Дефицит тепла

      Субботний вечер подкрался незаметно — ударил меня по голове, но не стряхнул ту тяжесть, что осела на мне пылью после встречи с Петей в среду. Я стал ещё меньше понимать Лерку, которая вечно пытается откопать в сутках двадцать пятый час. Мне хватает и двадцати четырёх, чтобы потеряться в лабиринте мыслей и забиться в одном из тупиков. Я, правда, создание упёртое, поэтому долблюсь головой в этот тупик, доводя себя до боли.              В тот вечер Петя ушёл почти сразу после нашего разговора. Я даже не стал его провожать — так и остался сидеть с двумя рисунками в руках, разглядывая каждый штрих, каждый изгиб карандашной линии. Во мне что-то погасло, и я никак не могу понять причину. Родители воспитывали меня человеком сострадающим, но не до такой же степени, чтобы чахнуть над чужим отказом, как над собственным горем.              Не мог я объяснить и собственную реакцию на образы Пети, которые теперь жили в моей голове без спроса. Леру я тоже любил разглядывать — с цепким любопытством, особенно на совместных вылазках куда-то помимо приюта или университета. Её яркий макияж, волосы, которые она порой стригла сама, без особой осторожности, порванные колготки, разную обувь. Но черты её лица с каждым месяцем дружбы для меня всё больше терялись — в каждой веснушке и родинке я видел её всю, и это была уже не внешность, а цельный образ близкого мне человека.              Я никогда так не терялся, не краснел, не забывал слова. Да и не хотел помочь кому-то столь малознакомому так сильно — хотя на это я ещё мог найти оправдание. Он убедил меня в том, что мы хотя бы когда-то были похожи. Просто временные отрезки разошлись: мы стояли по разные стороны одного зеркала. Он видел во мне себя двадцатилетнего — с этим запалом в глазах. А я видел в нём возможного себя, если продолжу верить словам родителей. Погасшего, уставшего, почти сдавшегося.       — Веня, выйди! — доносится из коридора крик Ани. — Тётя Маша звонит!              Ну вот. Прекрасный финальный аккорд моего состояния. После этого разговора во мне вряд ли останется хоть что-то радостное, и Лерке придётся быть шутом за меня на тусовке. Может, вообще не идти?              Выхожу из комнаты и на пару секунд застываю в дверях. Трубка лежит на тумбочке — обычная, бежевая, со скрученным в спираль проводом. Сейчас этот провод напоминает мне удавку. До выхода из дома осталось не так много времени, и тратить его на разговоры об учёбе — последнее, чего бы мне хотелось.              — Привет, мам, — кажется, в моём голосе слышна вся обречённость, какая только могла поместиться в одно слово. Я собираюсь с силами, заставляю себя улыбнуться. — Как у вас дела?              — Вообще не звонишь! — прилетает мне в ухо, и я морщусь. Злости в голосе нет — она, видимо, вся ушла в децибелы. — Да у нас ничего нового, всё как всегда. Ты как? Как учёба?              — Учусь нормально, пары не пропускаю, — смело игнорирую первый, дежурный вопрос. — Можешь не переживать, отношусь к учёбе со всей серьёзностью.              — Девушку не нашёл ещё?              — Мне учёбой или личной жизнью заниматься? — сползаю по стене на пол. Телефон со скрипом едет по тумбочке следом за натянувшимся проводом. — Некогда мне. Я же ещё в магазине помогаю и с котами вожусь.       — Вот эта твоя волонтёрская деятельность вообще ни к селу, ни к городу! — возмущается мама. Я зачем-то киваю — старая привычка со времён разговоров лицом к лицу. — Так вон Лера твоя хотя бы. Она же из обеспеченной семьи, чем не вариант?              — Да почему ты вечно на деньгах акцент делаешь? — в голосе прорезается раздражение, и я не в силах его сдержать. — Ты же общалась с ней, когда вы приезжали в том году. Неужели не заметила в ней ничего интересного, кроме того, что у неё родители неплохо зарабатывают?              — Да вы с ней похожи, тьфу, — я понимаю, что это не комплимент, но почему-то улыбаюсь. Быть похожим на Леру не так уж и плохо. — Оба ещё зелёные и ничего не понимаете. Но ты бы уже начал задумываться о семье, двадцать один почти!              — Так я ещё ребёнок или уже взрослый, которому пора детей заводить и жениться?              Подпалил фитиль. Осталось только зажать уши. Когда я ловлю маму на несостыковках, она начинает сердиться по-настоящему.              — Не ёрничай, Вениамин, — вот, уже и полным именем называет. — Ты уже на третьем курсе, между прочим. Задумался бы, что делать будешь через пару лет. Так и будешь у Раи паразитством заниматься?              — А что, она жалуется? Вроде я тут никого не напрягаю: Сашка уехал в Питер с концами, Ане моя помощь с учёбой нужна, тёте по дому и в магазине помогаю, — кидаю в маму аргументами, но догадываюсь, что она уворачивается от каждого. — Не думаю, что меня выгонят, когда учёба кончится.              — Вернёшься в наше село, если будешь так расхлябанно к своей жизни относиться! — пророчит мама, думая, что мне безумно страшно возвращаться в наше «село». Хотя мне мелкие города роднее мегаполисов. — Думай о нормальной работе и продолжении учёбы. Мы пока помогаем, но сами не богатые. Время летит!              Согласен лишь с последним.       Летит и забирает краски у людей.              — Ладно, задумаюсь об этом сегодня же.              — Плохо на тебя влияет большой город и общение с Лерой твоей, — заключает мама, основываясь на каких-то железобетонных фактах из своей головы. Даже не хочу в них погружаться. — И выкинь свой альбом уже к чёртовой матери! Рая мне сказала, что ты с ним в приюте торчишь до ночи.              Эх, тётя, тётя. Кто ж знал, что ты подложишь мне такую свинью после всех тех Пятачков, что я выставил на полки нашего магазина. Обижаться на неё не собираюсь — она и половины всего о наших отношениях с родителями не знает. Но всё равно досадно, что меня сдали с потрохами. Хорошо, что хоть про Петю она не знает. Да и не узнает, потому что он, кажется, больше не придёт.              — Я учусь и делаю все нужные дела, — сдавленно говорю я, заранее понимая, что маме всё равно. — Так что могу в свободное время порисовать для себя.              — Смотри мне! А то приедем и заберём тебя.              Напугали ежа голой жопой.       И опять ассоциации лезут в голову — крапивой по сердцу.              — Мне пора, мам.              — Ну конечно, сразу делов полно находится, — она вздыхает, возвращаясь к тону из начала разговора. — Иди уже, давай. Звони сам хоть иногда.              — Пока.              Мама кладёт трубку, а я так и сижу на полу. Хочется обвить проводом шею после этого разговора. Ладно, вру — не хочется. Но звучит красиво и драматично, как раз в духе моего нынешнего состояния. Да и не только про это я вру. Возвращение в «село» меня и правда пугает. Конечно не тем, что там не так престижно и бесперспективно.       Я просто не хочу снова жить с родителями.              Одновременно люблю и ненавижу их. Интересный коктейль — его не передать ни словами, ни красками. Что те, что другие при смешивании превращаются в мутное пятно с редкими вкраплениями чего-то светлого или тёмного. Но с годами всё мешается сильнее, и эти вкрапления исчезают в грязи.              Приходится встать и вернуться в комнату — замечаю на часах ползущую минутную стрелку. Как бы тяжело ни было на душе, уходить в себя надолго, чтобы потом умереть от рук Лерки, не хочется. Мы договорились встретиться у метро, до которого топать минут двадцать. Открываю шкаф и теряюсь.              Во мне живёт несколько личностей. Вполне себе мирно, не мешая друг другу. Но стоит осмотреть свой вроде бы скромный, но до ужаса разношёрстный гардероб, как я зависаю. Тут и рубашки в клетку, и уютные свитера тёмных цветов, и потёртые футболки с выцветшими принтами, и рваные джинсы — на одной вешалке с прямыми классическими брюками.              Сегодня почему-то хочется бунтовать. Да и Лерка не обидится, если я опоздаю из-за попыток быть похожим на неё.              Выбор штанов занимает долю секунды — я сразу вытаскиваю из глубин шкафа свои любимые джинсы, которые надеваю в крайне редких случаях. Обычная джинса, из которой снизу, прямо из штанин, торчит несколько булавок. Почти вся ткань исписана перманентным маркером: кривая обезьянка от моего школьного друга — он переехал со мной в один город, но в разные вселенные, — знак мира от Лерки, моя собственная роспись. Её я решил когда-то оставить хотя бы на коленке, если уж не суждено оставить в углу полотна.              Над верхом думаю дольше. Почти хватаю новогодний подарок Лерки — клетчатую рубашку с чёрными заплатками на груди, — но в последний момент решаю сохранить баланс. Надеваю обычную чёрную кофту, а поверх неё — широкую футболку с портретом Дэвида Боуи.              Кажется, я всё равно перестарался.       Но даже этого мне мало.              Будь моя воля, стащил бы косметику тёти и сделал себе смоки — вроде так эта пародия на панд называется у девочек. Но вряд ли Женя поверит, что я упал лицом в уголь по пути на тусовку, а выяснять его отношение к макияжу на парнях не хочу. С виду он добрый, но руки у него крепкие. Я всё же немного ознакомился с «Универом» — посмотрел вчера с Аней пару серий. Не хочу стать его Германом.              Хватаю сумку, в которую заранее сложил всё необходимое, и выныриваю в коридор. Анька уже стоит у стены — в глазах обида пополам с радостью. На вечеринку она не попадёт, зато мой компьютер в её власти до ночи. Изрисует все стены подругам в ВК и испортит мне историю браузера своими Ранетками.              — Стильно выглядишь, — милым голосом тянет она, покачиваясь вперёд-назад. — Хорошо вам сегодня потусить.              — Да иди ты уже, компьютер весь твой.              Аня тут же скрывается в моей комнате, и я впервые за день искренне улыбаюсь. Правда, ненадолго — встаю перед зеркалом, из которого на меня смотрит что-то среднее между мной и Петей.              Да почему меня это так волнует?       Почему так грустно от мысли, что он может больше не появиться на пороге магазина?              В груди ноет, и я встряхиваюсь. Кудряшки разлетаются в подобие хаоса — теперь он и в голове, и на ней. Нет, сегодня я сам не свой. Даже куртку обычную надевать не хочу. Без угрызений совести лезу в шкаф и выуживаю оттуда кожанку бывшего мужа тёти Раи. Она то ли из любви ко мне, то ли из ненависти к нему отдала мне её на прошлый день рождения со словами «делай что хочешь». Лерка тут же откопала где-то белую краску, и мы оставили на потёртой коже надпись, которая пришла мне в голову. Сейчас на неё больно смотреть, но она, к счастью, на спине — мне не придётся её читать.              FOLLOW YOUR HEART              Не получалось у меня следовать за искусством, а теперь и сердце подводит. То бьётся бешено, норовя выпрыгнуть из груди и найти хозяина получше, то болит, ноет, тянет. Мысль мелькает в голове, и я срываюсь с места.              Аня подпрыгивает на месте, когда я влетаю в комнату. Ничего не говорит — только смотрит испуганными глазами и держится за сердце. Решаю тоже ничего не объяснять. Прохожу к полке над кроватью, вытаскиваю оттуда ранее пустой диск, на котором теперь красуется несколько песен. Дорвался до музыки — накачал всего подряд, ориентируясь по группам и названиям. Половину так и не послушал, но сейчас как раз успею.              В том же молчании покидаю комнату, обуваюсь, хватаю шарф потеплее и выхожу в подъезд. На ходу вставляю в Вадика нужный диск, а в уши — наушники. Первые несколько песен не похожи на то, что я ищу. Включается следующая — и я слышу стук сердца, а потом мрачно тянущуюся виолончель. Слишком уж грустная мелодия для песни с названием «Сердце», даже от такой группы, как «Fleur».              С первых строк замираю.       Мой палец — над кнопкой, я сам — посреди улицы.              Как же ты мне надоел, мучительный орган       Слабый, вечно больной, кровоточащий       Я не могу уснуть ни днём, ни ночью       Ты изнутри долбишь тонкую оболочку              А что я ожидал от «Fleur»? Даже в песне про котов текст был совсем не про любовь к животным. И всё равно стая мурашек пробегает по рукам. Ноги не двигаются — боюсь пропустить хоть строчку, если пойду дальше.              Если бы ты прорвалось наружу       Разрушив рёбра и кожу       Это был бы хороший конец всему              Стараюсь видеть в этих словах что-то хорошее для себя. Моё сердце меня хоть и подводит, но до таких мыслей я пока не дошёл. Пока что. Оно ведь правда пытается вырваться и вечно болит в последнее время.              Кажется, я примешал собственную боль к той, что плескалась внутри Пети, — и утонул. Правило сообщающихся сосудов. Но мне почему-то не больнее от мысли, что я могу стать таким же погасшим. Наверное, с этим я уже смирился. Больнее мне от того, что я не могу разжечь в нём то, что ещё не до конца погасло во мне. Жаль, что это всего лишь метафоры. Я бы и правда отдал ему последний тлеющий уголёк, чтобы он попытался.              Пожалуйста, не умирай       Или мне придётся тоже              Земфира издевается надо мной в наушниках, а меня окончательно прибивает к асфальту. Люди проходят мимо, кто-то смотрит с интересом, а во мне что-то перестраивается — медленно и мучительно.              Пожалуйста, только живи       Ты же видишь: я живу тобою       Моей огромной любви       Хватит нам двоим с головою              Нет, моя дорогая, тут ты уже не права. Я уж точно не живу им и не обладаю «огромной любовью». Всего три раза виделись — рано для таких заявлений. И тут же спотыкаюсь о собственную формулировку. А когда будет не рано? И почему я вообще предполагаю, что этот момент настанет? И почему первым аргументом против оказывается то, что Петя больше не придёт, а не то, что это просто невозможно?              Ноздри раздуваются от непонятного волнения, в нос ударяет запах мокрой листвы. И как бы я его ни любил, сейчас он меня не спасает. С тихим отчаянием жму на кнопку — песня сменяется. Опять «Fleur», я уже различаю их почти по первым нотам. Тоскливый синтезатор, знакомый голос. Слова не врезаются в голову, и я почти выдыхаю, как вдруг припев падает мне на грудь, сдавливая лёгкие.              Пожалуйста не сгорай,       Ведь кто-то же должен гореть              Зачем я начал заполнять эту болванку в таком состоянии?       Знал же, что не стоит ждать от этих исполнителей ничего весёлого.              Шагни обратно за край,       Тебе рано ещё сгорать              Эти слова должны бить меня тем, что я на этом краю уже который год.       Но перед глазами опять не я.              Пожалуйста не сгорай,       Спаси, все что можно спасти…       Прости, все что можно простить…       И иди, пока можешь идти…              Кажется, я всё больше начинаю понимать первую песню.              Но не могу перестать вслушиваться. Слова врезаются под рёбра, вкручиваются старательно, с каким-то усердием — чтобы я самостоятельно их оттуда уже никогда не вытащил. Песня внезапно меняется: виолончель звучит уже не как инструмент, а как истерический крик. Текст всё больше перебивается музыкой, темп становится неровным, скомканным, и я проваливаюсь в непонятную панику.              Чуть ли не вскрикиваю, когда вижу перед собой Леру. Клянусь, её тут только что не было. Но она стоит прямо у меня перед носом и с явным любопытством вглядывается в моё лицо. Кроме её глаз я не вижу ничего — всё плывёт, дыхание рваное, будто я бежал. Вынимаю наушники с предельной аккуратностью, выключаю музыку. Не сразу получается нащупать нужную кнопку, но я не хочу отрываться от глаз Леры. Это карее тепло держит меня на плаву — а я ведь только что чуть не утонул.              — Вень? — в её голосе столько беспокойства, что мне становится ещё страшнее. — Всё хорошо? Ты бледный как смерть.              — Я сошёл с ума, — выдаю раньше, чем придумываю ответ получше. Хотя этот ответ — самый честный. — Лер, это всё так странно. Я… Это…              — Ты опять на столбе красивый узор увидел и завис? — Лера привстаёт на носочки, щурится, пытается прочитать что-то в моём взгляде. — Чего стряслось-то?              — У меня в голове этот парень, и я вообще его выкинуть не могу. Почему?              Лера отшатывается от меня с глазами по пять копеек. Осматривает с ног до головы, медленно наклоняет голову.              — А кто для тебя этот парень вообще? — хмурит брови, опять подходит почти вплотную. — Что ты о нём знаешь?              — Почти ничего…              — Ну вот и всё, — она улыбается, теперь хмурюсь я. — Вень, ты ж дурилка. Я тебе тоже сначала казалась такой загадочной, неземной, — Лерка обходит меня по кругу, и я чувствую себя мышью под взглядом ястреба. — С чем ты меня там сравнивал? У меня голова такое не выдаст, но я помню, как меня на ржач прорвало.              — Помню, что сказал тебе, что ты напоминаешь тепло от тётиного фена, — смущённо бормочу я. — Созвездие на щеке, румянец такой редкий, будто мутация на зелёном яблоке, на котором вдруг проступило красное пятно…              — Всё, хватит, — Лерка пытается сдержать улыбку, отчего лицо кривится в нелепой гримасе. — Ты бы пообщался с ним где-то вне приюта. Узнал бы, что он чавкает, сморкается, — она приподнимается к моему уху и добавляет шёпотом: — Он даже ходит в туалет, Вень.              Тут уже меня срывает на смех. Лерка победно улыбается, отходит и кружится вокруг своей оси, задрав голову к небу. Пугает голубей, которые, видимо, облепили меня, пока я тут пародировал памятник. Доходит наконец: до метро ещё минут десять.              — А ты чего тут делаешь?              — Так я подумала, что ты снова на чём-то залип, вот и пошла навстречу, — Лера останавливается, перекидывает полосатый шарф через плечо. — Только я делала ставку на очередного голубя или собаку, а не на того парня. Хоть имя его знаешь?              — Петя.              — Да у него даже имя простое, — она ухмыляется, а я начинаю смущаться. — Ставлю полтос, что у него даже пару раз сдох кактус. И он не всегда протирает зеркало от зубной пасты.              — Благодаря тебе я иногда обретаю надежду, что не у меня одного в голове фиг пойми что, — обнимаю её, за что сразу получаю недовольный толчок в грудь. Приходится отойти, пока меня ещё и не пнули. — Ты права. Я просто снова нафантазировал что-то загадочное там, где скорее всего нет ничего особенного.              На душе и правда становится легче. В полную силу ощущаю запах мокрой листвы — делаю глубокий вдох, распрямляя плечи.              — Не знала бы тебя, подумала бы, что ты влюбился, — Лера фыркает, разворачивается в сторону метро и начинает маршировать. — Но ты просто кукуля.              Я закашливаюсь, подавившись воздухом, который только что так жадно глотал. Душа, едва успевшая скинуть с себя груз, тут же тянется к нему обратно — медленно, кошачьей лапой. Цепляет когтем, задевая прямо за сердце.              — Веня? — Лера оборачивается. Успела отойти, но остановилась, услышав мой хриплый кашель. — Я пошутила, расслабься ты.              Киваю несколько раз, разгибаюсь, поправляю шарф.       И всё же я точно сошёл с ума.       

***

             Группа «t.A.T.u.» подтверждает мои мысли, едва перед нами с Леркой распахивается дверь в квартиру. Уж не знаю, кто из двух солисток поёт про то, что сошла с ума, но я её понимаю. Женя стоит на пороге с красными щеками и восторгом в глазах, тяжело дышит, улыбается во все тридцать два… а нет, точно не тридцать два — даже отсюда вижу, что одного зуба не хватает.              — Здарова! — он хватает меня за плечо и впечатывает себе в грудь. — Я так рад, что ты пришёл, братан! — меня отшвыривают обратно. Взгляд Жени тут же цепляется за Леру. — Ещё и с девушкой! Фига вы моднявые, типа стиль общий, да? Крутая тема. Вы прям стилёвые.              — Господи…              В этом слове слышу всю боль Леры, которая только что в полной мере осознала, куда попала. Я-то знаю, что её бурчание — максимум на полчаса. До первой хорошей песни, интересного собеседника или капли алкоголя. А вот Женя этого не знает, поэтому детский восторг сползает с его лица медленно, с черепашьей скоростью.              — Мы тоже рады сюда прийти! — кричу я, пугая их обоих. Если на одном из этажей сидел кот — теперь у него как минимум на одну жизнь меньше. — Спасибо, что позвал, мы так давно не веселились. Сейчас оторвёмся!              — Вот это тебя попёрло, дружище, — Женя начинает кивать, постепенно набирая скорость. — Это круто, нам такое тут и надобно! И это, — он наклоняется ближе, понижая голос, — от меня не воняет?              — Господи.              Не знал, что Лера настолько верующая — из крестов у неё только серьги и рисунки на футболках.              — Не воняет, — быстро отвечаю я, пока Женя не скинул Леру вниз с лестницы. — Пойдём внутрь?              — Ага, давайте, заползайте, — он проходит в коридор, освобождая нам путь. — Вы тут шмотки покидайте как-нибудь, лады? А то у нас чё-то такой аншлаг, что ни пройти, ни пёрнуть.              Женя куда-то исчезает — кажется, в сторону кухни, откуда доносится взрыв хохота и звон посуды.              — Господи! — уже громче выдаёт Лера ему в спину, и я не сдерживаюсь. Поворачиваюсь к ней с недовольством на лице. — Что? Бог любит троицу, а я не люблю дураков.              — А…              — Да, — она не даёт мне договорить. — Два года с тобой провела, но у каждого правила есть исключения. Вот ты и стал моим.              Машу на неё рукой, прохожу в коридор. Квартира встречает нас духотой, гулом голосов и запахом юношеского веселья — гремучей смесью табака, алкогольных паров и дешёвых духов. Из комнаты доносится бас — такой, что вибрирует под ногами. От «t.A.T.u.» не осталось и следа.              — Это что, «Крошка моя»? — Лера морщится. — Мы что, в девяностых? Если включат Шуру, я сматываю удочки. Надо срочно напиться.              Мы с Лерой скидываем куртки в общую кучу на каком-то подобии тумбочки. Сверху уже лежит чья-то джинсовка с нашивкой «КиШ» и розовый шарф. Обувь отправляется в кладбище кроссовок и ботинок, иначе эту гору не назвать.              — Думаю, с алкоголем тут проблем нет, — говорю я, случайно пиная пустую бутылку из-под пива. Та катится к стене, и мы оба провожаем её взглядом. — Пей на здоровье.              Я и сам на грани. Ещё чуть-чуть, и приложусь к пиву, а это для меня редкость. У моей семьи на алкоголь строжайшее табу: дед был алкоголиком, и у обеих его дочерей теперь нюх на любые этиловые пары. Если тётя учует от меня что-то такое — пиши пропало.              Проходим в комнату. Там человек десять, может, больше. Кто-то сидит на диване, продавленном до такой степени, что колени оказываются выше головы. Кто-то — прямо на полу, на потускневшем ковре, который явно пережил не одну такую вечеринку. Стол завален бутылками — «Клинское», «Балтика», пара банок «Ягуара» — и пластиковыми стаканчиками.              Лера тут же срывается в направлении импровизированного бара — то есть стола в углу комнаты, где среди пивных бутылок возвышается трёхлитровая банка компота. Нетронутая, что удивительно. Рядом с ней — початая бутылка водки и чей-то стакан с недопитым соком. Лера оценивает обстановку и, кажется, уже прикидывает, что с чем мешать.              — Братан, ты чё пьёшь ваще? — Женя подхватывает меня за локоть и тащит следом за Леркой. — У нас тут на любой вкус и цвет, как говорится.              — Ага, — Лера оборачивается к нам. — Только глотать надо быстрее, чтоб язык не разъело.              — Во-во! — Женя подталкивает меня ближе к ней. — У нас тут все свои, ваще расслабьтесь. Если по музлу пожелания имеются, — он тычет пальцем в сторону стола, на котором стоит компьютер и две огромные колонки, одна из которых перемотана изолентой, — то заказывайте. Вы немного задержались, так что тут уже почти всем пофигу, чё слушать.              Женя отходит, приземляется прямо на ковёр и тут же приобнимает какую-то девушку с красными волосами разной длины. Лера снова изучает ассортимент и берёт бутылку водки — сразу перешла к тяжёлой артиллерии.              Пока она сооружает свою любимую отвёртку, я ещё раз оглядываюсь. Комната тонет в сигаретном дыму — кто-то курит прямо у открытой форточки, стряхивая пепел в банку из-под зелёного горошка. На подоконнике сидит парень в растянутом свитере и что-то вдохновенно рассказывает девушке, которая его явно не слушает, зато очень внимательно изучает свой мобильник — раскладушку с наклейкой-стразиком на крышке.              На стене — плакат с «Кино», приклеенный скотчем прямо поверх обоев. Рядом с ним чья-то кепка висит на гвозде. В углу комнаты стоит старый телевизор с выпуклым экраном, накрытый кружевной салфеткой — бабушкин след, сразу видно. Из колонок начинает орать «Король и Шут», и Лерка оживляется. Опрокидывает в себя содержимое стакана, осматривает комнату.              По внезапному прищуру понимаю — цель найдена. Пытаюсь отследить её взгляд. Он устремлён к девушке возле дивана: одна сторона головы выбрита, в ушах не меньше трёх проколов, футболка и колготки разорваны в нескольких местах. Лера немедленно направляется к дивану, оставляя меня в гордом одиночестве у стола. Знает, что я не пропаду.              Хотя сегодня я — не я.              Всё же заставляю себя влиться в тусовку — брожу по квартире, оценивая компании. В итоге останавливаюсь на трёх парнях, играющих в карты. Мы с папой когда-то частенько резались в дурака, так что за час игры я не получаю ни одного щелбана. Дальше меня заменяет девушка одного из парней, и я возвращаюсь в общий зал. Лерка уже пляшет в центре комнаты с той самой девушкой и каким-то щуплым парнем в клетчатой рубашке под «МакSим». Значит, напилась сегодня особенно быстро, и до меня ей дела скорее всего уже нет.              Приземляюсь на освободившийся диван. Сердце ухает, когда я проваливаюсь чуть ли не до пола. Не думал, что он настолько потрёпан жизнью. Снова не знаю, куда себя деть. Для танцев во мне нет ни смелости, ни алкоголя, для разговора с кем-то — внезапно тоже. Позволяю себе только постукивать ногой и качать головой в такт музыке.              — Чё, как ты? — Женя приземляется рядом, и я проваливаюсь в диван ещё глубже. — Норм всё?              — Нормально, — налепляю на лицо улыбку. — Просто я не самый активный. Не обращай внимания.              — Да всё моё внимание щас на Маринке, — Женя с грустным видом делает глоток из бутылки. Ненадолго он открестился от девушек. — Во, из ванной щас вышла, видел? — он кивает в сторону коридора, и я стараюсь незаметно выследить нужную фигуру. Вроде нахожу, хотя не уверен. — Красотка, скажи? Ещё и маечку эту надела, я ваще балдею.              Цепляюсь за маечку — большая часть присутствующих одета во что-то более тёплое. Вижу девушку в розовом топике, из-под которого выглядывает тёмное кружево белья. Джинсы с низкой посадкой, ремень со стразами. Волосы цвета ржи, похоже, даже натуральные.              — Вот это добро! — Женя коряво обводит ладонями окружность в районе своей груди. Пиво чуть не выливается, он дёргается. Поворачивается ко мне. — Но твоя тоже красотка! Такая, знаешь, необычная. Вы прям круто смотритесь, честно.              — Это просто подруга, — с улыбкой отвечаю я. Лицо Жени вытягивается. — Учимся вместе, но нас вечно все сводят, так что мы привыкли. Мы как брат с сестрой. Если не однояйцевые близнецы.              — Ты так не пугай, ёпт, однояйцевые! — восклицает он, и я смеюсь. Недолго — потому что на лице Жени самый настоящий испуг. — Врагу не пожелаешь. Странно, конечно. Не понимаю, как поц может с девчонкой близко дружить. Вся эта лабуда про дружбу, — он кривится. — Я с одной так расстался, а она к своему другу сразу!              Я просто киваю, поджимая губы. Осматриваю комнату — Женя, кажется, занимается тем же. Кто-то снова включает «КиШ», и Лерка с её новой подругой трясут головами. Полторы шевелюры дрыгаются в такт музыке, и я не сдерживаю улыбку.              — А тебе тут кто приглянулся, кстати? — Женя толкает меня в бок. — Мы спецом так-то баб с мужиками поровну позвать пытались. Как говорит Виталик: каждой твари по паре!              Виталик, конечно, прав, хоть я его и не знаю. Пробегаюсь глазами по дёргающимся телам, но ни за одно не могу зацепиться взглядом. Люди как люди — такие же, как я, и в то же время совершенно другие. Более живые и настоящие в своём опьянении.              В углу, возле стола, переминается с ноги на ногу парень в очках с толстой оправой. Он явно не знает, куда деть руки, и в итоге скрещивает их на груди. Рядом с ним девушка в свитере с оленями. Олени, кажется, вязаные, и один из них слегка распустился на боку. Она что-то говорит парню, наклоняясь к самому уху, но тот только кивает. Кажется, он не слышит ни слова из-за музыки — просто боится, что, если переспросит, она перестанет с ним говорить.              На кресле напротив целуются двое. Вернее, целует в основном парень — высокий, с выбритыми висками и серебряной серьгой в ухе, — а девушка позволяет себя целовать. Красиво и почти не пошло. Линия её шеи, его ладонь на её спине, пальцы, сминающие ткань футболки. Я бы даже нарисовал их — пусть бы у них осталось что-то на память об этом пьяном счастливом вечере.              У окна стоит парень, который явно старше остальных, — может, ему уже под тридцать. Он курит, стряхивая пепел в ту самую банку из-под горошка, и смотрит в одну точку. Его лицо кажется мне знакомым — это лицо человека, который пришёл на вечеринку, но остался где-то в другом месте. Он не танцует, не пьёт, не говорит. Просто стоит и курит, и дым от его сигареты поднимается к потолку, закручиваясь в спирали.       Чем-то он напоминает Петю — этой своей отрешённостью, — и у меня снова сжимается сердце. Отвожу взгляд, чтобы не обжигаться ещё сильнее, и возвращаюсь к целующейся паре.              Но мысли о Пете никуда не уходят.       Даже когда я смотрю на влюблённых.              Чувствую, как по телу разливается жар. Потею с такой скоростью, что впору проситься в книгу рекордов. Бегаю глазами от парня у окна до пары и обратно бессчётное количество раз, а в голове всё громче звучит вопрос о собственной адекватности. Женя встаёт, смешивается с танцующими, а я всё больше утопаю — то ли в диване, то ли в страхе перед собственными мыслями. Отбиваюсь от них всеми силами, стараюсь сконцентрироваться на том, как ощущается ткань дивана под пальцами, на других людях, на музыке…              И последнее убивает меня.       «t.A.T.u.» бьют меня второй раз за день.              Очень трудно скрыть мои страданья       Очень, очень, очень, очень неприличное желанье       Мальчик-гей, мальчик-гей              Нет.       Бред.       Я вообще когда-нибудь влюблялся?       Я никогда не влюблялся — так с чего бы сейчас?       То есть в девушек — в том числе?              Встаю с дивана так резко, что какой-то парень чуть не падает с подлокотника. Оказываюсь у стола за два широких шага, наливаю первое попавшееся в кружку, даже не проверяя её на чистоту. Голая водка продезинфицирует всё. Надеюсь, и мои мысли.              Чуть не роняю кружку, когда водка оказывается во мне. Никогда не пил ничего крепче пива, но перед глазами плывёт так, что и без алкоголя чувствую себя пьяным. Мысли путаются, теряются, бьются о черепную коробку. Песня сменяется, толпа ликует, узнав любимый «Сентябрь», но мне не легче. Горит не только сентябрь, но и я — на этот раз дотла.              Смотрю на Лерку. Мог бы я в неё влюбиться? Цепляюсь за слова Жени, мамы, всех, кто нас когда-либо сватал. Она красивая, харизматичная, добрая. Наливаю ещё водки и выпиваю залпом, почти не морщась. Живот протестует, но сейчас не до него. Когда барахлит мозг на пару с сердцем, остальные органы отходят на второй план.              Подхожу к Лерке — она радостно прыгает рядом, но быстро затихает, потому что я так и стою столбом. Смотрю на неё, наверное, с таким отчаянием, что от улыбки на её лице не остаётся и следа. Она хватает меня за руку и тащит куда-то, а я будто и не перебираю ногами — просто плыву за ней, лечу в этом спёртом воздухе.              Прихожу в себя от холода, ударившего в лицо. Слышу, как Лерка гонит кого-то прочь, но не понимаю — кого и куда. Кажется, к моему личному опьянению примешалось самое настоящее. Двое парней проходят мимо, и Лера вытягивает меня за руку на балкон. Вот он — источник ни капли не отрезвляющего холода. Дверь за нами хлопает, и я приваливаюсь к шершавой, потрескавшейся стене.              — Что с тобой? Ты выпил, да? — глаза Леры снова бегают по мне. Я просто киваю, пытаясь прийти в себя. — Вень, приём, база! Ты чего как пришибленный-то?              — Лер, — я стараюсь сфокусироваться на ней, но вижу всё сквозь мутную пелену. — Давай поцелуемся?              Не вижу её лица, но по тому, как она отшатывается от меня, понимаю, что Лера в шоке. Скатываюсь вниз по стене, цепляя футболкой куски краски. К горлу подкатывает тошнота, сердце колотится так, как никогда прежде.              — Ты много выпил, да? — Лера опускается на корточки, голос уже без тени веселья. — Ты чего?              — Лер, а что, если он мне правда нравится? — закрываю лицо руками, будто это может скрыть мой стыд. — А если я влюбился?              — Да ты его с гулькин хер знаешь! — кричит Лерка, и меня припечатывает к стене ещё сильнее. — Ты же художник, Веня! Просто цепанулся за очередной образ в своей дырявой голове.              — Нет, — глухо отвечаю сквозь пальцы. — Он красивый. Просто красивый, — обычные слова звучат как приговор. — В тот раз пришёл в рубашке, и мне так хотелось нарисовать его плечи, спину… всего его.              За два года настоящей дружбы я успел понять: всё плохо, когда мне стыдно сказать о чём-то даже Лере. И мне стыдно сейчас — даже ей, даже под алкоголем. Но слова выходят сами, потому что иначе я не справлюсь.              — Я столько раз представлял его руки, его тело, — опускаю руки, но глаза не открываю. — Это же уже… ненормально… да?              Лера молчит. За два года я успел понять и другое: если молчит даже она, то всё не просто плохо, а кошмарно. Боюсь открыть глаза, хотя мне отчаянно хочется прочитать её мысли по лицу.              — Вень, притормози, — наконец говорит она тихо. — Ты просто перебрал и нафантазировал. Позвони ему сам, позови погулять. Тогда и поймёшь — нравится он тебе или ты просто сбрендил. Да и опыта у тебя маловато, — Лера вздыхает. — С натуры почти не рисовал, вот и спутал визуальный восторг с влюблённостью.              В её словах есть здравый смысл, за который я едва ли могу ухватиться своими дрожащими совсем не от холода руками. Притормозить и правда стоит — кажется, я впитал излишнюю тревогу с молоком матери, и сейчас она заиграла во мне на полную. Открываю глаза. Передо мной сидит взволнованная Лера.              — Домой, может, пойдёшь?              — Нельзя, — мотаю головой, тут же жалею. Только что собранный в единое целое мир снова ломается на куски. — Тётя убьёт.              — Тогда надо выбить из тебя алкоголь и дурь, — на её лице медленно появляется улыбка, а я инстинктивно пытаюсь вжаться в стену сильнее, хотя это уже невозможно. — Да не буду я тебя бить! Пойдём потанцуем, повеселимся просто.              Она резко встаёт, и я ей даже завидую. Попробую повторить такой же трюк — полечу с балкона. Поэтому приподнимаюсь аккуратно, окончательно сдирая спиной остатки краски со стены. Лерка осматривает меня, коротко кивает и тащит обратно в комнату, не давая опомниться.       

***

      Надо мною тишина, небо полное дождя       Дождь проходит сквозь меня, но боли больше нет              Уж не знаю, кого благодарить: алкоголь, дождь, музыку, Леру или ту девушку, с которой мы обменялись дисками. Она взгрустнула, когда кто-то включил заунывную песню, и я как-то сам к ней потянулся. Получилось её оживить — правда, после моего плейлиста ей, наверное, снова понадобится помощь.              Я свободен, с диким ветром наравне!              А погода и правда прекрасная. Завтра я так точно не скажу, когда проснусь с температурой, но сейчас — прекрасная. Косой дождь бьёт по лицу колючими каплями, ветер тревожит листву под ногами, но меня он успокаивает.              Я свободен наяву, а не во сне!              Даже эти строчки не бьют по больному. Теперь понимаю, почему люди так любят и ненавидят алкоголь. В голове наконец-то пусто. Видимо, поэтому к алкоголю так и привыкают, но до этого я не дойду.              Продолжаю идти по неизвестной мне дороге. Домой путь закрыт — не хочу даже допустить вероятности попасться тёте в таком состоянии. Опьянение вроде начало отпускать, но от неё ничего не скроешь. Вышел я из квартиры Виталика — как выяснилось, он и есть хозяин — ближе к трём ночи. Сколько сейчас, остаётся только гадать. Даже мой кирпич обладает способностью разряжаться, чему я был немало удивлён. Хорошо, что есть Вадик и «Кипелов», песню которого я слушаю по кругу. Хочется верить, что когда-нибудь я тоже стану свободным и забывшим страх человеком.              Лера и правда чудо.              Вытрясла из меня всю дурь — в прямом и переносном смысле. И даже не огрела за ту идиотскую идею, которую я озвучил на балконе. Не хочу повторять её даже в мыслях.              Цепляюсь взглядом за купол мечети, едва покинув парк. Мираж, сказочный дворец, который кто-то по ошибке поставил посреди спального района. Стены — цвета неба в солнечный полдень, хотя сейчас глубокая ночь. Минареты тянутся вверх, пронзая тучи, — тонкие, острые, как заточенные карандаши. Они белые, почти светятся, и на их фоне бирюза куполов кажется ещё глубже, ещё насыщеннее.              Обычно я проходил мимо, когда забредал в эту часть района. Но сейчас у меня, по ощущениям, всё время мира — до восьми утра, пока тётя не соберётся в магазин. «Кипелов» в десятый раз допевает о свободе, и я вынимаю наушники. Вадик отправляется на заслуженный перерыв, а я — прямиком к высокому забору.              Резные ворота пропускают меня, и я оказываюсь на кирпичной дорожке, ведущей к мечети. А вокруг неё — самая обычная парковка. Куча машин. Это вводит меня в ступор. Я столько раз ходил вдоль этого красивого забора с золотыми страницами из Корана, представляя внутри сад, а на деле — рядом с величественным зданием самая обычная парковка с грязными машинами.              Всё как у людей.       За красивым фасадом часто скрывается что-то обычное.              Так и стою на дорожке, хлопая глазами, переводя взгляд с мечети на машины и обратно. Прохожу дальше — и замираю. Слышу лай. По спине бегут мурашки, ноги становятся невероятно тяжёлыми. За мной, судя по звуку, не меньше пяти собак — их звонкий лай сливается в один, громкий и пугающий.              Сразу вспоминаю, как дед рассказывал о том, что собаки не любят пьяных людей и чувствуют их страх. Во мне сейчас достаточно и алкоголя, и страха. Сердце колотится. Лай всё ближе, громче, с нотками рычания. Интересно, могут ли меня загрызть насмерть? Их же тут, наверное, кормят — рынок рядом.              Когда я уже почти составил мысленное завещание — список выходит до обидного скудным, и всё уходит Лере, — лай обрывает грозный голос.              — А ну тихо!              И собаки слушаются. Лай обрывается почти мгновенно. Я слышу только скрежет когтей по камню, но так и не могу двинуться с места — паника пригвоздила к земле.              — Если вы пьяны, покиньте территорию, — голос теперь обращён ко мне. — Машину вам в таком состоянии точно водить не стоит.              Теперь, когда голос звучит ровно, я понимаю: он мне знаком. Резко поворачиваюсь — мир снова плывёт перед глазами, и приходится придержать голову ладонью. Так и стою, вглядываясь в фигуру за стволом дерева. Возле парня крутятся три крупные собаки, радостно виляя хвостами. Глядя на них, становится даже смешно — только что ведь хотели меня загрызть.              — Веня?              Петя узнаёт меня раньше, чем я до конца прихожу в себя. Медленно идёт ко мне, под ногами шуршит листва, а я пытаюсь разглядеть его, чуть ли не рукой смахивая пелену с глаз. Он совсем не похож на того парня, что заходил к нам в магазин: от прежней аккуратности не осталось и следа. Сейчас на нём телогрейка и спортивные штаны, растянутые на коленях.              — Ты чего тут делаешь в такое время? — он останавливается прямо передо мной. Замечаю щетину на лице. — Ещё и пьяный.              — Я даже издалека пьяным выгляжу, да? — выдыхаю я и тут же зажимаю рот рукой. Не хватало ещё надышать на него тем коктейлем, что я в себя залил.              — Нет, просто эти собаки так реагируют только на пьяных людей, — он осматривает меня так внимательно, с беспокойством, что мне становится стыдно. — Я думал ты живёшь ближе к магазину. Идёшь с вечеринки, наверное, да?              — Домой нельзя до утра, так что я гуляю.              — Почему нельзя? — одна из собак снова подаёт голос, но Петя смеряет её одним взглядом, и та замолкает. — Пойдём, хоть отогреешься, а то мы оба тут до нитки промокнем. Дождь я, конечно, люблю, но не настолько, чтобы болеть.              Он продолжает смотреть на меня — кажется, не до конца понимает, насколько я способен сейчас воспринимать русскую речь. Видимо, решает, что не в лучшем состоянии: кидает ещё один грозный взгляд на стаю, берёт меня за руку и тащит за собой. Я настолько потерян, что даже не реагирую. Какая-то часть мозга бьёт тревогу, но доносится она до меня словно через толстый слой ваты.              Петя отпускает мою руку, только когда мы подходим к небольшой сторожевой будке, притулившейся у самого края территории. Выглядит она так, будто её собрали из того, что нашлось поблизости: серые бетонные блоки, шифер на крыше, небольшое окно, из которого сочится тусклый жёлтый свет.              Аккуратно захожу внутрь, особо не оглядываясь. Цепляю взглядом ободранное кресло и опускаюсь в него, сразу зарываясь пальцами в мокрые волосы. До меня с опозданием доходит, где я сижу, в каком состоянии, кто именно опускается на стул напротив. Я сам сказал той понурой девушке на вечеринке, что не стоит грустить из-за расставания с парнем — своё всегда тебя находит. Но не думал, что это правда работает. И уж точно не ожидал, что сработает вот так.              Хотя нагло полагать, что Петя — это что-то «своё».       В любом случае забавное совпадение.              — Ты из дома сбежал?              — Нет, — поднимаю голову, руки падают на колени. — Просто тётя не переносит запах алкоголя. Узнает, что я пил, и меня либо убьют, либо отправят к родителям на перевоспитание, — с губ срывается смешок. — Даже не знаю, что хуже.              — Говоришь вполне внятно, — заключает Петя. — Значит, не так уж много выпил, — он опирается на стол, подпирает щёку рукой. — Почему ты вообще живёшь с тётей? Где родители?              — Переехал на учёбу, — стараюсь не смотреть на него. Во мне будто не осталось сил ни на эмоции, ни на тяготящие мысли, но рисковать не хочу. — Старший сын тёти в Питере, комната пустая, она позвала к себе.              — Понятно.              И это «понятно» почему-то злит. Я привык, что люди рассказывают о себе в ответ. Вроде это называется диалог. Мы с Петей разговаривали до этого, но по ощущениям — ни одного нормального человеческого диалога у нас так и не случилось. За нас говорили его боль и моя страсть к рисованию. Это по-своему хорошо, но недостаточно.              — Ты работаешь сторожем?              — И немного библиотекарем, — рискую, перевожу на него взгляд. Синяки под глазами при этом освещении кажутся ещё глубже. — Но тут мне нравится больше, если честно.              — Понятно.              Я не знаю, что ещё спрашивать. Первый вопрос был лёгким — он и не требовал ответа, я и так вижу, что Петя работает на этой парковке. Мозг сейчас на последнем издыхании, вытягивает остатки сил. Не привык не спать всю ночь — веки наливаются тяжестью, глаза закрываются против моей воли.              — Тётя, получается, не такая, как твои родители?              — А? — я моргаю несколько раз, отгоняя подкрадывающийся сон. Вопрос доходит с опозданием. — Она не особо посвящена в эту тему. Но я всё равно стараюсь не показывать ей, что рисую. Хотя она уже рассказала маме, — вздыхаю, наверное, слишком тяжко, но сейчас плевать. — Получил сегодня очередную порцию говна.              Слышу смешок, сам чуть улыбаюсь. Кажется, я пытался казаться лучше раньше, сам того не замечая, хоть и сыпал нелепостями. А сейчас мне не хочется ничего из себя лепить. Я и так чувствую себя бесформенным куском глины — так зачем притворяться, что у меня есть форма?              — Знаешь, а я ведь когда-то даже завидовал тем, у кого проблемы с родителями, — говорит Петя. Я хмурюсь, и он снова улыбается: видимо, выгляжу я сейчас очень смешно. — У меня родителей нет. Так что я избежал проблем с ними. Радикально и против своей воли, но зато не знаком с тем, о чём наслушался в школе и от тебя.              — А как это? — подаюсь вперёд. — Где они?              — Кто ж их знает-то?              Петя отводит взгляд, и я даже не знаю, стоит ли спрашивать дальше. Не самая приятная тема для нас обоих, судя по всему. По телу пробегает дрожь — почему-то именно в тепле я замечаю, насколько сильно промёрз и промок. Обнимаю себя руками, капли с волос так и падают на плечи, на колени.              — Вот я дурак.              Петя встаёт, стягивает с себя куртку, и она тут же оказывается у меня на плечах. Я на секунду замираю, потом смущённо киваю — но он уже отвернулся и не замечает. Нагибается к маленькому обогревателю, подносит его ближе ко мне.              — Ты же не из-за разговора с семьёй напился? — он так и стоит рядом, и я цепляюсь взглядом за его обувь. Какие-то потёртые кирзовые ботинки. — Просто вид у тебя помятый. Будто ты не веселился, а грустил весь вечер, заливая тоску алкоголем.              — Нет, просто приятель позвал, — качаю головой, мокрая прядь шлёпается на лицо, от чего я морщусь. Обе руки заняты тем, что я себя обнимаю, так что разрешаю висеть ей дальше. — Я вообще не пью обычно, но сегодня захотелось.              — Таким людям, как мы, пить крайне опасно, — Петя садится обратно на стул, закидывает ногу на ногу. — Я сам никогда не пил, но знал одного… Что он только не вытворял под градусом, — он усмехается, качает головой. — А потом ещё и думал о всякой чепухе, делая из мухи слона.              — Как мы? — голова сама наклоняется к плечу, сил держать её прямо нет. — А какие мы?              — Со странностями.              Лаконично, но с этим утверждением не поспоришь. Дождь стучит по шиферу, и этот звук убаюкивает. Я уже не сдерживаю зевок, устраиваюсь поудобнее в кресле. Из полудрёмы меня снова вытаскивает голос Пети.       — Кажется, ты больше не захочешь меня рисовать.              Открываю один глаз, и Петя снова тихо смеётся. Всё-таки сегодня я успел подработать шутом — веселю его одним своим видом. Вкладываю в этот одиночный взгляд вопрос, который крутится в голове. Открывать следом за глазом рот мне сейчас категорически не хочется.              — Меня даже немного пугает, каким ты меня видишь, — Петя проводит ладонью по лицу, выдыхает. — А я вот — обычный сторож. Небритый мужик, который хочет спать.              Я открываю второй глаз. Осматриваю его — хотя весь его сегодняшний образ уже успел впитаться в меня. Даже нисколько не смущаюсь его ответного интереса, пока он рассматривает меня так же внимательно.              Петя и правда обычный парень. Из тех, кто мог погубить пару кактусов и забрызгать зеркало зубной пастой. Раньше он напоминал мне ночь, потом — шуганного кота. А теперь я сам как кот: спасли от стаи собак, пригрели у батареи, уложили в кресло.              Точно, собаки.              — Эти собаки тут живут?              — Днём чаще всего на рынке, ночью — здесь, — взгляд Пети поднимается к моему лицу. Кажется, до этого он рассматривал мои руки, и от этого осознания сон слегка отступает. — У нас с ними особые отношения. Кажется, они считают меня вожаком. Двоих я выходил сам, люди не только над котами издеваются.              Я киваю и снова зеваю. Петя поджимает губы, пряча очередную улыбку.              — Можешь поспать тут до утра, а потом пойдёшь домой. У меня смена до восьми, разбужу.              И снова я вижу в нём того, кого нарисовал бы только тёплыми тонами. Но сейчас внутри нет прежнего трепета, как в наши встречи в приюте. Мне просто уютно. Хорошо. Спокойно. Будто на сердце улёгся кот и замурчал, не выпуская когтей. Мои познания о влюблённости оставляют желать лучшего, но по рассказам знакомых — смотреть на того, кто тебе нравится, без шквала эмоций внутри невозможно.              И всё же я ошибся.       Ни в кого я не влюбился.