли сбивчивые слова Амелии — «он знал, что вы не поймёте...» Она подняла взгляд на Джеймса. Пьяный. Счастливый. Абсолютно уверенный, что мир в порядке и праздник удался. Рядом с ним Сириус — наверняка тоже пьяный и ничего не подозревающий. Оба думают, что Римус в порядке. Что всё идёт по плану. По их плану. А если… если Римус действительно просто ушёл? Побыть один? Если он сидит сейчас где-нибудь в библиотеке, подпирая спиной любимые стеллажи, пережидает и не хочет, чтобы его трогали? Если она сейчас выпалит всё им — Джеймсу, Сириусу — они не поймут. Или поймут неправильно. Или правильно, но сделают только хуже. Джеймс вспыхнет и ринется спасать — с нерастраченной, алкогольной энергией вытаскивать того из любой щели, куда бы тот ни забился. Сириус начнёт орать, злиться и давить. Или вовсе замкнётся, решив, что всё это его вина. А Римус потом будет отбиваться от медвежьих советов и встрясок до конца жизни. И… закроется окончательно. Нет. Сначала она проверит сама. Убедится, что он жив, цел и просто ушёл подышать. А потом — если понадобится — позовёт остальных. Лили выдохнула, кивнув мыслям, расправила плечи, поправила волосы и медленнее двинулась к камину. — Джеймс, — максимально невозмутимо окликнула она, подходя ближе. — Можно тебя? Это ненадолго. Сириус обернулся. Чёрт. Она встретила его взгляд и коротко кивнула — «ничего особенного, дела сердечные», — надеясь, что лицо не выдаёт тревогу с потрохами. Судя по тому, как быстро тот ретировался, бросив на ходу: — Ладно, голубки, вы тут воркуйте, потом поговорим, — ничего не заподозрил. Отлично. Она повернулась к Джеймсу. Тот смотрел на неё с тёплой, захмелевшей улыбкой — от которой в иное время непременно подкосились бы коленки. Но сейчас они и без того подкашивались. — Что стряслось, Лилс? Заскучала? — Слушай, — она понизила голос, — карта Мародёров у тебя? Я хотела проверить, где МакГонагалл. Если она нагрянет с проверкой, лучше знать заранее. Джеймс усмехнулся в бокал. — Да вы что, все сговорились сегодня? — он театрально развёл руками, отстраняя напиток. — Сначала Сириус, теперь ты. Всем срочно что-то от меня нужно, кроме меня самого. Я начинаю чувствовать себя обделённым. Лили стиснула челюсть. Терпение стремительно утекало, но она заставила себя удержать лицо. — Джеймс, я серьёзно, — мягко повторила. — Карта у тебя? Тот, наконец, сделал глоток — неторопливый, как назло. — Да не знаю я, — пожал плечом после. — У Римуса, наверное, где-то валяется. Он в последнее время часто её брал для подготовки и… всяких дел своих. У Римуса… Это могло значить две вещи. Что карта у него с собой — если тот действительно ушёл «чтобы не нашли», вполне мог предусмотреть попытку слежки. И что она осталась здесь — в ящике стола, под подушкой, в любой случайной щели его спальни. Потому что торопился, думал не о карте. Или потому что... Да что угодно могло значить. Надежда была тусклой, но других зацепок не осталось — либо проверить, либо бежать и поднимать на уши весь замок, заранее выписывая Римусу диагноз самоубийцы. Пока он там где-то… есть. Живой. Нет. Сначала — проверить. — Хорошо, — бросила она Джеймсу. — У него посмотрю тогда. — Да подожди ты, — попытался возразить тот. — МакГонагалл никуда не денется. Но Лили уже развернулась и пошла к лестнице. Бытро, но не бегом — лишнее внимание ей ни к чему. Музыка из проигрывателя сменилась на вяло-романтичные напевы, несколько пар выплыли в центр и… — Лили! — чья-то рука поймала её за локоть. Да что ж такое! Марлин. Румяная, в зелёной блузке, с выбившимися из причёски прядями и явно желающая пристать невовремя. — Ты куда пропала? — поинтересовалась та, придерживая за локоть своего новоиспечённого кавалера — парня с шестого курса. — Мы тут как раз спорим, кто первый начнёт целоваться на спор. Я поставила на вас с Джеймсом. — Я на минуту, — вымученно усмехнулась Лили. — Надо проверить младшекурсников. Начинайте без меня. Марлин прищурилась, видимо, распознав в тоне нервозность. — У вас что-то случилось? — понизила та голос, наклонившись ближе, подальше от любопытства спутника. — Если хочешь, давай загоним Джеймса спать, чтоб не буянил. Я помогу. Лили подавила тяжёлый вдох и мотнула головой: — Нет, всё в порядке. Но случится, если я не проверю, не растащили ли младшекурсники бутылки и еду по комнатам. Подруга слабо хмыкнула — поверила наполовину — и вернулась к своему партнёру по танцу. Лили кивнула и двинулась дальше. Лестница. Коридор. Поворот. У последней двери — комната старосты — она остановилась. Дёрнула ручку. Заперто. — Чёрт, — вырвалось у неё шёпотом. Но в груди всколыхнулось облегчение. Заперто — значит, есть что охранять. Может, карта всё-таки осталась внутри, хозяин планировал вернуться, а она зря паникует, выдумывая невесть что. А может… и нет. Она выудила палочку из кармана. — Алохомора. Замок не дрогнул. Блин. Сильное запирающее. Не базовый уровень — Римус постарался на совесть. Лили прикусила губу и быстро перебрала в голове связку заклинаний. Теория всплыла легко — Флитвик, расширенный курс, аккуратные схемы на доске, — но пальцы помнили хуже, чем голова. Практики было до обидного мало. Она пробормотала одно заклинание, второе, добавила пасс рукой — глухо. Третье. Четвёртое. Тишина. Она выдохнула сквозь зубы, заставляя себя не палить бездумно. — Давай, Эванс, — прошептала под нос. — Ты сдала чары на «Превосходно». Это просто дверь. Просто дверь. Ровный вдох… Она закрыла глаза, припомнила формулу — что Флитвик объяснял после занятий для особо дотошных — и плавно взмахнула палочкой, чётко проговаривая каждый слог. Щёлкнуло. Створка сдвинулась на пару сантиметров, выпуская полоску тусклого света. Лили перевела дыхание и толкнула её внутрь. И первое, что ударило в глаза, — разгром. Ящик из-под кровати вытащен, содержимое рассыпано по полу: смятые пергаменты, пустой пузырёк бадьяна, обломок свечи с застывшим натёком воска. На столе — сваленные в кучу свёртки, бумаги и десяток склянок с зельями, которые Римус обычно пил после полнолуний. Всё валялось в диком беспорядке, будто кто-то рылся здесь в спешке — или в панике. Желудок скрутило холодным узлом. Так комнаты не оставляют, если собираются вернуться. Так оставляют, когда бегут без оглядки. Лили сглотнула и заставила себя двигаться. Осмотрела кровать. Подарки лежали небрежной грудой: альбом от Сириуса, шарф Амелии, книга, которую они с Джеймсом выбирали три часа. Она отодвинула их в сторону и запустила руку под подушку. Пусто. Одеяло — пусто. Она приподняла матрас, хотя понимала, что это глупо — конечно, ничего. Надежда ещё теплилась — но слабела стремительно. Она подошла к столу. Перевела взгляд на приоткрытый нижний ящик: именно оттуда, судя по всему, весь хаос и перекочевал наверх. Первый ящик — перья, чернильница, старые расписания. Второй — конспекты, коробка от шоколадных лягушек. Ни следа карты. Лили прикрыла пульсирующие веки. Ожидаемо. Римус не дурак. Но предсказуемость ничуть не притупила удара. Придётся говорить Джеймсу. И Сириусу. Или сразу МакГонагалл. Или врать и бегать по замку вслепую, рискуя нарваться на Филча и объяснять — что? Что она ничего не знает, но уверена, что случилось непоправимое? Что Римус пропал, а она не заметила? Что говорила с ним весь вечер — и даже не поняла, что это не он? — Твою мать… — выдохнула она и закрыла лицо ладонями, вдавив пальцы в веки до цветных пятен. Пять секунд. И собралась. Опустила руки, выпрямилась и вскинула голову. Нет. Не сейчас. Она не имеет права расклеиться. Никто ничего не знает. Амелия уверена, что тот вернётся, Джеймс и Сириус — пьяные и довольные, Римус — неизвестно где. Кроме неё — разбираться некому. Она сдавленно выдохнула и шагнула к двери. И вдруг чуть не оступилась. Подошва скользнула по пергаменту на полу. Раздался сдавленный шелест — Лили рассеянно опустила взгляд. Ещё один смятый листок, видимо, из кучи на столе. Она наклонилась, подняла его и уже собиралась закинуть обратно, но взгляд зацепился за слово. Верхняя строка. Твёрдым, продавленным от нажима почерком: «План». Сердце остановилось. На вечность. Нет. Нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет, нет. Пожалуйста. Нет…. Она медленно развернула пергамент дрожащими пальцами — неровные сгибы, надорванный край, чернильные пятна по углам, будто его не раз комкали. И прочитала первую строчку: «Я влюбился в Северуса Снейпа».

***

Сириус закрыл дверь, повёл палочкой — снова запирающее и заглушающее, — и обернулся. Кассандра сидела на краю кровати, сжимая в пальцах пузырёк из-под какого-то зелья со стола — видимо, от нечего делать разглядывала блики света на гранях. Глаза прищурились, но поза была не напряжённой. Усталой. — Ну что там? — спросила та, не отрываясь от стекла. — Римус уверяет, что мантию не брал, — Сириус прошёл к столу и привалился бедром к краю. — Значит, Джеймс реально её куда-то зашвырнул и, как обычно, благополучно забыл. Я его сундук перетряхнул ещё раз. И под кровать заглянул. Пусто. Кассандра обречённо выдохнула. Даже не отпустила колкость — пока, по крайней мере. Видимо, и правда вымоталась. — А Эванс зачем заходила? Сириус коротко усмехнулся: — Ну, я не уточнял. Как-то не сложилось спросить: «Эй, Лили, мы там в шкафу сидели, а ты чего забыла у Римуса?» — он пожал плечом. — Не знаю. Может, рылась в его отчётах. МакГонагалл наверняка завтра потребует, а Мунни, как обычно, отложил до последнего и не сделал. Она вообще расстроенной выглядела. Может, с Джеймсом что-то не поделили — с него, пьяного, станется. Кассандра тихо хмыкнула, закинула пузырёк в ящик на полу и наконец подняла на него взгляд. Усталость не ушла, но к ней подступила привычная острота. — И что теперь? — спросила она, приподняв бровь. — Мы просто сидим и ждём? — Именно, — Сириус оттолкнулся от стола и опустился рядом с ней на кровать, скрипнув пружинами. — Больше никто не сунется. Лили уже порылась, где ей нужно, с Римусом я договорился. А Джеймс, между прочим, уже отрубился прямо в кресле у камина. Я его храп ещё с лестницы слышал. — Поттер храпит — это твой аргумент в пользу безопасности? — Это мой аргумент в пользу того, что вечеринка выдыхается, — улыбнувшись, отозвался он. — Час, максимум полтора — и все расползутся по спальням. Девчонки погасят свет, Полная Дама отрубится, и мы спокойно выскользнем. Будешь в своих подземельях раньше, чем часы пробьют два, принцесса. Кассандра опустила взгляд на ногти, провела большим пальцем по сколу лака. — Два часа ночи — не то, что мы планировали, Блэк. И до подземелий тащиться через весь замок. Ты предлагаешь мне идти туда в темноте, рискуя нарваться на патруль Филча? — Я предлагаю тебе идти туда со мной, — спокойно поправил он. — Филч ходит по коридорам по одному и тому же маршруту. Я знаю его наизусть. В конце концов, я почти староста. Она медленно подняла голову. — Ты — староста? — вскинула бровь. Сириус повернулся, неопределённым жестом обводя стены: — Ну а где мы, по-твоему? В комнате старосты. И технически я могу взять значок Джеймса. Он как раз валяется под его кроватью. — О, — Кассандра едва заметно дёрнула уголком губ. — Тогда, конечно. План безупречен. Сириус усмехнулся — впервые за последние пару часов легко. Кассандра сидела рядом, усталая, но всё ещё здесь. Не взорвалась в середине вечера. Не ушла. И даже яд в тоне не кололся — звучал, как привычная мелодия. — Знаешь, — протянул он, вытягивая ноги и откидываясь на локтях, — я тут подумал… Ты говорила, что тебя невозможно всем этим удивить. Что я проиграл спор ещё до старта. — Ты и проиграл, — она скосила глаза в его сторону. — Твой план провалился, Блэк. Зелье выветрилось, нас чуть не застукала твоя рыжеволосая подружка, а я просидела в шкафу добрых десять минут, вдыхая пыль и слушая, как Эванс роется в чужих вещах. — И всё равно, — он склонил голову и посмотрел на неё снизу вверх, — ты ведь здесь. Добровольно. В гриффиндорской башне, на моей — ну, почти моей — кровати. В пол первого ночи. Смотришь на меня и даже не пытаешься прикончить. И мы даже ни разу не потрахались, перегрызая друг другу глотки в процессе. По-моему, это самое удивительное, что вообще случилось за весь вечер. Она помолчала. Потом фыркнула — но уголки губ дрогнули. — Ты невыносимый придурок, Блэк. — Допустим, — он небрежно повёл плечом. — Но спор я, кажется, выиграл. — Ты выиграл только право просидеть со мной в запертой комнате до двух часов ночи. Поздравляю. — Я буду считать это свиданием, — шире ухмыльнулся он. — Ты в чужой блузке, напилась вином, мы на кровати в полумраке, кругом разбросаны зелья и бумажки Римуса — очень романтично. — Ты вообще знаешь значение слова «романтика»? — Понятия не имею. Расскажешь? Она закатила глаза, но не отодвинулась — и Сириус решил, что это небольшая победа. Кассандра молчала, принявшись рассеяно поправлять подол юбки и бесцельно выпрямляя складки. И лишь спустя пару десятков секунд ответила: — Романтика, Блэк, — протянула, не поднимая головы, — это когда ты не торчишь в запертой комнате, дожидаясь, пока толпа пьяных гриффиндорцев разбредётся по углам. Романтика — это когда ты не рискуешь быть узнанной, а затем выданной собственной семье на блюдечке. — И зачем тебе это? — отозвался он. — Звучит скучно. — Звучит как нормальная жизнь без перспективы её скоропостижного конца. Он тихо усмехнулся и помедлил, разглядывая её профиль — острый подбородок, тонкий нос, мягкие ресницы, отбрасывающие тень на скулы. Непривычно расслабленный. — А у тебя… была «нормальная жизнь»? — спросил он вдруг, едва отдавая отчёт, куда лезет. — Я имею ввиду… Ну ты поняла. Хоть когда-нибудь? Кассандра качнула головой, будто хотела отмахнуться, но всё же медленно повела плечами. — Ну, однажды я была близка, — сказала она после паузы. — Я… сбегала из дома. Сириус приподнялся на локтях. Вот это новости. — Серьёзно? Принцесса Селвин — бунтарка в бегах? — склонил он голову с лёгкой улыбкой. — Я-то думал, ты родилась с идеальной осанкой и цитатой из родового кодекса на младенческих устах. — Мне было двенадцать, — дрогнула та уголком губ, закатив глаза. — Я… собрала сумку, стащила отцовские деньги из кабинета и… ушла. Пешком. В Лондон. Решила, что справлюсь сама. Смогу жить как магглы: пить чай из убогих кружек, носить их тряпки… и не слушать каждый вечер за ужином, что Тёмный Лорд — спасение магического мира. Она говорила спокойно, но едва моргая — словно опасалась спугнуть саму себя. — И… как далеко ушла? — До Кингс-Кросс. Я в итоге поехала на поезде, — она провела пальцем по костяшке пальца и продолжила: — А… на платформе меня встретил брат. Ему тогда было семнадцать, он уже заканчивал седьмой курс. Ты его, скорее всего, и не вспомнишь. Сириус прищурился, перебирая в памяти слизеринцев со старших курсов. Имя не всплыло. Лицо — тоже. Кассандра, похоже, поняла и заговорила снова, без уточнений: — В общем, он перехватил меня на платформе, едва я успела на неё сойти, — хмыкнула она. — Думала, он сейчас же потащит меня домой и сдаст отцу. Но он меня не сдал. И отец его не посылал — брат первым заметил, что меня нет. А потом… ну, он сел рядом на скамейку и сказал: «Кэсси, если ты сбежишь сейчас, ничего не докажешь. Станешь беглянкой, тебя найдут и убьют. А если хочешь что-то изменить — нужно делать это изнутри». Она замолчала. — И ты вернулась, — заключил Сириус. — И я вернулась Он отвёл взгляд, уставившись на сваленные в кучу пергаменты. Перед глазами на миг всплыло лицо Регулуса — правда, тот, в отличие от её брата, явно не планировал менять что-то «изнутри». Разве что количество убитых. — А твой брат… — Сириус помедлил, подбирая слова, — он сейчас… «внутри»? Или всё же выбрался? Кассандра повернулась на него — в выражении проступила застарелая, осевшая в глубине боль, что редко виходила на свет. — Он мёртв, Блэк, — ровно отрезала та. — Умер через два года после моего «побега». Провалил задание — никто не говорит какое. Отец сказал, что… так решил Лорд. Мать не плакала. Сириус задумался, проведя пальцами по брови. Поколебался — и всё равно выдал, не особенно расчитывая на ответ: — И поэтому… — спросил он тише. — ты до сих пор там? Внутри? — Ну… — вдруг, к его удивлению, пожала плечами она. — Брата уже нет. А я — всё ещё Селвин. Куда, по-твоему, мне идти? Ну и, может быть, он был прав. Может… если я останусь, смогу что-то изменить. Ну или хотя бы выбрать подходящий момент и напомнить им, что он вообще существовал, так что... Да, наверное. Повисла невесомая тишина. Он молчал. Взгляд зацепился за её кисти — тонкие пальцы всё ещё теребили несчастные складки на юбке. Руки Кассандры Селвин, от которой у половины слизеринцев, наверное, сводило пах от запретного плода, а у второй — желудок от зависти. Руки девчонки, что однажды собрала сумку и пошла пешком в Лондон, а потом вернулась — из-за мёртвого брата. И теперь тащила на себе его тень, как траурную мантию. Пиздец. Глупо, конечно — он и так понимал. Ещё осенью, наверное. Узнавал безошибочно с первых нот — о том, во что верят, так не кричат. Не защищают так то, что не выстрадали. И на плечах у предателей крови — не плачут. «Остаться и изменить изнутри». «Подождать правильного момента». «Доказать, что ты не такой, как они». Знакомо. Только в его версии всё закончилось криками в столовой, Круцио по кругу, кровью, побегом и дверями, захлопнутыми навсегда. В её — тихой болью и выученной правильностью. Разные способы. Одинаковый повод. Клетка. Только она научилась в ней спать, а он — грызть прутья, пока челюсть не сломается. Он выдохнул… — Мне жаль, принцесса, — сорвалось само. Она слабо кивнула. И почти беззвучно ответила: — Мне тоже. Тонкий, дрогнувший — её — голос прокатился внутри. И из глубины до тупого простым эхом ответило: — Тогда… нам придётся их всех убить. Она глухо хмыкнула. Он ждал привычной защитной колкости, закатанных глаз, злобного аккорда в оконцове... Их не последовало. И Сириус медленно подался вперёд. Дал ей секунду отстраниться — целую секунду — а затем коснулся пальцами её лица, осторожно разворачивая к себе. Она не отстранилась. Кожа потеплевшая — после духоты шкафа, пережитого страха и выпитого. Ресницы дрогнули, а подбородок привычно вскинулся — с упрямым вызовом, как всегда. Но взгляд остался прямым и открытым. Он провёл большим пальцем по её скуле и наклонился ближе. А поцелуй вышел не таким, как все их предыдущие. Не жадным и злым, с наркотическим привкусом взаимной одержимости, что они месяцами вымещали друг на друге. Не на грани драки — без сжатых до синяков плеч, искусанных в кровь губ и попыток взять верх. Он дотронулся невесомо и до нелепости осторожно. Сначала лишь верхней губы, мягкой и с крошечной впадинкой по центру. Задержался на секунду, давая ей выбор: вскинуться, укусить, разорвать. Она выбрала — замерла. Он провёл большим пальцем по щелковистой скуле ещё раз — медленнее, чем прежде — и наклонил голову, плавно меняя угол. Нижняя губа мягко скользнула между его, и он ощутил, как та выдохнула прямо в поцелуй — сдаваясь окончательно. Её ладони, до этого оцепеневшие на ткани, медленно разжались и одна легли на его грудь, прямо в ложбинку у солнечного сплетения. Но он не углублялся, перехватывая контроль резко. Не спешил. Да и куда спешить? Губы двигались с аккуратной неторопливой нежностью — запоминая. Слабый шлейф сигарет смешался с винным привкусом, не затмевая её собственный запах. Мелиссы. Его пальцы с лица скользнула в светлые волосы, но не стиснулись требовательно у корней, а прошлись вдоль прядей, расправляя. Кончики задели кожу за ухом у родинки — она вздрогнула вновь. Он запомнил. Запомнил, как сильно колотится её сердце — но не бешено. Дыхание стало глубже и ровнее, а напряжение медленно стекло с плеч, растворившись вслед за сопротивлением. Она слегка подалась вперёд, не разрывая поцелуя, и он ощутил горячий, вопросительный язык на своём. И ответил — так же осторожно. Их дыхание смешалось, ресницы защекотали щёку, и тепло волнами разлилось по телу, скапливаясь в паху. Но мягко — совсем не похоже на обычный пожар. Собственное тело будто забыло, что так вообще можно, и теперь вспоминало, опасаясь расколоть мгновение. И не желая затмевать ничем иным. Он отстранился первым. Неторопливо разомкнул губы, не отодвигаясь — чтобы увидеть. Скользил взглядом по её расслабленному лицу, впитывая каждую деталь. Ресницы всё ещё подрагивали, скулы порозовели. Прошло несколько долгих секунд, прежде чем веки приоткрылись. Изумрудные, блестящие радужки смотрели на него в упор — невесомое мгновение, длиною в вечность — и Кассандра Селвин опомнились. — Неплохо, Блэк… — произнесла она, прочистив горло и коснувшись пальцем влажной губы. — Но тебе сегодня всё равно ничего не обломится. Даже не мечтай. Сириус завис… а затем хрипловато рассмеялся, уронив голову. — Я знаю, принцесса. Я и не рассчитывал. Уголки её губ дрогнули. И ладонь осторожно скользнула с груди.

***

Гостиная опустела и стихла, оглушительно скрутив громкость после долгого праздника. Мэри, Марлин и Алиса ушли ещё полчаса назад, уставшие и довольные, перебрасываясь обрывками сплетен. Питер с Фрэнком незаметно перекочевали с диванов в спальню. Энни Лоуренс с подругами двинулась в сторону хаффлпаффской гостиной, пока Филч бродил в районе подземелий, — Сириус, надо отдать должное, предусмотрительно шепнул им про безопасный маршрут. Сам Блэк тоже пропал — видимо, с Кэти. Со временем остались только она, спящий в кресле Джеймс — и Римус. Нет. Не Римус. Амелия в чужом обличье тихо помогала собирать посуду. Изображала друга уже увереннее — не как в начале, когда Лили ловила её на каждом странном жесте. Теперь она, кажется, просто устала. Хотела, чтобы всё наконец закончилось. И в этом её сложно было винить. Лили составляла пустые бокалы на поднос, когда Амелия подошла ближе и негромко сказала — голосом Римуса, но своей интонацией: — Он вернётся, Лили. Всё в порядке. Она подняла глаза. Посмотрела на знакомо-чужое лицо — и ничего не ответила. Кивнула, хмыкнула: — Угу, — и вновь опустила взгляд. Амелия, похоже, приняла это за обычную вымотанность и отошла к другому столу. А Лили осталась молча сгребать посуду. И думать. Она никому не сказала. Восемь минут. Восемь вечных минут она простояла посреди разгромленной комнаты Римуса, едва дыша и вчитываясь в косые строчки, пока за дверью грохотали отголоски музыки. Пергамент дрожал в пальцах. Буквы плыли во влажной пелене, не складываясь в смысл — но нещадно врезались внутрь. «Я влюбился в Северуса Снейпа». А дальше — список. Сбитый, с разным наклонном почерка, местами продавленный до рваных борозд и явно составленный не за один вечер: «Что я могу с этим сделать?»; «Не знаю»; «Спрыгнуть с башни»; «Игнорировать происходящее»; «Убить Северуса Снейпа»; «Поцеловать Северуса Снейпа ещё раз»; «Неминуемая гибель»; «День рождения?»; «Мы можем разговаривать. Иногда»; «Надавить?»… Каждое слово застревало на сетчатке, отказываясь пронзать сознание. Первой — и глупой — мелькнула мысль: дурацкая шутка. Очередная выходка, родившаяся где-нибудь в недрах коллективной фантазии с Джеймсом и Сириусом. Лили даже успела разозлиться — на их вечную жажду превращать всё в балаган. Но злость осела почти сразу. Будь это шуткой, она бы знала. И строки выглядели бы иначе: размашисто, с задорной едкостью и каракулями Питера на полях. Не так. Это был почерк Римуса. Его список. Его мысли, загнанные в неровные колонки. Его — она вновь вспомнила строки, холодея — варианты. «Спрыгнуть...».; «Убить…»; «Поцеловать…»; «Надавить…». Лили сглотнула, подхватывая с края стола очередную грязную тарелку. Она запретила себе думать об этом. Не здесь. Через восемь минут она вылетела из комнаты на автомате, с единственной мыслью — нужно срочно дать кому-нибудь знать. Не оставаться наедине с буквами. Но у лестницы замедлилась. Говорить было некому. И нечего. Джеймс и Сириус — исключено. Это закончится либо дракой с непростительными, либо подрывом подземелий, либо героическим планом спасения, после которого Римус сбежит навсегда. Вероятно — прямиком с башни. Амелия? А что именно ей сказать? Что Лили знает? А что знает сама Амелия? Может, она и правда уверена, что он просто ушёл побыть один. Может, он сказал ей ровно то, что она повторила в туалете — и ни словом больше. Как объяснить ей этот список? И что будет потом — для неё, для Римуса, если он вернётся? Если. Она не знала, где он сейчас. Не знала, летит ли он головой вниз — или «целует Северуса Снейпа». «Ещё раз». Но было ясно, как день: скажи она кому-то сейчас — конец. И если Римус вернётся, то очень ненадолго. Он не простит. И не выдержит. Мысли упирались в тупик, не двигаясь. Ни язык, ни разум, ни сердце не соглашались брать на себя решение. Оставляя её одну — прокручивать варианты с бессильным исступлением, один хуже другого, без права ошибиться. И она обрубила их все. Сейчас. Сейчас — тарелки и бокалы. Поднос оттягивал руки, отдаваясь тупым покалыванием в онемевших плечах. Она пересчитала оставшиеся бутылки, сгребла в мешок смятые обёртки от подарков, подхватила забытую мантию Фрэнка с дивана и аккуратно сложила. Механические движения унимали дрожь в пальцах. Она перешла к столику у кресла, где спал Джеймс. Тот развалился, нелепо похрапывая: голова свесилась на бок, рот открыт, рука безвольно соскользнула с подлокотника. Лили опустила поднос на пол рядом, присела и стала собирать бокалы. Один, задетый локтем, мягко звякнул о соседний. Джеймс вздрогнул от звука. Завозился, разлепил глаза и уставился на неё мутно-осмысленным взглядом. Они сцепились где-то час назад — сразу после того, как она спустилась вниз с побледневшим, каменным лицом. Он, под градусом и явно почуявший неладное, перехватил её у лестницы: «Что стряслось?» Она — не имея сил врать и права говорить правду — мотнула головой и молча ушла к столу с закусками. Он не отстал. Решил, что виноват — что-то ляпнул, не так посмотрел, — и поехали. Пара неосторожных слов — и они уже шипели друг на друга вполголоса. Лили — что он надумывает и душит её своей пьяной паранойей. Джеймс — что она снова молчит и отгораживается. Она — что не обязана отчитываться. Он — что просто пытается помочь, чёрт возьми. Разошлись оба злые и виноватые — потому что лучше всего у них получалось ссориться, когда беда случалась с кем-то третьим. Идиоты. Но, кажется, немного поспав, он успел остыть. Или забыть. — Лилс? — раздался хриплый со сна голос. — Ты чего тут? Все уже разошлись? Он рассеянно обвёл глазами гостиную, наткнулся взглядом на опустевшие диваны и погасшие свечи. — Помощь нужна? — спросил, опуская голову на неё. Лили убедила губы растянуться в улыбку — та вышла почти настоящей. — Нет, — ответила спокойно. — Мы с… мы с Римусом закончим. Ты лучше иди спать нормально. А то если проспишь в кресле всю ночь, завтра на тренировку тебя точно не вытащишь. Джеймс потянулся, хрустнул шеей и поморщился. — Да ладно, я в порядке. Пара минут — и буду как новенький. — Конечно, — Лили подобрала последний бокал и выпрямилась. — Именно поэтому ты храпел так, что слышала половина замка. — Я не храплю. Это Питер. — Питер спит наверху уже полчаса. Джеймс нахмурился, похоже, подыскивая нелепый аргумент, но в итоге лишь махнул рукой. Ухватился за подлокотник, чтобы подняться — и замедлился, вглядываясь в её выражение. — Точно ничего не нужно? Ты какая-то… — Точно, — не дала она договорить. — Всё в порядке. День долгий, я просто устала. Он помолчал. По лицу пробежала тень вины — запоздалое воспоминание о недавней ссоре всё-таки настигло Чёрт. — Слушай, — сказал он мягче, — я там… лишнего наговорил. Ты тоже. Прости, может… — Джеймс, — легко оборвала ненужное Лили. — Я уже и забыла, правда. Тебе не за что извиняться. Ну… в этот раз. Вышло почти честно. Забывать, в сущности, было нечего. Дело было не в нём. И не в ней. Наверное. Он кивнул с понимающей полуулыбкой, явно довольный исходом, и поднялся с кресла. Покачнулся, поймал равновесие и, проходя мимо, невесомо коснулся губами её виска. — Не задерживайся, Эванс. — Иди уже, Поттер. Он ушёл, неуверенно придерживаясь за перила, и вскоре шаги оборвались глухим стуком двери. В гостиной стало по-настоящему тихо. В камине дотлевали угли, время от времени вспыхивая блеклыми искрами и оглушительно потрескивая. У дальнего столика звенело стекло — не-Римус аккуратно составлял бокалы один в другой. Лили опустилась на подлокотник кресла. Поднос с горой посуды остался у ног. Она задержала взгляд на грязных тарелках, отблесках последних свечей и рассыпанных крошках. Подняла голову. Посмотрела на уставшую фигуру. Амелия выстраивала из бокалов целые пирамиды, чтобы легче было вымыть магией после — слишком предусмотрительно для Римуса. Сам он, вероятно, свалил бы всё в одну кучу, махнул палочкой раз, выругался на несколько треснувших — и ушёл бы спать. Плечи её были опущены, а движения — заторможено рассеянные, словно та действовала на жалких каплях резерва. И Лили вдруг подумала: часов пять кряду изображать чужое лицо — и не просто лицо, а манеру, голос и реакции — выматывает сильнее любой вечеринки. Даже если в основном ты молчишь в дальнем углу. А Амелия не просто молчала. Она отвечала, улыбалась, иногда кивала и неловко уводила разговор в сторону. И никто не заметил. Никто, кроме неё. Лили перевела взгляд на руки — его руки — сжимающие очередной стакан. Пальцы то и дело невесомо замирали, прежде поставить стекло в ряд. …зачем? Зачем Амелия согласилась? Дружеская услуга? Ради друга делают так — стоят часами, в чужой коже, на виду у всех? А ради тех, к кому испытывают нечто большее — делают? Мысль, против воли, закрутилась вновь, затягивая в воронку. Что, если Амелия всё ещё влюблена в Римуса? Что, если ни о чём не догадывается? Что, если он продолжает скармливать ей крупицы надежды, чтобы она оставалась — искреняя благодарность за связанный шарф, тёплые случайные взгляды, мягкость в голосе… А сам в это время… Лили усилием воли оборвала себя. Запретила. Хватит. Не сейчас. — Римус, — окликнула она вслух, на случай если кто-нибудь ещё бродит в коридорах наверху. — Ты тоже можешь идти отдыхать. Я закончу. Да и домовики утром всё равно разберутся. Амелия отвлеклась от посуды и обернулась. Чужое лицо выглядело измученным. — Да нет, я не устал, — почти комично пожала та плечами, учитывая, как сильно напоминала выжатый лимон. Что ж… похоже на Римуса. — Мне не сложно, правда. — Я знаю, — понимающе качнула головой Лили. — Но ты сегодня и так сделал больше, чем нужно. Иди отдохни. Амелия помедлила, затем отпустила стакан и подошла ближе. Опустилась на соседний диван, сложив руки на коленях. — Ну, мне в любом случае нужно подождать, — пояснила она тише. — Пока… всё вернётся обратно. Сириус попросил поменяться комнатами, так что… — она запнулась, подбирая слова. — Чтобы лечь у себя, мне нужно быть… ну, ты понимаешь. Лили нахмурилась, подгрузилась… Ясно. Сириус, разумеется, не стал заморачиваться с квартирным вопросом на ночь. А Амелия, конечно, согласилась — не рискнула отказать или попыталась угадать, как поступил бы Римус. Римус бы отказал. Вежливо, но твёрдо послал бы друга «развлекаться» куда подальше — да так, что Блэк не решился бы спорить. Но Римуса здесь не было. И теперь Амелия застряла между двумя дверьми: в спальню мальчиков нельзя — утром придётся объясняться, в свою — нельзя, потому что объясняться придётся прямо сейчас. Отлично. Лили выдохнула и покачала головой. — А сколько ещё должно держаться зелье? — спросила она тихо. — Около получаса, — ответила Амелия. — Мы… вроде как правильно всё рассчитали. Тогда меня просто Сириус отвлёк, потом ещё ты, и я не успела… В общем, должно сойти, если больше не пить. Лили кивнула и наклонилась за подносом у ног. — Ну… тогда давай облегчим жизнь домовикам вместе. Вдруг оценят и спасут нас от гнева МакГонагалл. Не-Римус слабо, благодарно улыбнулся. Лили выпрямилась и вернулась к столу. Бокалы, тарелки и скомканные салфетки давали рукам занятие. Голове — пустоту. Разговаривать с Амелией сейчас было рискованно. Спрашивать — тем более. Думать — невыносимо. Она ограничилась мусором.

***

Сириус закрыл за собой дверь — в седьмой или восьмой раз за ночь. Он сбился на пятом. Кассандра всё ещё сидела на кровати, скрестив ноги и опершись спиной о подушку. Казалась расслабленной, но пальцы нервно отбивали ритм по колену, словно отмеряя секунды. — Ну? — она вскинула бровь. — Долго она ещё собирается там торчать? — Понятия не имею… — выдохнул Сириус, приваливаясь бёдрами к столешнице. — Она там до блеска всё драит заклинаниями. Я спустился, сделал вид, что в туалет, мол, шум услышал. Спрашиваю: «Чего не спишь?» Она: «Всё в порядке». Я, понятно, надавил. Призналась, что повздорили с Джеймсом, но якобы ничего серьёзного. А она просто не хочет, чтобы МакГонагалл потом выпытывала у домовиков, во что мы превратили гостиную. И дальше в том же духе, — он развёл руками. — Что я должен был сделать? Отобрать палочку и утащить её наверх силой? Кассандра задумчиво прикусила губу на пару секунд. — То есть она там натирает столы, потому что боится МакГонагалл? — прищурилась следом. — В два часа ночи. После вечеринки. Чтобы домовики, которые должны убираться, убирали чистую гостиную. — Ну, это же Лили, — он пожал плечами. — У неё пунктик. — «Пунктик», — Кассандра устало выдохнула и заправила светлую прядь за ухо. — А если она со своими пунктиками вдруг решит подняться проверить Римуса? А тут… — Не решит, — перебил он. — Римус, похоже, успел ей сказать, что мы поменялись комнатами. Она думает, я здесь с… «Кэти». Кассандра закатила глаза и уставилась на дверь, будто та могла в любой момент распахнуться сама по себе. Пальцы перестали барабанить — та рассеяно заводила ими по коленной чашечке, вырисовывая неровные, геометрические линии. — А если… если она там до утра будет возиться? — произнесла она после. — Что тогда? Мы же не можем торчать здесь до рассвета. Сириус хмыкнул. — Ну почему не можем… Но, перехватив испепеляющий взгляд изумрудов, осёкся. — Она уйдёт, — произнёс мягче. — Лили всегда ложиться рано. Ещё полчаса — и она плюнет, даже если там потолок обвалится. — «Ещё полчаса», — тихо передразнила Кассандра. — Ты это говорил полчаса назад. Потом час назад. Потом… — она наклонила голову, — сколько там было в последний раз? — Я часы не сверял, принцесса. Но интуиция у меня надёжная. — Интуиция у тебя сомнительная, — язвительно отозвалась она и снова уставилась на дверь. Сириус прищурился, разглядывая её внимательнее. Усталость больше не пряталась за ядом: покрасневшие глаза, пальцы, бесцельно скользящие по колену, судорожное движение в тонкой шее — от того, что она сглатывает пересохшее горло. Вымоталась. И сильнее, чем он. Он-то привык бегать по замку ночами, врать и выкручиваться — для него это почти спорт. А она сидела в гостиной враждебного факультета, в чужой комнате, куда в любую минуту могли попробовать ворваться — и не могла даже выйти в туалет по-человечески. После галлона вина, между прочим. И ждала. Ждала, пока он решит проблему, которую сам же и создал. Еблан. — Ладно, — выдохнул он, отталкиваясь от стола. — Схожу ещё раз. Попробую её спровадить. Кассандра вскинула бровь. — И что ты ей скажешь? «Лили, дорогая, будь добра, иди спать, у меня тут слизеринка к себе спешит, освободи помещение»? — Знаешь, а хорошая идея — именно так и скажу, — блаженно улыбнулся он, но через секунду сдался. — Не знаю. Придумаю что-нибудь. Спрошу про Джеймса ещё раз — она выльет на меня всё, что там накопилось, устанет и сама захочет лечь. Или скажу, что «Кэти» срочно домой понадобилось и она стесняется. Да что угодно. Он уже развернулся к двери, когда та вдруг подалась вперёд и схватила его за предплечье. — Подожди. Голос дрогнул, безуспешно пытаясь замаскировать порыв. Сириус медленно опустил взгляд — тонкие пальцы сжимались на ткани рубашки, сбивая рукав в складки. Приподнял бровь. — Ты же сама сказала, что она может там до утра возиться. — Я сказала, что она может, — Кассандра, спохватившись, разжала ладонь и выпрямилась. — А не что ты должен бегать туда и обратно каждые десять минут. Я… — она запнулась и отвела взгляд к столу. — Я не хочу снова оставаться тут одна так надолго. Вдруг Эванс что-то заподозрит. Или ещё кто-нибудь проснётся. Ну и… Она не договорила. Не хотела признаваться прямо — он не ждал. Не тот случай, не та ночь, не та девушка. Но понял. — Ладно, — согласился и развернулся обратно. Матрас страдальчески скрипнул под его весом. Он устроился рядом — подарки давно перекочевали на стол — упёрся спиной в стену, вытянул ноги и закинул щиколотку на щиколотку с показной беспечностью. — Подождём ещё минут сорок. Если не уйдёт — схожу ещё раз. Идёт? Ну или придумаем что-нибудь поинтереснее. В крайнем случае — всегда есть окно. Кассандра прищурилась, сдвинув брови, и повернула голову к темнеющему прямоугольнику — будто и правда прикидывала шансы на выживание. — Тут седьмой этаж, Блэк. — Тем интереснее, — пожал плечами он. Она беззлобно фыркнула, и на пару минут в комнате воцарилась плотная тишина: музыка и голоса давно стихли. А затем — он ощутил тихий шорох сбоку. Невесомое движение: ткань юбки скользнула по покрывалу, её предплечье коснулось его руки — и тепло, с запахом мелиссы тронули нервные окончания. Кассандра осторожно опустила голову ему на ключицу. Пальцы на колене замерли окончательно. — Сорок минут? — уточнила та, не поднимая головы. — Сорок минут. Она вскинула палочку лёгким движением запястья, взмахнула — и над столом, в паре метров от них, повисли бледные, зеленоватые цифры, подёрнутые прозрачной дымкой. 2:50 Сириус скосил на неё взгляд. — Ставишь меня на таймер, принцесса? — Конечно, — едва слышно отозвалась она. — Не уложишься до половины четвёртого — будешь должен ещё больше. — Я тебе и так уже должен на пару поколений вперёд. Мои гипотетические внуки, наверное, родятся с долговой распиской. Она не ответила. Тяжесть головы постепенно менялась — с напряжённой и осторожной, готовой в любой момент отстраниться, на обмякающую и спокойную. Светлые пряди скользнули по скулам и его руке. Плечо начинало затекать, но он не шевелился. Даже дышать старался ровнее. Сидел, уставившись на цифры. 2:51 2:52 2:53. И считал минуты — запоминая.

***

Лили сидела на ступенях у портрета Полной Дамы. Та безмятежно дремала в раме, время от времени посапывая, и даже не приоткрыла глаз, когда она устроилась рядом. Факелы по обе стороны размеренно потрескивали, пока виски проламывались под их дыханием. Из гостиной не доносилось ни звука. Даже угли в камине, наверное, уже прогорели до золы. Минут десять назад она вышла. Амелия дождалась, пока спадёт Оборотное, тихо поблагодарила — уже своим голосом — и ускользнула к себе. Лили проводила её взглядом до лестницы и осталась одна. Через час убирать стало нечего: столы чистые, посуда отполирована, следы праздника сведены к минимуму, будто его и не было. Причины двигаться иссякли. Оставаться внутри стало невозможно. Слишком пусто. И подозрительно. Кто-нибудь — Сириус ещё раз, Джеймс, или даже Питер — мог спуститься и задать вопрос, на который у неё не было ответа. Она ждала. И не могла понять — чего именно. Римус мог вернуться под утро. Или не вернуться вовсе. Удушливый ком подступал к горлу — Лили сглотнула, медленно вытащила из кармана пергамент и развернула по неровным сгибам. «Я влюбился в Северуса Снейпа». Буквы не изменились за время, что она носила листок с собой. Те же продавленные строчки и хаотичный перечень — будто Римус писал, бегая по кругу от самого себя. Она несколько раз порывалась вернуть его на место ещё в первые полчаса. Подняться, зайти, аккуратно сунуть обратно в ящик. Закрыть. Забыть. А если он вернётся — не задавать вопросов. Молчать. Делать вид, что ничего не видела. Лгать. Смотреть ему в глаза и лгать. Не вернула. А потом Сириус с Кэти окончательно обрубили возможность. Мысли ворохом подскакивали из глубины, отдаваясь болью в воспалённых, опухших веках. Спать не хотелось. Думать — тоже. Но мозг не выключался. С одной стороны — ей отчаянно, до ломоты в рёбрах, хотелось, чтобы прямо сейчас Римус был с Северусом. Где угодно. В тёмном коридоре. В заброшенном классе. На перекосившейся кровати в Визжащей хижине, мать её. Плевать. Лишь бы он просто был. Живой. Дышал. Лишь бы выбрал любой из пунктов, кроме одного. Взгляд снова соскользнул по строкам, леденея от ужаса. «Спрыгнуть с башни» Лили сжала пергамент в сильнее, но выдохнула, расправив новую складку. Хотелось сорваться и бежать. Обыскать замок — весь. Каждый кабинет, закуток, каждую башню, лес, берег озера. Но куда? Территория огромна, на дворе ночь, а она — одна, без карты и малейшей зацепки. Если Римус решился заранее — времени прошло достаточно. И могло быть… …поздно. Она моргнула, смахнула влагу с ресниц тыльной стороной ладони и снова уставилась в листок. Пальцы бессознательно перебирали истрёпанные края. А если он пошёл «давить»? Если он сейчас там — где бы «там» ни было — пытается прижать Снейпа к стене, вытянуть ответ, настоять на… чём-то? Лили слишком хорошо знала, кто такой Северус Снейп. Не сейчас, быть может, но… помнила его жажду до тёмной магии — с первых курсов. А теперь он был взрослым. Меньше громких слов и проклятий вслух, больше холодной отстранённости — но всё тем же. Сильным. Опасным. И компания у него соответствующая. Если Римус пришёл к нему — и если Северус… Горло сдавило новой волной, и она встряхнула головой, разгоняя дрожь по телу. Она не знала. Не знала даже, где проходит граница её незнания. Фактов не было — кроме одного: «Я влюбился в Северуса Снейпа»  Как? Почему именно он? Как это вообще возможно?! Память судорожно вырывала куски последних месяцев, пытаясь отыскать недостающий пазл. ЗОТИ — совместные задания, вынужденные разговоры. Но ничего особенного: они не были единственными, кто работал в парах. Римус часто исчезал куда-то — но он всегда исчезал. Полнолуния, обязанности старосты, учёба. Это было нормой. Она привыкла не цепляться, додумывая невообразимое. Отдалялся — да. Но он всегда так делал! И она приучилась не принимать это на свой счёт. Знакомые, привычные вещи — и ни одна из них не складывалась в то, что она держала сейчас в руках. Римус не… он ведь даже не… А… Северус? Он ведь был в неё… Наверное. Хотя он никогда ничего… И с иными девушками… А с иными…? Блядь. Да откуда ей вообще знать? Она вообще ничего не знает! Понимать, что творится в голове у Снейпа, перестала много лет назад. А с Римусом носилась как дура последние полгода — спрашивала, всматривалась в глаза, улыбалась, ловила дурацкую ямочку на щеке. И ни черта не поняла. Ни одной детали — заученная улыбка и «всё в порядке, Лили, правда». Дура. Она резко выдохнула и вскинула голову. Опустила. Расправила листок на колене. Прочитала строчки ещё раз. Снова — как доказательство собственной слепоты. И ещё. И вдруг вместо букв перед глазами возник он. Римус — ближе к концу зимы, ещё до нападения на Амелию. Страшно исхудавший. Мантия висела, будто на костях. Скулы заострились. Глаза всегда красные, воспалённые от бессонницы. Он не ел. Плохо спал. Молчал чаще, чем говорил. Торчал в своей комнате с пустым взглядом, а когда она заходила — якобы за конспектами, рассписанием и прочей чушью — даже не сразу реагировал на стук. Она отступала, возвращалась — и всегда находила объяснение. Полнолуния, усталость, страх перед будущим, депрессия. Всегда находилось «почему». Но что, если никакого «почему» не было? Что, если… Снейп довёл его до этого? Желудок скрутило, а по позвоночнику пошли опустошающие, холодные искры. Что, если Северус что-то с ним сделал — или делает до сих пор? Заклятие. Зелье. Давление. Тёмная магия, о которой она знала не больше, чем позволял школьный минимум. А тот знал — гораздо больше. Наверняка. А его компания…? Розье. Нотт. Эйвери. Едва ли им нужны весомые причины для жестокости. Месть Джеймсу для Северуса — удобный предлог. Практика для себя — ещё лучше. Влюблённый оборотень. Идеальный подопытный, пока нет доступа к добыче покрупнее. Весело. …..….. И всё равно — не складывалось. Даже «Империо» не работает так ровно и долго. Не встраивается в быт, прячась десятки — или сотни — дней среди дежурных разговоров, мягких улыбок и «всё в порядке». Такая ложь требует полного подчинения воли перманентно, либо… Значит, Римус делал это сам. И хотел этого… сам? Лили вновь заставила себя вернуться назад, к деталям происходящего, где каждое звено теперь выглядело подозрительным. Сколько раз она заходила к Римусу с привычным: «Как ты?». Сколько — брала на себя его обязанности, когда он не успевал из-за «нагрузки»? Сколько — подменяла на обходах, позволяя тому отлежаться в тишине? Сколько раз садилась рядом в Большом зале, будто случайно, и следила, чтобы он хотя бы что-нибудь съел? Спрашивала про праздник последние недели — и он соглашался. Кивал. Улыбался. Говорил: «Конечно, Лили, я очень жду». И она верила. Каждый раз верила. Каждый. Дура! Они готовили этот вечер вместе — обсуждали, выбирали, рисковали, ждали. Они радовались за него! За этот день, за его день, за то, что хоть что-то за год его взбодрит. А он всё это время, выходит, думал, как от них сбежать. К Северусу Снейпу. К человеку, который когда-то был её другом. Вроде. Или был влюблён в неё по-детски — а потом назвал «грязнокровкой» при всех и не думал менять своих взглядов. Высокая «любовь», ничего не скажешь. Который с наслаждением бросал ядовитые фразы в спину каждому гриффиндорцу. Который однажды довёл Мэри до нервного срыва вместе со своими дружками. Который ненавидел Джеймса лютой, неостывающей ненавистью — и ненавидел взаимно. Который, скорее всего, не колебался бы и секунды, окажись рядом палочка и подходящий повод метнуть непростительное в каждого из них. Даже в неё, наверное. Или особенно — «грязь» — неё. И к этому же человеку Римус… Лили сглотнула вновь, чувствуя, как к горлу подкатывает горькая, болезненная злость, на смену тупого бессилия. И ради него Римус врал. Не краснея. Не запинаясь. Глядя ей в глаза. Почему…? Пальцы едва не продавили ногтями и без того истерзанный листок, а ответ всплыл почти мгновенно — потому что не мог иначе. Очевидно. Потому что такую правду не выкладывают между обходами и домашними заданиями. Не произносят в ответ на «как дела?». Потому что «я влюбился в Северуса Снейпа» — не фраза, с которой начинают вечер в пятницу, с кружкой чая у камина. Как вообще начинается такой разговор? Бред. Но всё равно под диафрагмой горело упрямое, дробящее рёбра ощущение: так не делают. Так не поступают с друзьями. Не с теми, кого любят. Не оставляют Амелию изгаляться, разыгрывая дурацкий, выматывающий спектакль пять часов кряду. Не смеются с Джеймсом, Сириусом и Питером, чтобы затем плюнуть им в спину. Не разглядывают общие фото с дрожащими ресницами, чтобы затем исчезнуть с человеком, которого они ненавидят. Заслуженно, нет — неважно. Так не делают. Не так! Зачем сегодня? Почему?! В году триста с лишним дней — но он выбрал именно этот. А значит… он не хотел праздновать с ними. Не хотел их голосов. Не хотел их заботы. Объятий. Участия. Он ничегошеньки от них не хотел. Ни одного честного слова. И как… как давно? А если он врал всегда? Если он… Мысли в миг оборвались — в коридоре послышались шаги. Лили замерла. Подняла голову от коленей. Шаги были спешными и смазанными — но она узнала их безошибочно. Римус. Это был Римус. Живой. Идущий. Он вернулся. Из груди вырвался рваный, судорожный выдох. Жив. С ним ничего не случилось. Не спрыгнул с башни. Не повесился. Не исчез навсегда. Шаг. Жив… А значит… был с ним. Наверняка с ним. Восемнадцатилетие — красивая дата, чтобы подвести черту. Провёл её с Северусом Снейпом. Пока — возможно, ещё влюблённая — Амелия пять часов «отдувалась» за него. Пока она, Лили, сходила с ума от ужаса — перебирая в голове варианты один чудовищнее другого, от Астрономической башни до Авады Кедавры, — он был с ним. Шаг. Целовал — «ещё раз». Или «давил». Или делал то, что там написано дальше, на сгибе, перечёркнутое десятки раз. И не думал о тех, кто остался здесь. Был счастлив, видимо. Шаг. Броситься навстречу? Повиснуть на шее — «ты жив, ты вернулся»? Но зачем? Если от их заботы он сбегает. Если она для него — обуза. Шаг. Наорать? За что? На кого? За выбор? За чувства? За то, что влюбился? За то, что сбежал с собственного дня рождения? За то, что предпочёл им Северуса Снейпа? Смешно. Шаг. Заплакать? Уже не получалось. Слёзы закончились между вылизанной до блеска гостиной и клокочущей, иссушающей паникой. Шаг. Уйти? Сделать вид, что ничего не знает? Проглотить всё, спрятать пергамент и жить дальше так, будто этот лист никогда не лежал у неё в руках? Лгать вслед за ним? Шаг. Лили выпрямила спину. Пальцы, сжимавшие листок, перестали дрожать. Она смотрела на тёмный поворот коридора и не знала, что скажет. Горечь, усталость и облегчение смешались, путаясь на языке. Ни одна из фраз не подходила. Шаг. И ещё один — ближе. Каблуки замерли за поворотом — видимо, прислушивался или разворачивал карту. Лили подняла голову выше. Красные блики от факелов резали уставшие глаза, но она не моргала. Ждала. Раз. Два. Три. Знакомый силуэт выступил из полумрака, отделяясь от каменной стены. В одной руке — карта, в другой — мантия-невидимка, небрежно перекинутая через локоть и едва не волочащаяся по полу. Волосы растрёпаны, на скуле алеет свежая царапина — утром её не было. Живой. Почти целый. Смотрит на неё. Зрачки вздрагивают — опускаются к пергаменту в её ослабевших пальцах. Он знает. Он всё понял. Их разделяло метров семь и сотни вопросов. Но слов не было. Объяснений — тоже. Она держала в руках вырванный кусок его жизни, нервно распятый на жалком листке — кусок, не должный существовать в её реальности. Ошибка. Цепь мелочей, совпавших по воле случая. Прихоть судьбы — или что там, чёрт возьми, решает, кому знать правду, а кому жить с удобной ложью. Нелепость. Если бы Сириус не отвлёк Амелию. Если бы та приняла зелье на три минуты раньше. Если бы она — Лили — не подошла. Не увидела. Не подумала о карте. Не подобрала отпирающее. Ступила бы на десять сантиметров левее. Если бы подошва не скользнула по пергаменту. Если бы она не наклонилась. Не зацепилась взглядом. Легла бы спать и проснулась с мыслью, что вечеринка удалась. И всё продолжилось бы. Она бы заботилась — он врал. Она бы улыбалась — он врал. Она предлагала бы помощь — он врал. И сейчас соврёт опять. Вымученно рассмеётся. Скажет что угодно. Что листок не его. Что это шутка. Что писал спьяну. Что это, прости Мерлин, задание от самой Гримсдич. И Лили поверит. Всегда верила — потому что хотела. И будет верить, пока не станет поздно. Пока не узнают Джеймс с Сириусом. Пока Снейп и его дружки не решат, что влюблённый оборотень — уже не забавно. Пока Римус сам не… — Ну как день рождения, Римус? — сорвалось с губ едва знакомым голосом. — Понравилось? И прежде чем он успел вдохнуть, она сглотнула, наклонила голову к плечу… — Как там Северус? …и не оставила лжи кислорода.