Дефицит тепла

      Зажмуриваюсь, проплывая мимо очередного кота. Нет, нет, нет. Тётя чётко дала понять, что у нас перебор. Мы просто не потянем тебя, мой дорогой серый друг. Может, то, что я встретил его по пути домой, — это моё наказание? За слабость. За то, что потерял равновесие из-за какого-то NPC.              Раньше я сталкивался с этим термином, пока торчал у друга детства. Тот был безумным фанатом игр, мог часами резаться в какую-нибудь RPG, и я волей-неволей запоминал геймерские словечки. А теперь это слово впечаталось мне в голову как обозначение того парня в пальто.              Неопознанное призрачное существо, отпечатавшееся в моём сознании подобно шлепку глины на гончарном круге. А я не могу ничего слепить. Даже педаль нащупать не могу. И из-за мыслей о нём, что терзают меня уже неделю, сам превращаюсь в NPC. Уже настоящего, игрового со скудным набором реплик и одной эмоцией.              Залетаю домой, переполненный гневом. На кого — непонятно. То ли на себя, то ли на незнакомца, которого я ждал каждый вечер, как дурак. Не успеваю решить, кто из нас больший глупец, как гнев переключается на сестру — она почти что лежит поперёк узкой прихожей, перегородив проход, как шлагбаум в белых колготках. Чуть не спотыкаюсь об её ноги-спички, за что получаю недовольный взгляд из-под чёлки.              — Погоди, Насть, — бросает она в трубку, накручивая бедный провод на палец, и смотрит на меня ну уж очень недовольно. — Чего несёшься? Чуть не прибил!              — А ты чего расселась? — в том же тоне отвечаю я, стягивая шарф. Сдерживаюсь, чтобы не кинуть его на светлую макушку, и вешаю на крючок. — Хоть разделась бы после школы. Опять тётя будет тебе юбку застирывать. Никакого уважения к старшим, Анюта, — прищуриваюсь, оценивая её внешний вид ещё раз. — Ты ж только из школы. И с Настей говоришь? На переменах не наговорились?              — Зануда, — она растягивает каждую гласную и подписывается под вынесенным вердиктом, показывая мне язык. — Иди к себе, не мешай, у нас беседа важная!              Перед моим лицом быстро машут каким-то журналом, демонстрируя уровень этой самой важности. Интересно, через сколько лет все эти многочисленные журналы станут наполнителем для кошачьих лотков.              — Надеюсь, это хотя бы Настя тебе звонит, — говорю я тише, чтобы подруга сестры не услышала мою жлобскую надежду. — А то получишь по шее потом.              — Ой, Насть! — палец выпутывается из провода, а в голосе прорезается испуганная нотка. — Звякни мне через минуток пятнадцать.              Ну, хоть что-то нас с моей двоюродной сестрой объединяет. То ли тяга к экономии, то ли страх получить нагоняй. Пока стягиваю ботинки, Аня успевает встать, осмотрев юбку сзади в отражении. Невольно задумываюсь о том, что к концу моего обучения ей будет почти шестнадцать. Значит, у меня есть шанс свалить отсюда до конца света. Если она в четырнадцать такая заноза, то к шестнадцати тёте Рае придётся совсем не сладко.              Едва захожу в комнату, как понимаю, что делать мне нечего. В руке тяжелеет сумка с кучей учебников и тетрадей, но я крайне не заинтересован даже в том, чтобы их доставать. Это они меня достали, и я принимаю поражение без шанса на реванш — сумка улетает на такую же растрёпанную, как и я сам, кровать.              Оглядываю комнату, которую не видел уже невероятно давно при свете дня, а в голове снова тянется мысль о том незнакомце. И пальто у него чёрное, без единой соринки, и рубашка белоснежная, застёгнутая на все пуговицы, и лицо без щетины. А у меня абсолютно не творческий беспорядок во всём. На самом деле стоит поблагодарить Аню за её поведение. Если бы у тёти после неё оставались силы, я бы сам регулярно получал по шапке.              Всё-таки достаю из сумки злосчастный альбом и опускаюсь на стул, скидывая с его спинки гору вещей, которая бы заняла по меньшей мере половину шкафа. Карандаш так и остался между страницами, отчего одна из них смялась. Провожу по ней ладонью, разглаживая, и открываю альбом на нужном развороте.              Да мне этого парня даже видеть не надо. Я и так его запомнил. Но на бумаге он не получается. Вот уже четвёртый набросок, и каждый — мимо. На первом скулы вышли слишком резкими, будто я рисовал не человека, а горный хребет. На втором тени под глазами превратились в грязь — переборщил с нажимом, размазал ластиком, стало только хуже. Третий я бросил на середине, потому что линия губ не поддавалась вообще. Как нарисовать эту тонкую полоску, которая дёргается не в улыбке, а в чём-то неуловимом?              Потираю большим пальцем ноющую мозоль на среднем. Сначала она появилась из-за конспектов, непривычных после летнего отдыха, а теперь закрепилась из-за моих бесконечных попыток изобразить незнакомца. Какой же я дурак. Константин, изрезанный четырьмя линиями сгиба, смотрит на меня с постера над столом, и в его глазах мне мерещится жалость. Мог бы и помочь, раз такой крутой экзорцист. В меня явно бес вселился.       С шумным выдохом нагибаюсь к системнику, нащупывая кнопку включения. Он сразу же гудит, и я даю ему время проснуться, откидываясь на спинку стула. Монитор почти что лениво загорается — сначала тёмно-синий экран, потом рабочий стол. ВК грузится ещё медленнее, зато я успеваю скинуть с себя свитер и затянуть кудри на макушке в мелкий хвост, чтобы не падали на лицо.              Включаю первую попавшуюся песню — там теперь всё равно сплошные «Ночные снайперы», куда ни ткни. Приходится поправить одну из колонок, опять провод отошёл. После незамысловатой махинации голос Арбениной доносится без хрипа, и я отматываю песню в начало.       

Люблю запах осени

Огонь штурмует леса

Прошу, не кури при мне

      Меня внезапно озаряет. Может, всё это время я мыслил не в том направлении. Моментально распрямляюсь и хватаю карандаш. Его, блин, руки. Вот что точно я смогу передать. Длинные, тонкие пальцы. Вены, синеющие на тыльной стороне ладони. В моём чёрно-белом варианте они превращаются в тонкие дороги, которые тянутся от костяшек куда-то под рукав. И я хочу идти по ним — карандашом, пальцем, глазами, чем угодно.              Шерсть Лиса, торчащая между его пальцев, добавляет даже серому рисунку тепла. Хочу увидеть, как он курит. Хочу нарисовать это. Нет, ну я точно сумасшедший. Это странно. Это неправильно.              Дорисовываю руку до предплечья, закрываю альбом слишком уж резко. Карандаш улетает со стола — слышу, как он катится к стене. А я почему-то дышу чаще положенного. Сердце бухает где-то в горле.              Я и до этого считал свою любовь к рисованию чем-то неправильным — спасибо родителям, — а теперь она и вовсе стала почти запретной. Нельзя так реагировать на образы в своей голове. Нельзя так сильно хотеть кого-то изобразить.              Я просто молод и глуп — это читалось между строк нашего короткого диалога, в его бережном: «Когда творить и говорить, что взбредёт в голову, если не в двадцать». Может, я и правда произвёл на него такое впечатление, а теперь закрепил его в собственном сознании вот этим — изрисованным альбомом, криво обточенными карандашами, бессонными попытками ухватить то, чего не существует.              В последний раз я так охотился за соседской собакой на даче. Её шерсть отливала золотом на солнце — самое настоящее червонное золото, которое перетекало по бокам при каждом движении. Я мог сидеть на пеньке час, поджав покоцанные колени, и смотреть, как короткая шерсть возле угольного влажного носа сменяется более длинной, почти вьющейся, на боках. Как свет дробится в ней на сотню оттенков, которых нет ни в одной коробке карандашей.              Тогда это казалось невинным детским любопытством, охотой за красотой. А теперь я так же разглядываю чужие руки, скулы, тени под глазами — и это почему-то стыдно.       

Ты город, ты желтый прозрачный улей

Хочу с тобой, запахом улиц

Не разминуться

      Ну всё, хватит. Обновляю страницу, клацая по мыши со всей злостью, вылавливая эти строчки. Удивлённо смотрю на появившуюся цифру возле сообщений, стоит странице перезагрузиться.              Валерия Лапина: ты чо из приюта вылез?))       Валерия Лапина: не игнорь собака ((((       Валерия Лапина: веняяяяяя…. у фонтана через час              Смотрю на время возле последнего сообщения. Перевожу немного встревоженный взгляд в угол экрана — на часы. И устремляюсь уже очень встревоженным взглядом обратно на сообщения. У меня есть пятнадцать минут, чтобы добежать до фонтана, который в двадцати минутах от дома, иначе мне хана.              Срываюсь со стула, натягиваю кофту, вытряхиваю всё из сумки по-варварски, не жалея тетрадей. Матерюсь под нос, когда из неё высыпается карандашная стружка прямо на одеяло. Хрен с ним — это проблемы того меня, который выживет, если не сильно опоздает. Закидываю альбом с карандашом в опустевшую сумку и выношусь из комнаты.              В коридоре торможу. Аня стоит у зеркала с испуганными глазами — от школьницы ничего не осталось. Опять нацепила на себя всё розовое и чёрное, что нашлось в гардеробе. Не понять мне этой моды на гетры на руках или что это вообще такое. Ещё и тётину помаду стянула. Вот чего глазки-то так расширились при виде меня.              — А ты куда? — атакует она первой, пряча помаду обратно в выдвижной ящик. — В приют?              — А ты куда? — накидываю куртку и стаскиваю шарф с крючка. — Мама в курсе вообще?              — У нас очень важная прогулка, — деловито отвечает она, отворачиваясь к зеркалу со вздёрнутым носом. Ну да, куда мне до этих важных дел. — Настюху позвали гулять старшеклассники, и она их уговорила меня взять!              Моя рука на дверной ручке замирает. Медленно поворачиваюсь к Ане, но она старательно делает вид, что поправляет чёлку. Вот и зачем нацепила этот ободок, если волосы всё равно в глаза лезут?              — Что за старшеклассники? — отчеканиваю я серьёзным голосом, от чего сестра поджимает губы. — И куда вы собрались? Темнеет скоро.              — Не твоё дело!       Смотрит на меня с вызовом, но я замечаю, как она теребит край розового рукава. Волнуется. И помада эта дурацкая, блестящая — совсем ей не подходит.              — Ань, — вздыхаю я, чуть смягчая тон. — Я не сдам тебя. Просто скажи, куда идёте. На всякий случай.              — Да просто по району погуляем, — её лицо сразу расслабляется, и она снова поправляет чёлку, которая через секунду опять падает на глаза. — Во дворе посидим на площадке, там у одного мальчика такой телефон крутой. Музыку послушаем.              — Тебе знакомо такое понятие, как цистит, вообще? — оглядываю с явным недоверием её колготки и юбку, которая не прикрывает даже колени. — Надень ты джинсы, а?              — Не знакомо, так что пофиг, — она переводит на меня взгляд и понимает, что ходит по лезвию: губы снова вытягиваются в ниточку. — Шарф накину, в девять домой вернусь, курить не собираюсь, на холодном сидеть не буду.              — На тёплых коленях чьих-то тоже уж не сиди, — выдыхаю я. — И в восемь дома надо быть. Я тебя сдавать не буду, но и прикрывать тоже. Получишь по шапке.              — Не получу, я ж её не надену!              Так, этот разговор заходит в тупик. Я всё же лишь двоюродный брат и свои обязанности выполнил с лихвой. Да и отчитывать её за шапку глупо, когда я сам их на дух не переношу. Просто машу на неё рукой и выхожу из квартиры.              Подъезд встречает знакомым запахом сырости и хлорки. Соседка с третьего опять намыла этажи — тут и там до сих пор темнеют влажные разводы. Однажды я имел глупость прокатиться с её ведром воды на лифте. С тех пор предпочитаю не рисковать. Выбираю лестницу — и подальше от греха, и ноги разомну перед забегом.              Перепрыгиваю через ступеньку, стараясь не навернуться на поворотах. На площадке между вторым и третьим, как всегда, сидит толстый рыжий кот соседей.              — И тебе привет, — бросаю на бегу.              Вылетаю из подъезда в холод, который давно перестал приводить меня в чувства. Проскакиваю мимо трёх бабушек на лавке. Вылитый цербер в платках и пёстрых кутках. Одна из голов что-то кричит мне вслед, но мне не до них. Воздух забирается под расстёгнутую куртку, но застёгиваться некогда. Бегу. Сумка с альбомом бьёт по бедру в такт шагам, шарф разматывается на ходу — ловлю его и просто перекидываю через плечо. И так сойдёт.       Сворачиваю во дворы, срезая путь. Перепрыгиваю через чью-то брошенную покрышку, огибаю старые гаражи с облупившейся краской. Вылетаю на площадь и, тяжело дыша, упираюсь руками в колени. Лера стоит у фонтана, спрятав руки в карманы своего любимого пальто из секонда. Ковыряет носком ботинка асфальт и, кажется, даже не злится.              — Ну и видок у тебя, — говорит она вместо приветствия.              — А ты опять закаляешься, — выдыхаю сбивчиво, показывая взглядом на расстёгнутое пальто, из-под которого торчит лёгкая полосатая кофта. — Чего за срочность-то, ёмаё?              — Ты ко мне так бежал? — на её лице расцветает ухмылка с ноткой триумфа. Кажется, я только что показал ей, что у неё есть надо мной власть. Зря. — Расслабься, я тут сама минут пять от силы.              — А чего хотела вообще? — распрямляюсь, отдышавшись, и сажусь на бортик неработающего фонтана. Холодный камень тут же напоминает, что на дворе октябрь. — На пары не пришла, а погулять захотела так внезапно.              — Универ — отстой, — утверждает она, и я вынужден кивнуть. Лера садится рядом, поправляет пальто и закидывает ногу на ногу. Замечаю новую заплатку на штанах — теперь они ещё более странные, в разных узорах. — Мне так фиолетово на него, что я готова числануться и стать хиппи. Но предки прибьют. Хотя вот вообще не понимаю, — она злобно смотрит на меня, будто я источник всех её бед. — У матери образования нет, но на перепонки мне давит больше папани. Мрак.              Напряжённо молчу. Напряжённо — потому что я её понимаю. Леру запихнули в экономический, как и меня. Просто потому что престижно. Потому что «Вениамин, мы прошли через ад, так что тебе надо иметь нормальное образование». Потому что Вениамин, блин, дурак, который не может ответить родителям, готовым отдать ему последнее нажитое, что ему не сдалась эта экономика.              Я пытался бунтовать. Прогуливал уроки, даже покурил чисто для вида за гаражами с одноклассниками. Пытался говорить, когда мозг проклюнулся, но стало только хуже. Если до моих попыток объяснить, что меня тянет к искусству, родители просто воротили нос от моего увлечения, то потом всё переросло в какой-то извращённый «1984». Только вместо книг там сжигались мои рисунки, а вместо Большого Брата были мои собственные родители.              — Я тебя позвала, потому что в онлайне увидела, — продолжает Лерка, когда тишина между нами начинает отдавать тоской. — Ты ж обычно вообще не заходишь в такое время. Я удивилась, что ты не в магазине. В последнее время только ночью тебя и вылавливаю, даже на парах со мной в крестики-нолики больше не играешь, — её нога качается из стороны в сторону, и я получаю шнурком по своей. — Ну да ладно, я давно привыкла, что ты кукуля.              — Кукуля? — не понимаю, стоит ли мне обижаться, но смешок уже слетает с губ. — Ты пополнила список моих кличек?              — Потому что ты ку-ку ля-ля, — она крутит пальцем у виска. — Так вот. Даже такие друзья, как ты, достойны чего-то хорошего.              — Сейчас скажешь про себя? — наблюдаю, как она открывает сумку и принимается в ней копаться. — Ты и правда тот ещё подарок. Фрукт, я бы сказал. С гнильцой, — получаю грозный взгляд, подчёркнутый чёрной подводкой, и моментально даю заднюю: — Но она тебя даже красит.              — Трепись поменьше, а то получишь по башке вместо подарка.              — Подарка? — я аж вытягиваюсь от удивления. — А повод-то какой?              Она вытаскивает из сумки свой CD-плеер и протягивает мне. Я смотрю на него и не шевелюсь. Такие подарки просто так не делают. Такие подарки делают, когда собираются помирать или прощаются навсегда. В груди неприятно холодеет.              — Ты чего? — спрашиваю, поднимая на неё испуганный взгляд.              Лерка цокает языком и просто кладёт плеер мне на колени. Провод наушников тут же соскальзывает, норовя упасть на асфальт, но она шустро перехватывает его.              — Мне сестра из Америки привезла MP3-плеер, прикинь? — в её глазах загорается восторг, и холод внутри меня отпускает.              Лерка осталась собой — просто так ничего не делает, помирать или уезжать не собирается. Судя по всему, она и правда привыкла, что я кукуля, поэтому терпеливо ждёт, давая мне время переварить услышанное. Замирает с этим восторгом на лице, который уже потихоньку превращается в выражение «и за что мне это?». Видимо, я слишком долго молчу.              — Спасибо, — говорю я, перевожу взгляд на плеер, но рук так и не поднимаю. — А я… Ну…              — Вень, ты в астрономы податься не думал? — я прямо слышу, как внутри неё закипает очередной подкол. — Потому что таких дураков планетарного масштаба я ещё не встречала. Чё вылупился? — она перехватывает мою ладонь и решительно кладёт её на плеер. — Твои котяры и то кусаются чаще, чем мой Вадик.              Господи, у этого плеера же даже имя есть. Два года дружбы — и вот я, кажется, допущен до святая святых. Мне будто ребёнка доверяют. Она же с ним никогда не расставалась: на всех парах, на всех прогулках, даже на немногочисленных тусовках с ним в обнимку сидела, предпочитая его общество моему.              — И диски! — оглушает меня Лерка, снова ныряя в сумку. — Я тут всё притащила. У нас с тобой хотя бы музыкальные вкусы совпадают.              Она выгружает мне на колени стопку CD в потёртых коробках со знакомыми обложками, а между ними пара чистых болванок в прозрачных конвертах. Я смотрю на это богатство и молчу, потеряв дар речи от такой щедрости.              — Тут ещё пустые есть, — продолжает она тоном, от которого мне почему-то хочется упасть ей в ноги и начать благодарить. — Сможешь сам на них записать что-нибудь. Ну, чтоб слушать всегда, что твоей несуразной душе угодно, — она наклоняется ко мне, заглядывая в глаза, и вдруг подозрительно щурится: — Или не сможешь? Ты вообще умеешь музыку качать? На диски переносить?              — Лер, — наконец выдаю я немного хрипло. — Ты меня за идиота-то не держи. Nero Burning ROM, вставить диск, выбрать скорость записи. Я ж не совсем дурачок.              — Ой, смотри какой умный, — она распрямляется и скрещивает руки на груди. — А то я уже представила, как ты звонишь мне ночью и орёшь в трубку: «Ле-е-ер, а как перетащить папку? Оно не работает!».              Я закатываю глаза, но губы расползаются в улыбке.              — Спасибо, — говорю я уже без шуток. — Правда. Я даже не знаю, что сказать.              — Скажи: «Вадик, я буду о тебе заботиться», — подсказывает она приторным голосом, но быстро переключается на грозный: — И диски пообещай не царапать. Они мне ещё пригодятся, когда ты станешь знаменитым художником и купишь себе собственный плеер.              — Когда я стану знаменитым художником, — повторяю медленно, — я тебе iPod куплю. Или что там вместо него будет через десять лет.              Лерка фыркает. Чувствую, у неё на языке ещё вертится пара шуток, но она тактично их проглатывает, чтобы не бередить рану. А рана-то смешная. Какой из меня художник? По мне плачет Сбербанк или «Магнит» — я пока не определился. Если и дальше буду играть с ней на парах в морской бой и считать ворон за окном, то, скорее, второе. Буду стоять на кассе с умным видом, пересчитывать мелочь и порой зависать на особенно красивых покупателях.              На тех, что похожи на зимнюю ночь. На тех, что носят чёрное пальто.              Сжимаю Вадика в руках, погружаясь в ворох мыслей. Они кружат в голове, как засохшая листва на асфальте — шуршат, цепляются друг за друга, не дают дурной голове покоя. Даже мои волосы цвета благородной ржавчины сейчас, наверное, смахивают на кучу этих листьев. А его глаза — на этот асфальт. Интересно, при каком освещении они напоминают сухой, а при каком — мокрый.              — Убирай Вадика и пошли в приют, — командует Лерка, резво поднимаясь с бортика. Я бы даже возмутился, но сейчас ей слишком благодарен. — Успеем тётю твою перехватить как раз. Да и я по Копейке соскучилась. Её ж не забрали? — она тычет в меня пальцем, прищурившись, и я мотаю головой. — Помни, что она моя. Приду за ней, как только от предков свинчу.              — Да такую мелочь даже прятать не надо, — усмехаюсь я, убирая в сумку ценный груз. Диски с Вадиком ложатся поверх альбома. — Её без микроскопа не видно, так что дождётся.              Лерка сразу же берёт курс в сторону приюта. Шагает чуть впереди, пиная камешек. Он скачет по асфальту, отскакивает от бордюра и с тихим стуком улетает в решётку ливнёвки. Идём всю дорогу в тишине, которую оба уважаем. Наверное, отчасти на этом и сдружились. Да и оба оказались там, где нам не место. До лягушки, что взбивает молоко лапами, пока не собьётся в масло, мы так и не доросли. Так что то и дело синхронно идём ко дну, а потом — чаще всего так же синхронно — всплываем.              Когда раздаётся звон колокольчика и мы заходим в магазин, тётя Рая как раз обслуживает какую-то женщину. Дежурная улыбка на тётином лице сменяется настоящей в ту же секунду, как за мной в помещение просачивается Лерка. У них с тётей особая любовь. Я в неё не лезу, хотя, по сути, являюсь её фундаментом: сдружились-то они на почве общей страсти подтрунивать надо мной.              Принимаю пальто Лерки, прошмыгиваю в подсобку и вешаю верхнюю одежду как обычно. Свою — на шатающийся крючок, чужую — на тот, что покрепче. Когда выныриваю обратно, тётя уже протягивает мне ключ от приюта, не прерывая разговора с покупательницей. Киваю, хватаю ключ, и мы с Леркой, не сговариваясь, устремляемся к лестнице. Выглядит вся эта операция как что-то секретное и почти что криминальное. Даже интересно, что теперь о нашем магазине думает покупательница.              Лера выхватывает у меня ключ и открывает дверь сама. На неё тут же накидывается пятёрка самых нетерпеливых котов, но она, видимо, потратила всю свою тактичность ещё у фонтана. Поэтому просто перешагивает через них и берёт на руки только Копейку. Та издаёт пронзительный писк, пока её подносят к лицу. Мяукать она так и не научилась.              — Привет, моя микроба, — Лера трётся носом о её лоб. — Что ж за мелочь-то такая. Её вообще кормят?              — Она ест за троих, — отзываюсь я, прикрывая дверь. — Просто всё уходит в свисток, который заменяет ей нормальное «мяу».              Пока я занимаюсь делами — меняю корм, обновляю воду, убираю лотки, — подруга теряет ко мне какой-либо интерес. Она ходит по приюту с Копейкой на плече и гладит всех остальных котов. Приучила её сидеть на себе как попугая, а мы с тётей теперь мучаемся. Наши плечи Копейке не так милы, но попыток на нас взобраться она не оставляет. Так что на доброй половине моих футболок и кофт теперь красуются зацепки с правой стороны — аккурат возле воротника.              — А этот рыжий глупындрик где? — обращается наконец ко мне Лерка. Я сразу понял, что ко мне, потому что тон из милого становится обычным. Я не достоин её милости — мало шерсти отрастил. — Так и шкерится, да?              Вопрос будто оглушает меня. Я стою к подруге лицом, и на нём, кажется, медленно проступает вся растерянность, что копилась неделю. Лис и правда никого к себе так и не подпускает — ни меня, ни тётю, ни редких посетителей.              Лера даже имени его не знает. Я всё никак не мог рассказать. Наверное, пора.              — Теперь у него есть имя, — говорю я, оглядывая комнату в поисках рыжего загривка, но он опять где-то спрятался. — Его зовут Лис. Подпускает, но только одного человека.              — Лис? — она морщится. — А мне говорил что-то про банальность, когда я притащила Дымка. А сам-то? — Лера садится в кресло, и Копейка тут же спрыгивает с неё. Даже любовь к хозяйке не перевешивает ненависти к сидячему положению. — И кого он подпустил? Если посетителя, то почему не забрали? Ты ж сказал, надеюсь, что он вообще ни к кому не идёт обычно?              Шквал вопросов. Каждый — как дротик мне в сердце.              — Лис, потому что напомнил этому человеку персонажа из «Маленького принца», — я наклоняюсь к опустевшей миске и замираю, так и не разогнувшись. — Или это я напомнил. А потом как-то так вышло. Слова цеплялись одно за другое, и… — распрямляюсь, смотрю на неё, но взгляд не фокусируется. — Он сказал, что не может его взять. Обещал вернуться неделю назад, но не пришёл.              Подруга наклоняет голову, прищуривается. Я стою, судорожно моргая, прогоняя наваждение. Выгляжу как дурак. Для Лерки я — открытая книга, и она, судя по лицу, прямо сейчас читает в ней именно эту мысль. Со всей осторожностью закидывает ногу на ногу, чтобы не задеть шнурком чей-нибудь любопытный нос.              — А тебя это парит? — спрашивает в лоб, хотя ответ ей не нужен. Она и так всё видит. — У тебя лицо потерянное. Ты на меня так на первом курсе смотрел, когда я сказала, что не дам себя нарисовать.              Лера права. Она тоже была моей музой — пусть и недолго. Привлекла меня своим странным стилем: бесформенные юбки, заплатки на штанах, чёрная подводка. А поверх всего этого — курносый нос и россыпь родинок на левой щеке подобная созвездию. Я тогда долго не мог понять, что цепляет больше: её внешность или её нежелание этой внешностью что-то доказывать обществу.              Со временем я всё же получил разрешение её нарисовать. И первый портрет вышел ужасным — она смеялась над ним полчаса. Зато теперь иногда сама просит её изобразить. Да и первый блин комом хранит, называя его пародией на шарж. Спустя два года уже не обидно, тогда это почти задело мою гордость.              Вместо ответа тянусь к сумке. Ветеран уже устроился рядом с ней, свернувшись в идеальный клубок, и я очень виновато перекладываю его в лежанку неподалёку. Он недовольно дёргает единственным ухом, но всё же устраивается на новом месте, потянувшись. Вынимаю из-под дисков альбом, нахожу нужную страницу и молча протягиваю подруге.              Она аккуратно берёт его, придерживая за корешок — относится к нему трепетнее, чем я сам. Взгляд скользит по страницам. Разглядывает мои попытки изобразить незнакомца, ведёт пальцами по линиям — там, где скулы вышли слишком резкими, а тени под глазами превратились в грязь. Переворачивает страницу. Ещё одно лицо. Я там психанул, зачеркнул всё крест-накрест, и карандаш продавил бумагу, оставив рубцы. Она задерживается на этом листе чуть дольше, но ничего не говорит.              Следующая страница. Руки.              Пальцы, вены, снова пальцы. Шерсть Лиса между них. Предплечье, уходящее под рукав. Ни одного перечёркнутого штриха. Ни одной смазанной линии. Руки — единственное, что получилось. Единственное, на что я смог смотреть без страха. Но со стыдом.              — Вень, — говорит она тихо, — у тебя тут одно его лицо и руки. Ты вообще понимаешь, насколько это интимно?              — Интимно? — я подхожу ближе и сам заглядываю в альбом, будто вижу его впервые. — Руки и руки. Просто я на них больше всего смотрел. Он же рыжего гладил, вот и запомнилось, — вру и себе, и ей. Получается плохо. — Он просто такой…              Красивый?              Парень и красивый? Это ли не странное заключение. Могу найти тысячу ассоциаций и метафор, но просто сказать это слово не могу. Вот не зря в английском для мужской красоты придумали отдельное слово — handsome. Или я сам это выдумал. Давненько я не занимался языками. Да в этом слове даже слово «hand» есть — для него, что ли, придумали.              Лера смотрит на меня и не перебивает. Знает, что я сейчас сам доберусь до сути, если дать мне время. Но не в этот раз.       — Он просто необычный, — заканчиваю я тихо.              Лера поджимает губы, снова опускает взгляд в альбом. В эту же секунду дверь с грохотом впечатывается в стену. Альбом взлетает из её рук, будто подброшенный взрывной волной, и шлёпается куда-то в угол. Мы с Лерой подскакиваем на месте. Коты брызгами разлетаются по комнате — кто под кресло, кто на полку, кто просто в воздух, а потом уже куда придётся.              — Вениамин! — рявкает тётя Рая, и я понимаю: моё полное имя в сочетании с её резким появлением означает только одно. — Анька где?              — Без понятия, — вру уже куда более умело. Хотя технически я и правда не знаю. — Я с Леркой гулять ушёл ещё днём.              Подруга быстро кивает с серьёзным лицом. Она бы сейчас согласилась, даже если бы я сказал, что она эмо.              — Вот шмакодявка, — тётя произносит это с таким чувством, что ударение падает на каждый гласный звук. — Тьфу ты, мелочь бестолковая. Придушу, — она обводит комнату взглядом, разглядывая котов, а мы с Леркой так и не дышим. — А вы чего смотрите, охламоны? Тётя злится сегодня, но не на вас же.              — Радуйся, что Копейка не выросла, — указываю я на кошку, которая всё ещё прижата к полу, как пушистый блин. — А то бы ты курс рубля обвалила своим резким появлением.              — Шутки всё шутишь? — говорит она, но гроза миновала, мы все это чувствуем. — Кстати!              Она хлопает себя по бокам, нащупывая что-то в кармане, и достаёт помятую бумажку. Протягивает мне.              — Тебе просили передать, — говорит она, пока я разворачиваю листок. — Сказали, что вы там… — тётя заминается, подбирая слова, — волну поймали. Или что-то в этом духе.              Он? Неужели пришёл? Чувствую, как внутри поднимается эйфория пополам с отчаянием. Я его проворонил. Разворачиваю бумажку — набор цифр. Кажется, аська.              — А как он выглядел? Что сказал? — Лерка аж подпрыгивает на месте. Любопытство разрывает её на части.              — Да такой пацанчик плечистый, — говорит тётя Рая, и я понимаю, что описание уже не подходит незнакомцу. Это можно было понять по фразе про волну, но я хотел верить. — Сначала подумала, что бандюган какой-то, но улыбка приятная. Так что, надеюсь, не худую весть я тебе принесла.              Я сразу понимаю, что это тот парень, который заходил за медведем. Незнакомец номер один с того вечера, который обещал позвать меня на свадьбу и называл братаном. Я смотрю на бумажку с цифрами. С одной стороны — облегчение. С другой — тупая, ноющая пустота.              — Я домой почапала, — объявляет тётя Рая, оглядывая напоследок комнату. — Надо ремень подготовить и на сериальчик успеть. Давайте, не скучайте! И дверь не забудьте закрыть!              Она всё же гладит Персика на прощание и скрывается за дверью, которую в этот раз прикрывает с осторожностью. Лерка провожает тётю взглядом, а я так и держу листок в руках. На лице у меня, наверное, написано всё сразу: и радость от нового товарища — пусть и странного, — и разочарование. Вряд ли он, конечно, за неделю предложение сделал. Но послушать его историю я буду рад. Надо будет написать завтра.              — Вень, — окликает меня Лера, и я поворачиваюсь к ней. — Придёт ещё, не грусти. И нарисовать себя даст, вот увидишь. Ты ему скажи, что он может казну не пополнять, если разрешит себя набросать, — она улыбается и подмигивает. — Вариант-то хороший. Ты только нормально поясни, а не как мне.              Я тихо смеюсь. Леру я задабривал пирожками тёти Раи — носил их на пары, пока она не сдалась. Однажды она спросила, чего я хочу взамен на «подножный корм», а я брякнул, что она может отработать натурой. Повезло мне тогда, что она рассмеялась, а не огрела сумкой. С тем количеством значков, что на ней тогда висело, я бы слёг с черепно-мозговой.              Мы ещё полчаса занимаемся котами. Я пытаюсь уйти мыслями от незнакомца, а Лера искренне наслаждается обществом пушистых. Смотрю, как она чешет Ветерана за единственным ухом, и уже жду, когда она наконец вырвется из лап родителей. Чую, что следом за Копейкой она заберёт с собой ещё добрую половину жителей приюта.              Когда время подбирается к семи, снизу раздаётся звон колокольчика. Я замираю. Со своими страданиями напрочь забыл закрыть за тётей дверь. Идиот. Больше никогда не буду возмущаться касательно этого колокольчика. Никогда. Зачем-то смотрю на Лерку — у неё в глазах тот же ужас. Срываюсь с места, перепрыгиваю через Персика и почти скатываюсь по лестнице, чудом не пересчитав ступени.              Вылетаю прямо на него. Тот же незнакомец. То же чёрное пальто. Те же глаза цвета мокрого асфальта.              — Извините, — говорит он сразу, в этот раз уже не пугаясь моего лица. А посмотреть там, наверное, есть на что: я как палитра, которую год не чистили. Все цвета разом. — Я увидел свет из окна второго этажа и решил проявить наглость. Зарплату получил, забежал в пару магазинов. Принёс и корм, и игрушки, — он подхватывает пакет второй рукой и раскрывает, показывая содержимое. Но я смотрю не на пакет. Я намертво приклеен взглядом к его лицу. — Уж не знаю, что им больше нужно, но решил купить то, что мне по силам.              Он пришёл. Ждал зарплату, чтобы порадовать котов. На его лице уже не так пасмурно, как в тот вечер. Теперь он напоминает раннее мартовское утро: лужи уже есть, но они подёрнуты тонкой ледяной коркой, которую слабое солнце ещё не способно растопить. Всё ещё выглядит старше своего возраста, но уже не так мрачно.              — Спасибо вам большое, — всё же опускаю взгляд на пакет, внутри которого виднеется несколько пачек корма и пара игрушек. — Они будут очень рады.              Он кивает. Забираю у него пакет, наши пальцы почти соприкасаются, и я еле сдерживаюсь, чтобы не отдёрнуть руку. Лестница сзади меня скрипит, и наши с незнакомцем взгляды устремляются на звук. Лера стоит на предпоследней ступеньке, разглядывая гостя и меня. Прищурилась, оценивает ситуацию.              — Всё путём? — спрашивает она у меня, и я киваю зачем-то аж трижды. Она переводит взгляд на незнакомца. — Вы к котам?              — Если ещё не слишком поздно, а то я задержался сегодня. Пытался успеть до закрытия, но не вышло, как видите.              Лерка спрыгивает со ступеньки, коварно улыбаясь.              — Да Веня тут торчит порой до ночи, — бросает она через плечо, скрываясь в подсобке за прилавком. И уже оттуда продолжает громче: — Если вам так коты нравятся, обменяйтесь телефонами. Будете звонить, он вам откроет.              Я и правда обменивался раньше номерами или хотя бы аськой с парой людей, что любили после работы забегать к котам. Но сейчас эта идея кажется до невозможности глупой, а предложение Леры — наглым. Так и смотрю на пространство за прилавком, боясь повернуться.              — А я домой, — Лера выходит в зал, на ходу застёгивая пальто. Бросает на меня грозный взгляд. — Следи за Вадиком и за Копейкой. Мои дети на твоей совести, — переводит чуть менее грозный взгляд на незнакомца. — А вы приходите почаще. Приучайте рыжего кушать лучше, а то моя Копейка уж очень хочет стать самой весомой валютой в мире и готова сожрать весь корм в приюте.              Незнакомец кивает, подруга довольно улыбается, хлопает меня по плечу и молниеносно покидает магазин. Колокольчик дребезжит, нарушая тишину, а мы так и стоим под светом тусклой тёплой лампы, глядя на дверь.              — Веня? — он поворачивается ко мне, и я вздрагиваю. — А полное имя какое?              От смущения даже не понял сразу, что Лера выдала моё имя. Спасибо, что не Веник, а то я бы её прибил. Выдыхаю, готовясь к очередным подколам.              — Вениамин.              — Вам очень подходит, — замечаю, как он быстро пробегается глазами по моему лицу, от чего сразу хочется спрятаться. А я ведь так на него пялюсь второй раз уже. — Красивое имя. А я просто Петя.              Надеюсь, он не замечает, как у меня расширяются глаза. За эту неделю он настолько стал образом в моей голове, что для меня кажется странным, что у него есть имя. Что он обычный человек, который спит, ест, работает. Может, он храпит или верит в дурацкие приметы. Опять молчу слишком долго.              — Да почему же просто? — почти возмущённо выпаливаю я. — Пётр I же целый город построил. Облагородил болото так, что теперь туда полстраны ездит. Окно в Европу прорубил. Картошку притащил, — запинаюсь, понимая, что несу чушь. Остапа понесло, а меня следом за ним. — Красивое имя в общем.              — Мне ближе Петя Трофимов из «Вишнёвого сада». Не вечный студент, конечно, но…              — Но вы вообще не производите такое впечатление!              Его острый подбородок от удивления вжимается в шею. Я говорил о том, что Петя не выглядит как неказистый инфантильный мужчина. А он как понял сказанное мной? Что ж я несу?              — Вы читали? — тихо спрашивает он.              Оказывается, он удивлён, что я вообще понял, о чём он со мной говорит. Теперь я удивлённо смотрю на него. Это же насколько глупым я ему кажусь, раз он так удивлён тому, что я знаю классику. У меня вообще-то всё детство в книжках прошло!              — А почему вы так удивлены? — от детской обиды, что зреет внутри, даже перестаю так сильно смущаться. — Я умею читать. Даже люблю. С детства.              Последние три предложения можно разложить по нотам. Первая фраза — ещё на прежней высоте, почти дерзкая. Вторая — тише, будто карандаш соскользнул на полтона вниз. Третья — уже шёпот, глухой и смазанный, как самая низкая клавиша на пианино. Ненадолго хватило моего ущемлённого запала.              — Я не это имел в виду, — говорит он быстро, почти перебивая. — Просто… «Вишнёвый сад» не самая популярная пьеса. Не каждый студент её вспомнит.              «А я кукуля, а не обычный студент!» — чуть не вырывается у меня. Поджимаю губы, чтобы не рассмеяться вслух, — уж больно нелепым становится наш диалог. Два взрослых человека стоят посреди магазина игрушек, обсуждая пьесу. Хотя какой из меня взрослый.              — Пойдёмте к котам? — к концу фразы улыбка всё же цепляется к моему лицу. — Лис уже заждался, наверное, когда его погладят. Так никого к себе и не подпускал всю неделю.              Он кивает. Я замечаю, как его лицо снова помрачнело. И моё, кажется, темнеет следом. Мы как сообщающиеся сосуды: он хмурится — я теряю улыбку. Он молчит — я забываю слова. Петя снимает пальто, и я повторяю тот же ритуал, что и в прошлый раз. Закрываю дверь, вешаю пальто на крепкий крючок, выхожу из подсобки и веду его наверх. Ступени привычно скрипят под ногами.              Открываю дверь, но коты, уже сытые и затисканные Лерой, не высыпаются мне навстречу, как обычно. В комнате тихо, только пара голов лениво поднимается от мисок. Спокойно прохожу внутрь, и Петя заходит следом, осторожно прикрывая за собой дверь. Пока я вожусь с пакетом — выкладываю корм, достаю игрушки, — он стоит посреди комнаты и осматривается. Как в первый раз. Но теперь в его взгляде не растерянность, он ищет Лиса.              Дымок подходит ко мне и встаёт на задние лапы, опираясь на мою ногу. Протягиваю ему шарик с колокольчиком внутри — он заинтересованно тычется носом в пластик. Петя тем временем проходит глубже в комнату, всматриваясь в коробки в углу и пространство между ними.              Дымок опускается на все четыре, я кладу мячик перед ним и сажусь на корточки. Мурка лениво подходит к нам, изучая подарок, а Персик с размаху бодает меня лбом в ногу. Глажу его, осматривая банду, которая нарастает вокруг меня, и глупо улыбаюсь. Коты, игрушки, тёплый свет — я счастлив.              — Это я? — раздаётся сзади меня.              Резко оборачиваюсь — и чувствую, как с лица уходит кровь. Петя стоит с моим альбомом в руках.              Он смотрит на страницу, а на его лице растерянность, которую я прежде не видел. Даже в тот первый вечер, когда он вздрагивал от каждого моего слова, даже когда Лис впервые запрыгнул ему на колени. Там было удивление пополам с тихой радостью. А здесь что-то другое. Брови чуть сведены, губы приоткрыты, даже глаза теперь больше напоминают гудрон, чем асфальт.              Моё сердце норовит вырваться из грудной клетки, так бешено оно бьётся. Открываю рот, но не знаю, что сказать. Чуть не теряю равновесие, когда он медленно перелистывает помятую страницу. Понимаю, что на той странице его руки.              — Это я, — уже не спрашивает он.