Дефицит тепла

      Просыпаюсь от лёгких толчков в плечо. В голове гудит, в глазах песок, горло пересохшее. Спать, как выразилась Лерка, с гулькин хер мне не нравится. Странно, что тело не ломит после ночи в кресле. Передо мной стоит Петя — вглядывается в моё лицо, бегает по нему глазами. Я же щурюсь от солнца, что пробивается сквозь мутное окно сторожки, и пытаюсь вспомнить, что вчера ему наговорил. Вроде бы ничего лишнего. Даже странно.              — Как себя чувствуешь?              — Нормально.              Мой голос со мной категорически не согласен — так хрипло я не звучал даже после той простуды, когда тётя грозилась вызвать скорую. Трогаю лоб, пытаюсь определить температуру, но у меня никогда не получалось. Какая-то тайная магия, подвластная лишь родителям. Видимо, на моём лице отображается вся тяжесть моего положения — Петя сам кладёт ладонь мне на лоб, когда я убираю свою.              — Нет температуры, — заключает он и убирает руку, а я замираю. Мне кажется, стоит её перемерить после этого. — Но выглядишь так себе. Три часа всего спал.              — Прогуляюсь.              Я бы продолжил мысль, но физически не могу. Петя отходит, наливает воду из чайника в стальную кружку и протягивает мне. Киваю в знак благодарности, делаю пару глотков — и сразу оживаю. Дар божий, не иначе. С жадностью осушаю всю кружку, а Петя наблюдает за мной с лёгкой улыбкой. Подозрительно много улыбается. Или я всё же напридумывал себе слишком таинственного, мрачного человека, а он им ни капли не является.              — Спасибо большое, — наконец выдаю я почти нормальным голосом. — Что дал поспать немного и вообще. Сейчас прогуляюсь, проветрюсь и вернусь домой.              Петя хмурится. Лицо его становится серьёзным, и я на секунду пугаюсь — опять что-то не то сказал? Но он просто отходит, садится на стул, трёт глаза, а я рассматриваю его со всей жадностью, на какую способен после трёх часов сна. Утреннее солнце заливает сторожку — скромно, почти робко, — и даже эта облезлая будка вдруг становится уютной. У Пети на голове творческий беспорядок: волосы топорщатся в разные стороны.              — Тебе бы умыться, а то и в душ сбегать, — говорит он, не глядя на меня, подпирая подбородок рукой. — Да и позавтракать нормально, чтобы до конца в себя прийти. Иначе тётя тебя не отпустит. Можем пойти ко мне, а потом ты уже домой.              Открываю рот, чтобы сказать, что тётя, наверное, уже не дома, так что опасность мне не грозит. Он же вряд ли помнит часы работы магазина — вывеска давно облупилась. Если я промолчу, совру ли я? Технически — да. Но мне слишком интересно увидеть, как он живёт, и я боюсь, что другой такой возможности не представится. Не напиваться же мне снова и не бросаться под собак, чтобы он меня опять спасал.              — Да, определённо стоит так сделать, — со смешком слетает с губ Пети, и я понимаю, что опять молчал слишком долго. — Дождёмся второго сторожа и пойдём ко мне. Тут недалеко.              Киваю вместо ответа. Даже не пришлось ничего говорить — осталось только спрятать эту дурацкую улыбку, которая упорно лезет на лицо. Не хочу, чтобы Петя понял, как я рад его предложению. Передумает ещё, когда поймёт, что я в состоянии испытывать положительные эмоции, а не умираю от недосыпа и похмелья.       

***

      В моём сердце внезапно поселился маленький ребёнок — иначе не могу объяснить то состояние, что накрывает меня по пути к дому Пети. Мы идём через пустой парк, и мне хочется прыгать по лужам. Я был здесь в детстве, когда мы с мамой приезжали в гости к тёте, и это были лучшие дни моей жизни — так мне тогда казалось. Сейчас немного больно понимать, что, кажется, тогда я был прав. Потом к нам стала присоединяться маленькая Аня, и пока мы с её братом носились вокруг деревьев, она ловила бабочек и плакала, когда тётя отказывалась покупать ей сладкую вату. Я так чётко вижу всё это сейчас, что не могу перестать улыбаться, хотя голова всё ещё тяжёлая после прошлой ночи.              Теперь у меня перед глазами и Петя. Вместо телогрейки на нём пальто, на ногах ботинки. Идёт, курит, смотрит себе под ноги, хотя вокруг столько осенних красок — цепляют взгляд против воли. Хочется подойти, встряхнуть его, заставить поднять голову и увидеть всю эту красоту середины осени, но едва ли я имею на это право. Да и человек, наверное, устал после ночной смены, а тут ещё я свалился как снег на голову.              Взгляд привлекает багряный лист у самого бордюра — и уже через пару мгновений он оказывается у меня в руках. Кленовый. Почти идеальный, только один край надорван. Подношу его к небу, и солнце просачивается сквозь тонкую пленку, высвечивая каждую жилку. Они расходятся от черенка, как трещины на старом фарфоре. Сам лист по краям густо-красный, почти бордовый, а ближе к центру — оранжевый, с жёлтыми подпалинами, будто осень подожгла его с уголков, но до середины огонь ещё не добрался.              Вот бы уметь так же — гореть, не сгорая.              Когда мы покидаем парк, в моих руках уже почти букет — не смог устоять и подобрал каждый красивый лист. Собака, которую милая бабуля выгуливает на лужайке, конечно, вселила в меня небольшие опасения насчёт чистоты этой листвы, но ничего страшного — мама приучила меня мыть руки. На переходе Петя впервые поворачивается ко мне, и я вижу, как его уставшее лицо распрямляется при виде пародии на гербарий у меня в руках.              — Я выкину у дома, — вылетает раньше, чем я успеваю подумать. Петя хмурится, смотрит мне прямо в глаза с какой-то отеческой строгостью, и я теряюсь окончательно — лицо, кажется, сливается с листьями по цвету. — Я понимаю, что они грязные, не потащу к тебе. Просто собрал зачем-то.              Вижу, как он хочет что-то сказать. Но его прерывает пара, которая проталкивается мимо нас в сторону дороги — загорелся зелёный. Я иду за ними, а в груди — что-то среднее между смущением и болью, которая снова разводами ложится поверх рёбер. Будто с каждым годом вдали от родителей я понимаю что-то, что раньше пряталось от меня за ширмой из любви к ним.              — Зачем выкидывать? — Петя догоняет меня, и я невольно замедляю шаг. — Можно оставить в вазе или вложить пару листьев в книги, чтобы подсохли. Хотя, — он окидывает взглядом моё подобие букета, — я вижу их скорее в банке из-под тушёнки. В этом будет свой шарм.              Не успеваю улыбнуться от того, что он сказал, как представил эти листья в неказистой жестянке, как снова становится тоскливо.              — В детстве у бабушки возле дома был целый сквер, — отвожу взгляд, перебираю листья пальцами. — Там ещё рябина росла и каштаны. Я тащил всё домой и каждый раз слушал, что это веник. А потом коронная шутка отца — что у них и так есть два Веника дома, — смешок срывается с губ. — Один из них я, а второй под раковиной на кухне.              Петя вздыхает и снова обгоняет меня. Мне остаётся только смотреть ему в спину и гадать, о чём он думает. Что-то подобное я испытывал, когда начинал сближаться с Лерой, — тихая грусть пополам с такой же тихой радостью. Меня слушали. Но говорить о том, что болит, оказалось не так приятно. Я тогда ещё не знал, что болит так сильно. А сейчас чувства острее, и в груди порой — трепет, будто мнение Пети мне куда важнее. Хочется стыдить себя за это, хоть мысли и честные. Ведь ближе Леры у меня никого нет.              Когда мы подходим к одной из хрущёвок, Петя прикладывает ключ к домофону и оборачивается, придерживая дверь. Во взгляде та же строгость — такая, что я огибаю мусорку с опаской. Чувствую: если выкину листья, он достанет мой веник из бака и огреет меня им по спине.              Подъезд не успевает встретить меня привычной сыростью, как Петя останавливается у первой же двери справа от лестницы. Первый этаж. Мне всегда было интересно, каково это — жить на первом. Я бы, наверное, заклеил окна, чтобы чувствовать себя уютнее, а потом содрал бы всё, чтобы посмотреть, какие сегодня облака и как одеты люди.              — Коридор небольшой, так что дай я пройду, чтобы ты потом спокойно разулся.              Петя заходит в тёмную прихожую, а я пытаюсь рассмотреть всё, что открывается взгляду. Почему-то в голову сразу лезет мысль: Лис очень гармонично смотрелся бы на этом бордовом коврике. Встречал бы Петю с работы — скорее всего только для того, чтобы его покормили и погладили пару минут, но всё же. Интересно, почему он так боится завести кота? Лису здесь было бы всяко лучше, чем в приюте. Особенно учитывая, что с другими котами он так и не подружился.              Петя отходит к стене, пропуская меня. Я захожу, переступаю через его ботинки, опускаю листья на полку рядом с ключами и тянусь к замку. Тот не поддаётся ни рукам, ни логике. Я уже готов начать материться под нос, но сдерживаюсь. А потом вздрагиваю — чувствую дыхание Пети на затылке. И его руку, которая убирает мою с замка. Если он не хочет стать обладателем памятника прямо в коридоре, ему стоило бы предупреждать о такой близости.              Да какая близость?       Почему меня обжигает?              — Заедает постоянно, — поясняет он, отстраняясь. Я так и смотрю на щеколду, не в силах повернуться. — Разувайся, иди на кухню, я пока чайник поставлю, — половица скрипит, и уже из кухни доносится: — Я не принимаю обычно гостей, так что у меня беспорядок. Извини.              Мне и так не было дела до его беспорядка, а теперь — тем более. Отмираю, бесшумно стягиваю куртку и ботинки, чуть ли не на цыпочках крадусь на кухню. Петя стоит у конфорки с чайником, спиной ко мне. Зажигает вторую, поднимает пачку с шершавого подоконника, достаёт сигарету и прикуривает прямо от огня. Небрежно и в то же время для меня абсолютно непривычно. Я снова застываю монументом.              Заставляю себя отлипнуть от него взглядом, пока он не обернулся, и я не начал нести очередной бред. Кухня маленькая, многим она покажется неуютной: тут и там посуда, консервные банки, на плите жирные следы. Но мне здесь нравится. Осматриваю каждую деталь под шум закипающего чайника — и тут закипаю уже я сам.              На холодильнике висит мой косой Ветеран.       Прикреплён к нему каким-то нелепым магнитом.              Мне хочется сорвать рисунок, развернуться и уйти. Спрятаться. У меня в голове ни одной причины, по которой кто-то мог бы повесить этот не самый удачный набросок — на клочке бумаги, с криво оторванными краями — в сердце квартиры. А кухня — сердце, так всегда говорила бабушка, а за ней и мама. Говорила, что невесту надо оценивать по чистоте кухни. Но какое мне дело до чистоты, если среди всей этой пыли и грязной посуды висит мой рисунок?              Да и Петя уж точно не невеста.       Хотя моему сердцу, кажется, плевать.              — Ты сам написал ту фразу на куртке? — Петя поворачивается ко мне, и я вжимаюсь в косяк. Его брови ползут вверх. — Ты чего? Таракана увидел?              — Сам.              Внутри меня — маленький триумф: я смог ответить нормально хотя бы на первый вопрос. На остальные уже не смогу — мешает то ли паника, то ли непонятная эйфория. Первая начинает выигрывать, когда взгляд Пети смещается с меня на холодильник, и он тихо смеётся.              — Решил повесить, — говорит он, выкидывая окурок в банку. Подхватывает чайник, который уже начал свистеть. — Генерал… Ветеран, точно. Не запомнил всех имён, но ты хорошо объяснил его кличку, так что запомнил, — Петя снова поворачивается ко мне, и мне так хочется его обнять, что руки чешутся. Но пока позволяю себе сжимать лишь дверной косяк. — Чай или кофе пьёшь? Только молока у меня нет, я без него обычно.              — Чай.              Отдельное спасибо ему за вопросы, на которые можно ответить одним словом. Я ещё не отошёл от рисунка на холодильнике. Наверное, он повесил его, потому что понимает, как это важно для меня, — после всего, что я рассказал. Эта мысль немного отрезвляет, и я чувствую в себе силы хотя бы стоять на своих двоих.              — Ванную найдёшь, тут трудно заблудиться, — Петя снова отворачивается, открывает скрипучий шкаф возле плиты. — Умойся, можешь и в душ сходить, там есть полотенца. Смотри по состоянию. Я пока придумаю, что нам поесть.              Киваю ему в спину и отправляюсь на поиски. Петя прав: квартира такая маленькая, что заблудиться тут — надо постараться. Ванная сразу за моей спиной, но взглядом я цепляюсь за комнату, что виднеется дальше по коридору. Не рискую заходить без спроса, но замечаю огромный деревянный шкаф, картину с подсолнухами и торшер. Нащупываю выключатель и протискиваюсь в узкую ванную, сразу встречаясь с собой в зеркале.              Выгляжу и правда помято. Хотел вчера сделать себе смоки — сделал естественным путём. Глаза блестят, почти лихорадочно, а вот под ними — синяки не лучше, чем у Пети. Включаю ледяную воду, умываюсь, не жалея прядей, что падают на лицо, и вдруг замираю.              Он же не знал, что я приду.       Так с чего бы ему вешать рисунок, чтобы меня поддержать?       Он ему и правда просто понравился?              Если бы не слова тёти о нерасточительной трате воды, эхом пронёсшиеся в голове, я бы, наверное, так и стоял, уставившись на своё непонимающее лицо в отражении. Умываюсь ещё раз, заглаживаю мокрые волосы и выхожу, даже не взглянув на полотенце. Петя всё ещё у плиты — стоит в профиль, а на сковороде что-то шкворчит.              — Всё нормально? — он поворачивается ко мне. — Я вроде привык, что у тебя порой лицо красноречивее любых строк Тургенева, но не всегда могу понять, что у тебя в голове.              — Удивился из-за рисунка, — на выдохе говорю я, поднимая белый флаг. Зачем пытаться казаться серьёзнее, если я глупый ребёнок. — Удивился, что ты его повесил.              — Учитывая, что он висит в такой грязи, мне скорее должно быть стыдно, — тихий смешок, и Петя возвращается к сковородке, что-то перемешивает. — Я бы и другие повесил, если бы ты мне их дал. Кроме тех, где я. К такому я пока не готов.              — Я могу нарисовать что-то, что тебе хочется, — опускаюсь на стул, и он жалобно скрипит, как и всё в этой квартире. — Не обещаю, что получится, но буду рад попытаться.              — Зачем тебе ради меня что-то рисовать? — Петя поворачивается и скрещивает руки на груди. — Рисуй то, что тебе хочется. Ты же для себя это делаешь, а не для кого-то другого. Даже сейчас, — он обводит взглядом кухню. — Я уверен, что ты даже в этом ужасе найдёшь что-то интересное.              Может, я ошибаюсь, но слышу в его голосе вызов. Без капли злости или усмешки — Петя скорее проверяет, насколько я странный. И я бы смог найти что-то красивое, сам в это верю. Но перед глазами всё ещё стоит то, как он нагибается над плитой, чтобы прикурить.              — Нет, наверное, ничего такого сейчас нет, — смущённо говорю я, опуская голову.              — Правда? — в его голосе столько искреннего удивления, что я снова перевожу на него взгляд, хотя головы так и не поднимаю. — Я удивлён. Или же мне стоит обидеться, — он тихо смеётся. — Моя кухня настолько ужасна, что даже ты не нашёл в ней ничего красивого.              — Да потому что у меня перед глазами, как ты прикуриваешь! — выпаливаю я раньше, чем успеваю заткнуть себя. Мы оба застываем, глядя друг на друга. — Ну… это было очень необычно. Я такого никогда не видел. И я бы так не смог, у меня бы все волосы сгорели.              Петя беззвучно смеётся, прикрывая рот ладонью, а потом не выдерживает и переходит на хохот, глядя на мою нелепую физиономию. Я её, конечно, не вижу, но чувствую, что челюсть у меня поехала куда-то по наклонной — следом за крышей.              — Помешай это подобие яичницы, — говорит он, отсмеявшись, когда я уже почти сгорел со стыда вместе с нашим завтраком. — Я сейчас вернусь.              Он быстро выходит из кухни, а я с видом великомученика встаю со стула и берусь за лопатку. Каждая наша встреча превращается в моё личное цирковое представление. Кто-то выкручивает мою нелепость на полную мощность, стоит мне оказаться рядом с ним, и это тепло от наших разговоров переходит в костёр, на котором я сам себя жарю до хрустящей корочки.              Яичница выглядит невероятно аппетитно. Я даже не догадывался, что настолько голоден. Хочется стащить кусок докторской колбасы прямо со сковороды, пока никто не видит, но Петя наверняка заметит пропажу по пустому полумесяцу на сковороде.              — Вот.              Петя возвращается на кухню. Я поворачиваюсь и чуть не роняю лопатку. Глаза, наверное, по пять копеек. У него в руках альбом. И карандаши — целый набор, разной жёсткости, явно не самые дешёвые. Альбом тоже в разы лучше моего: твёрдая обложка, плотные листы. Петя подходит, протягивает их мне, а я не могу пошевелиться. Так и стою, глядя на альбом с карандашами так, будто впервые вижу что-то подобное.              — Это тебе, — поясняет он зачем-то. — Хотел принести в приют, когда будет время, но решил отдать сейчас. И ещё я хотел предложить оставить его здесь, если хочешь, — Петя вздыхает, а я медленно поднимаю глаза к его лицу. — Если тётя может рассказать что-то лишнее родителям, то и в приюте тебе рисовать не так безопасно. Можешь рисовать здесь. И оставлять рисунки у меня.              Кажется, он уже привык, что мне нужно время переварить его слова. Тянется рукой куда-то слева от меня и выключает конфорку. Хоть еде не дал сгореть, а вот меня подпалил.              — Я вообще думал, что ты больше не придёшь. После той моей просьбы позаниматься с сестрой.              Не думал, что скажу это вслух, но сейчас не страшно. Я всё больше верю, что этот человек примет от меня любой финт. Рассмеётся беззлобно, посмотрит удивлённо, вздохнёт — но примет. Я всё ещё боюсь стать мотыльком, но, кажется, уже лечу на этот свет.              — Почему? — он хмурится. — Я бы пришёл обязательно.              — Потому что ты выглядел очень грустным после того, что я сказал, — сглатываю ком в горле, сцепляю руки в замок. — Подумал, что я сказал лишнее и перегнул.              — Ты не хочешь принимать подарок?              — Нет! — выпаливаю я, выхватываю альбом и чуть не роняю карандаши. Петя немного отшатывается, но взгляда не отводит — смотрит мне прямо в глаза. — Просто не понимаю, за что? Почему? Зачем ты рисунок повесил, почему даёшь себя рисовать, зачем купил всё это?              Петя молча отводит взгляд к окну, а я жадно вглядываюсь в каждую черту его лица. Пытаюсь уловить хоть какую-то эмоцию, но не могу — оно застыло, будто камень, и я почти иду ко дну вместе с ним.              — Потому что я напоминаю тебе себя? — тихо спрашиваю я.              — Да, — Петя кивает и вдруг смотрит на меня с улыбкой. — Ты напоминаешь мне меня. И я бы хотел, чтобы в двадцать лет мне кто-то подарил надежду, которую у тебя пытаются отобрать. Да и это мелочи.              От его ответа почему-то больно. В голове слишком шумно, чтобы понять, что именно я чувствую, — так что Вадику предстоят долгие прогулки под Сплин и Земфиру, пока я пытаюсь что-то понять.              — Но я очень рад, что встретил тебя в свои двадцать шесть.              Я не знаю, как на такое реагировать. Мои щёки, наверное, сейчас напоминают тот жухлый кусок помидора на сковороде. Пробегаюсь взглядом по его лицу, зачем-то киваю и сажусь обратно на стул, боком проскользнув мимо него. Петя медленно достаёт тарелки, выкладывает яичницу, а я так и смотрю на альбом с карандашами, которые держу в руках.              Я его даже не поблагодарил.       Только сейчас до меня доходит всё, что он сказал.              — Ты хочешь, чтобы я пришёл к тебе ещё раз?       — Можешь приходить рисовать, если тебе комфортно, — он ставит передо мной тарелку, снова отходит к плите. — Я хочу, чтобы у тебя было место, где ты можешь чувствовать себя в безопасности. И, прежде чем ты откажешь, — Петя ставит на стол чай и смотрит прямо в глаза, — ты дал мне такое место. Так что можешь считать, что я плачу тебе тем же.              Снова не дожидается ответа. Отходит к плите и возвращается с таким же набором для себя — тарелка, кружка. Садится напротив, берёт вилку, начинает есть, а у меня так и стоит ком в горле. Не могу поверить, что он делает это для меня. Даже если у него есть причина.              — У меня была неприятная ситуация в школе, так что мой отказ никак не связан с тобой, — он вдруг откладывает вилку и смотрит на меня с такой тоской, что у меня у самого сжимается сердце. — Из школы я ушёл. Да и в целом запретил себе преподавать, чтобы не бередить рану.              — Что случилось?              Я даже не контролирую язык. Меня будто и правда раздели — оголили до самой души, и теперь я не могу ничего анализировать. Спрошу что угодно и честно отвечу на любой вопрос. Но Петя явно не хочет отвечать: опускает глаза в тарелку, потом и вовсе прячется за кружкой.              — Прости, я опять давлю.              — Было и было, — выдыхает он, и чашка громко стукается о столешницу. — Вспоминать прошлое — не моё любимое занятие.              — Но ты позволяешь себе им жить.              Петя смотрит на меня с явным удивлением, а меня снова окатывает жаром. Я и правда совсем не слежу за языком. Сказал самую нетактичную вещь в лицо человеку, который за одно утро сделал для меня столько важного. Он так и не отвечает — просто берёт вилку.              — Ешь, а то остынет.              Кажется, я снова всё разрушил. В комнате сразу становится холоднее, и я начинаю замерзать — не спасает ни чай, ни горячая еда. Альбом с карандашами лежит на столе, но я бы не смог сейчас взять его в руки. Даже на вид он стал весить тонну, не меньше.              Какой же я идиот.              Мы едим в тишине, и каждый скрежет вилки о тарелку отдаётся прямо в сердце. Кажется, я быстрее доем себя, чем завтрак, а извинения встают поперёк горла. Слово не воробей — даже извинениями не загонишь обратно в клетку, если оно уже вылетело. Петя больше не смотрит на меня — только в тарелку и изредка в окно. Наверное, от этого должно быть легче, но почему-то только грустнее. Когда он доедает, на моей тарелке ещё добрая половина, но я не могу запихнуть в себя ни куска.              — Я пойду, — встаю со стула, и он привычно скрипит. Петя наконец поднимает на меня глаза. Снова погасшие. — Спасибо за помощь. И за подарок. Но его я не могу принять.              Губы Пети сжимаются в тонкую нить. Он кивает спустя пару секунд, отводя взгляд. Встаёт следом, провожает до выхода, смотрит, как я обуваюсь. А мне одновременно хочется остаться и убежать. Наверное, даже хорошо, что у меня нет выбора.              — Пока, — говорит он, когда я выхожу в подъезд.              Я могу лишь кивнуть. Перехватываю сумку поудобнее и почти сразу оказываюсь на улице, но легче не становится. Я несусь подальше от окон, чтобы наверняка скрыться из виду. Лишь на повороте останавливаюсь и всматриваюсь в дом, запоминая номер. Теперь я знаю, где он живёт. Но, кажется, одним вопросом обрубил себе дорогу сюда. А потом закрепил отказом от подарка. Я заметил, как на долю секунды в его глазах мелькнула боль.              Хотя я и в прошлый раз думал так же.       А он опроверг мои мысли.       

***

      — Мама! Мамочка! Мамуля! — Аня влетает в магазин, пугая девушку у кассы. Тут же тушуется и подходит ко мне, переходя на шёпот: — У меня пятёрка по этому недоростку, прикинь? Хорошая работа!              — Значит, не зря я тебе сказал убрать тот абзац, — выдавливаю из себя улыбку и одобрительно киваю. — Теперь все наклейки твои.              Аня показывает мне палец вверх — тайком от тёти — и направляется к прилавку с дневником в руках. Я поправляю последнего мишку на полке, которая час назад подверглась нападению двух девочек, и плетусь на второй этаж. Коты уже сытые, но Персик всё же бодает меня лбом, так что я подхватываю его на руки.              Неделя выдалась отвратительной.              Лерка заболела, и все пары я провёл в гордом одиночестве. К себе она меня не пустила — боялась, что заражусь следом, а сидеть в одиночестве без меня следующую неделю она не готова. Женя пришёл в четверг с неутешительными новостями: та обладательница топа с вечеринки оказалась занятой. Пришлось угостить его шаурмой, чтобы поднять настроение. Он опять заявил, что девушки ему сейчас не нужны, а сегодня написал, что идёт на свидание. Женя есть Женя.       Петя не звонил и не приходил. Это было основной причиной, по которой я всю неделю не брал в руки альбом. Смелости позвонить или набрать хотя бы одно сообщение я в себе не нашёл. Зато один раз пришёл к его дому и просто сидел на качелях — они тоже скрипят.              Аня тоже успела подпортить эту и без того тоскливую неделю: полезла чистить историю браузера, наткнулась на мои запросы и похождения по форумам. Пришлось купить ей журнал, чтобы она отстала и держала язык за зубами. В начале недели я искал ответы на вопрос, как понять, что ты влюбился. Было страшно, когда я понял, что некоторые ответы мне подходят. К концу недели стало всё равно — любая, даже возможная влюблённость сменилась хандрой.              Как я и думал, ближе к ноябрю осень вытянула тепло и из меня.              — Ну что ты, мелочь? — Копейка бодает меня, и я опускаю Персика, подхватывая её. — Скучаешь по маме? Она болеет, скоро придёт, обещаю.              Она тихо мурчит, цепляет когтями сквозь свитер. Наверное, мы с ней сейчас понимаем друг друга — она даже не пытается залезть мне на плечо. Так и стоим посреди приюта в своей тихой мурчащей грусти, пока нас не прерывает голос Ани из-за двери:              — Ты домой с нами или останешься?              Секунда на размышления, косой взгляд на альбом, что торчит из сумки. Зачем-то ношу его с собой.              — Я с вами.              — Тогда давай, выходи!              Ещё раз провожу рукой по Копейке, опускаю её в кресло. Выглядываю Лиса, но я видел его за эту неделю всего два раза. Наверное, на самом деле нас тут трое таких — брошенных котов. Иначе мне себя не назвать, хоть это и унизительно. Подхватываю сумку, пряча альбом поглубже, и выхожу из приюта.              Аня стоит у выхода рядом с тётей — у обеих на лицах желание поскорее убежать домой, только у сестры ещё и невероятная радость: наверное, из-за наклеек, что ей всё-таки перепали. Они сразу выходят, и я следом, выключив свет.              Тётя с Аней обсуждают какой-то сериал, а я иду, глядя себе под ноги. На улице темнеет теперь совсем рано — еле различаю пожухшие листья и очертания луж, которые пытаюсь обходить. Уже у дома подумываю достать Вадика и намотать пару кругов вокруг двора, но меня оглушает крик тёти:              — Ну растяпа! — я вскидываю голову, и взгляд у меня, наверное, такой же испуганный, как у Ани. — Тебе завтра в школу, как уроки делать планируешь?              — Да в субботу всего три урока, мам! — не очень успешно парирует Аня. — И домашка только по матике.              Лицо тёти Раи стремительно краснеет, и я решаю спасти сестру.              — Что стряслось?              — Дневник в магазине оставила, бестолочь! — теперь тётя кричит на меня. — Вечно что-то придумает, лишь бы уроки не делать.              — Я принесу, — выдыхаю я. — Темно уже, лучше сам схожу. Вы пока поедите, отдохните.              — Вот брат у тебя золотой, а ты, — тётя замахивается, но Aня даже шагу не делает. Непуганая. Я вот отшатываюсь моментально. — Скажи хоть спасибо.              — Спасибо.              Слово вылетает без тени благодарности, и я начинаю подозревать, что дневник был оставлен специально. Тётя с Аней скрываются в подъезде, а я той же дорогой иду обратно к магазину. Достаю Вадика, замедляю шаг, дышу полной грудью. Сам хотел прогуляться, да и Аня будет по-настоящему благодарна, если я вернусь с задержкой.              Куришь каждые пять, мы устали оба       Ты совсем как во сне       Совсем как в альбомах       Где я рисовала тебя гуашью              Хотел бы рисовать акварелью. Гуашь мне никогда не нравилась — или я просто не умел с ней обращаться в школе. Слишком густая, слишком яркая, неживая. Акварель — другое дело: её можно наслаивать, разбавлять, играть с ней, вдыхая ту эмоцию, которую хочешь передать. А до масляных красок я, наверное, никогда не дорасту, хотя мысль о мольберте, кистях и мастихине ещё вызывает какой-то трепет. Может, не всё потеряно.       У магазина оказываюсь всё равно слишком быстро — и трёх песен не прошло. Дневника на прилавке нет, что только укрепляет мои подозрения насчёт Ани. Добрых пять минут уходит на поиски, прежде чем я замечаю его на полке с мелкими игрушками. Запихиваю дневник в сумку, следом убираю Вадика с наушниками — до дома доберусь уже без Земфиры.              Выхожу из магазина и впечатываюсь в Петю. Узнаю его сразу, но равновесие в физическом плане теряю быстрее, чем в душевном, так что ему приходится придержать меня за талию, чтобы я не улетел в ближайшую лужу.              Теперь мы оба застываем, глядя друг другу в глаза, с его руками на моей талии. Кажется, оба напуганы.              — Ты чего тут делаешь? — получается только шёпот.              — Пришёл сказать, что хочу попробовать помочь твоей сестре.