Ты ещё любишь?

Три месяца в изгнании – достаточный срок, чтобы вспомнить, кто ты есть на самом деле. Хмелевская стояла на балконе в их съемной квартиры и смотрела на Варненский залив – равнодушный, серый в предрассветный час, – и в груди у нее не было ничего, кроме усталости и странного, вымороженного покоя. Варна встретила их соленым ветром и равнодушным солнцем – городом, который не знал их прошлого и не интересовался будущим. Они стали тенями: чужие имена, чужая квартира на окраине, чужая жизнь. Плахотнюк оказался прав – за ними не пришли. Кирилл затаился, зализывал раны, подсчитывал потери после смерти Радченко. Человек от Сергея сделал документы быстро и чисто, и уже через неделю они перестали вздрагивать от каждого телефонного звонка и шарахаться от теней в подворотнях. Жизнь вошла в странное, зыбкое русло – не жизнь даже, а ожидание. Затянувшееся, выматывающее душу ожидание непонятно чего. Хмелевская закурила, приоткрыв балконную дверь. Соленый ветер рванул в комнату, всколыхнув легкие занавески. Три месяца назад этот запах – моря, свободы, чужой земли – казался ей насмешкой. Теперь она почти не замечала его. Привыкла. Ко всему привыкла: к чужому имени в документах, к тихим вечерам вдвоем с Плахотнюком, к ночам без сна, когда прошлое подступало к горлу и душило беззвучным криком. Она похудела. Черты лица заострились, скулы проступили резче, а в глазах поселился тот самый холод, который когда-то помог ей выжить. Она знала этот холод. Он был ее старым другом, ее броней, ее проклятием. Она думала, что избавилась от него навсегда. Ошиблась. Сережа. Имя всплыло в сознании непрошено, и Алина стиснула сигарету так, что та переломилась пополам. Она не позволяла себе думать о нем. Не позволяла вспоминать его голос, его руки, его привычку щуриться, когда он смеялся. Она запретила себе это в первую же ночь в Варне, когда прорыдала до рассвета, уткнувшись лицом в подушку, чтобы не разбудить Анатолия. А наутро встала с сухими глазами и больше не плакала. Ни разу. Боль никуда не ушла. Она просто перестала быть болью – превратилась в нечто иное. В топливо. В холодное, безжалостное пламя, которое выжгло из нее все лишнее и оставило только стержень. Твердый. Острый. Нацеленный в одну единственную точку. Она хотела вернуться в столицу. Искать его. Перевернуть каждый камень, поднять каждую связь, задействовать каждый рычаг – все, что у нее осталось от прежней жизни. Плахотнюк отговаривал ее молча – просто смотрел своим тяжелым, всепонимающим взглядом, и она отступала. Не потому что боялась. Потому что знала: мертвых не ищут. Их помнят. А еще ее тянуло в Аниканово. Город, который она построила. Город, который принадлежал ей до последнего камня. Город, где у нее остался сын и внук – единственные люди, ради которых еще стоило дышать. Она не видела их все это время. Саша не звонил и не писал – ее старый телефон был недоступен. Их прошлые номера были уничтожены в первый же день побега, вместе с сим-картами, документами и прошлой жизнью. Плахотнюк отрезал все нити, ведущие к ним, и Хмелевская знала: это было необходимо. Особенно сейчас.  Три месяца молчания. Три месяца неизвестности. Она не знала, жив ли сын, здоров ли внук, не тронул ли их Кирилл, не случилось ли беды. И это незнание выгрызало ее изнутри похлеще любой другой боли. Но она терпела. Стискивала зубы и терпела – потому что иначе было нельзя. - Не спишь? Плахотнюк вышел из своей комнаты – в помятой футболке, с тяжелым, невыспавшимся лицом. Он всегда чувствовал, когда она не спит. За тридцать лет дружбы они научились читать друг друга без слов. - Уже нет, - она выбросила сломанную сигарету и достала новую. - Есть новости? - Есть. Кирилл затих. Мои люди говорят, у него внутренние разборки в прокуратуре, кто-то копает под него самого. Ему сейчас не до нас. - Это надолго? - Достаточно, чтобы вернуться, - Плахотнюк прошел на кухню, включил кофеварку. - Аниканово чисто. Твои активы под контролем, люди на местах, шахта работает. Трехмесячное отсутствие – не срок. Для города ты просто уехала по делам. - А для тех, кто знает правду? - А тех, кто знает правду, либо нет в живых, либо они слишком напуганы, чтобы открыть рот, - он помолчал. - Ты готова? Плахотнюк вышел на балкон и встал рядом, закуривая. Он не спрашивал, о чем она думает – ему не нужно было спрашивать. Он знал. Всегда знал. - К возвращению – да. К тому, что будет дальше – нет. Она говорила коротко, отрывисто, как и прежде – до Сергея. Холодная, сдержанная, жесткая. Прежняя Алина возвращалась – медленно, неумолимо, как прилив. Она затянулась, выпустила дым и посмотрела на светлеющее небо над заливом. - Кирилл вернется, - женщина прищурилась, следя за чайкой, пикирующей к воде. - Такие, как он, не прощают. И я тоже не прощу. - Мы вернем себе город, - Плахотнюк сказал это буднично, словно речь шла о покупке продуктов. - Империю ты не потеряла. Хозяйка Аниканово возвращается – и точка. - Хозяйка Аниканово, - медленно повторила Хмелевская, пробуя слова на вкус. Они были пресными, бесцветными, не имеющими никакого смысла. Теперь. - Ну же, Алина, - он стряхнул пепел в цветочный горшок, висевший на периллах, безотрывно наблюдая за выражением ее лица, - время вновь надевать корону. Ради Саши. Ради Егора. Женщина замерла, так и не поднеся сигарету к губам. Она затушила бычок о перилла и медленно, будто в замедленной съемке, повернулась к мужчине. - Я ее и не снимала, - впервые за долгое время она посмотрела ему в глаза, и Плахотнюк увидел там то, что так долго ждал увидеть: холодную, безжалостную решимость. - Даже когда была с.. - она осеклась, не в силах произнести это имя, - я всегда оставалась той, кем была. Просто на время позволила себе забыть. Теперь я вспомнила. И поверь мне – пощады не будет никому. Она отвернулась и ушла в квартиру, оставив его одного на балконе. Плахотнюк докурил, глядя на темнеющее море, и усмехнулся собственным мыслям. Прежняя Хмелевская действительно возвращалась. И мир еще пожалеет об этом.