Дефицит тепла

      Сейчас, стоя так близко к нему, окончательно понимаю, что в сторожке я себе наврал. Или поторопился с выводами — что, в сущности, одно и то же. От шарфа Пети пахнет табаком, его руки всё ещё на моей талии, а серые глаза смотрят прямо в мои. Сердце заходится так, будто меня держит человек, который мне и правда нравится.       Петя наконец отпускает меня, и лицо у него почти виноватое.              — Прости, если напугал. Думал, ты как всегда допоздна тут сидишь. Не думал, что мы так столкнёмся.              — Я и сидел. Но спустя неделю устал, — говорю и сам слышу в голосе досаду. Прорвалась, хоть я и не давал разрешения. — Ну, то есть я не…              А продолжения нет. Потому что я не имею права обижаться. Но именно обида захлёстывает меня сейчас, и я не могу с ней совладать. Даже радость от встречи не перебивает то, что творится в груди, утягивая сердце куда-то вниз. Логика не помогает: я понимаю, что сам сказал лишнего, что никто ничего мне не обещал, но все аргументы игнорирую с той же лёгкостью, с какой мама игнорирует мои.              — Ты расстроен, что я не звонил и не приходил?              — Я знаю, что у меня нет права на это, так что это мои проблемы, — звучу на удивление взросло, аж самому непривычно. Поднимаю наконец взгляд на Петю — он выглядит как нашкодивший кот. Это даже вселяет в меня немного уверенности, что я всё-таки имею право обижаться. — Это я тебе сказал глупость, так что ты мог вообще больше сюда не приходить. И никогда мне не позвонить. Хотя ладно, — вздыхаю, собираюсь с силами, пока обида снова не взяла верх. — Я понимаю, что ты соскучился по Лису. Так что можем пойти к нему. Точнее, я тебя оставлю, а сам быстро сбегаю домой — мне нужно отнести дневник сестре.              Веду себя как дошкольник, которому не купили игрушку. Осталось губы надуть и расплакаться, чтобы мама пожалела. Петя пытался убедить меня, что я хорошо рисую и смогу жить спокойно, не убивая в себе тягу к искусству, но пока что я убеждаюсь только в собственной глупости.              Ладно. Поступлю так, как сказал.              — Проходи, я буду минут через пятнадцать. Ключ от приюта за прилавком.              Если он окажется грабителем — значит, так мне и надо. Оставаться сейчас здесь слишком тяжело, нужно проветриться. Огибаю замершего Петю, делаю шаг, но он хватает меня за руку, и я замираю.              — Я к тебе пришёл в первую очередь.              И перед глазами моментально появляется экран компьютера, различные форумы, ответы на них. Благодаря хорошей визуальной памяти я помню почти всё, что там было. И как бы мне ни хотелось отрицать правоту некой Ольги с ником «Психолог», я методично собираю все симптомы влюблённости, которые она описала. За неделю прошёл первые три пункта: постоянно думаю об объекте, ищу встреч и поводов для общения, нервничаю, если контакт прерывается.              А сейчас, кажется, добрался и до следующих. О них писал уже кто-то без образования, но явно с большим опытом. Меня снова окатывает жаром — то ли от того, что Петя держит меня за руку, то ли от его слов. Так сразу и не разберёшь. В любом случае ни одного цензурного слова эта ситуация во мне не пробуждает.              — Чтобы сказать, что ты согласен заниматься с сестрой?              Вырываю руку — возможно, слишком резко. Поворачиваюсь. На лице Пети — очень громкая грусть. Её буквально можно услышать, и она звучала бы как самая та песня «Fleur» про вечно ноющее сердце. Наверное, он думает, что я отстранился из-за обиды. Я был бы рад, если бы причина была только в ней. Но я пытаюсь убежать от себя и от того, что чувствую.              — Ты первый, кто сказал мне это в лицо, — Петя запускает руку в волосы, отворачивается к скверу. — Хотя уверен, что мне так сказал бы любой, с кем я раньше был близок. Я и правда живу прошлым. Непозволительно долго, — он закрывает глаза на пару секунд. — Так что ты меня не обидел, а отрезвил. И я тебе благодарен. Но мне нужно было время, чтобы собраться с мыслями.              — Тебе не надо оправдываться, — укол вины приводит в чувства. — Любой твой близкий сдержал бы язык за зубами, а я не умею этого делать, когда нужно. В этом мама точно права.              — Близких людей нет, Вень, — с улыбкой говорит Петя, и у меня внутри что-то лопается с болью. — Потому и нет. Я всех от себя оттолкнул и ушёл в тоску — то ли о прошлом, то ли о почему-то невозможном будущем. Так что прости, если заставил тебя переживать.              — С чего бы мне переживать?              Это звучит так громко и резко, что режет слух. Это сказал не я, а паника внутри меня. Но Петя этого не знает, поэтому на его лице мелькает сразу несколько эмоций. Не успеваю опознать ни одну, но по складке между бровей понимаю, что ни одной хорошей там не было.              — Ладно, я переживал.              Мне проще поднять белый флаг и сгореть со стыда сейчас, разом, оставив после себя золу, чем потом коптиться неделями или месяцами, если после моей глупой фразы он и правда исчезнет. Ком в горле мешает сделать нормальный вдох. Сердце ухает так сильно, что меня тошнит. Это и есть влюблённость? И чем она может вдохновлять? Я сейчас свалюсь замертво, пока он смотрит на меня с этим отчаянным непониманием на уставшем лице.              — Давай я провожу тебя до дома, а потом мы вернёмся в приют? — спрашивает Петя. — Я обещаю постараться ответить хотя бы на часть твоих вопросов.              Мы играем в какую-то странную игру. Петя точно играет в сапёра, ведь я то и дело взрываюсь, а он пытается что-то с этим сделать. А я похоже играю в следователя, пытаясь разгадать то ли образ, что себе придумал, то ли человека, что закрыт от мира, но почему-то хочет открыться мне.              Вопрос о том, почему он хочет открыться мне, застревает где-то рядом с комом в горле. И мне хочется убежать от понимания, что я боюсь услышать не то, что ожидаю. Потому что я уже знаю, что мне хочется услышать. И этому знанию не нужны никакие подтверждения с форумов.              — Если хочешь увидеть Лиса, можем пойти к нему, — голос мне не принадлежит. Все силы уходят на то, чтобы он не дрожал. — А если ко мне — то не сегодня.              — Ты обижен на меня? — в его голосе столько отчаяния, что мне хочется выть. — Прости, я не думал, что ты будешь так переживать. Наверное, ты решил, что я больше не приду — ни к тебе, ни к Лису, — он даже говорить начинает быстрее, а мне всё тяжелее от того, что лезет в голову. — Но я правда не собирался исчезать. Я привык так делать, но сейчас не хочу.              — Петь, правда. Я позвоню тебе. Прости.              Я не могу больше тут стоять. Дрожащей рукой закрываю дверь в приют и ухожу прочь, даже не посмотрев на него. Мне больно, что он может подумать, будто я не хочу его прощать, хотя прощать-то и не за что. Он ни в чём не виноват. Это драма на пустом месте, которая обвалилась на него из-за моей каши в голове.              — Завтра я выходной, если что.              Слышу это в спину — сквозь сердцебиение в ушах — и чуть не оборачиваюсь. Но я знаю: если остановлюсь сейчас, если увижу его — уже не уйду. Просто иду дальше, и все фонари расплываются бликами перед глазами. Останавливаюсь только у подъезда. Руки так и дрожат, в голове ни одной цельной мысли. Если зайду домой в таком состоянии, тётя начнёт проверять мои вены на руках — бывший муж добавил к травме от деда свою, ещё хуже.              Падаю на лавку, запускаю пальцы в волосы. Медленно, из глубин головы ко мне приходит почти спасительная мысль, и я цепляюсь за неё — она не вытаскивает меня, но не даёт умереть прямо сейчас. Осталось донести дневник и не сойти с ума.       

      ***

             Ближе к восьми стою у знакомого подъезда. Смотрю на мигающую лампочку над дверью, перевожу взгляд на импровизированный сад, где среди почти лысых кустов красуются разукрашенные шины и старые, потрёпанные игрушки. В детстве они меня почему-то пугали, а сейчас я боюсь того, что внутри, а не снаружи — и это в разы хуже.              — Вень, — подъездная дверь открывается, и Лерка выходит в пальто поверх тёплой пижамы. — Ты меня уже реально пугать начинаешь.              — Я сам пугаюсь.              — Да-а, — тянет она, подходя ближе. — По твоей физиономии нам бы сюда пару банок пива и блок сигарет. Причём весь блок — для тебя, — Лера опускается на лавку. — Что стряслось за неделю без меня? Я так-то ещё могу быть бациллой ходячей, так что аккуратнее.              — Я сейчас взорвусь, — выдыхаю — и, кажется, листья шелестят не от ветра, а от моего тяжёлого дыхания. — Неделю назад после вечеринки я встретил Петю.              Я запрещал себе говорить об этом с Леркой. Понимал: признаюсь ей в важности этого человека, которую сам себе объяснить не могу, — и шанса на побег у меня не останется. Лера для меня порой важнее собственной головы — умнее, собраннее, язвительнее, — и признание в чём-то ей равносильно признанию самому себе.              — Так, — она упирается локтями в колени, подаётся вперёд. — И что за эту неделю произошло, раз ты приехал ко мне вечером в таком состоянии?              Опускаюсь рядом с ней на лавку, так и не поднимая взгляда. Боюсь увидеть на её лице сострадание — оно сейчас будет хуже омерзения. А омерзения на её лице я не могу представить ни в одном углу сознания, ни одной краской. Мой рассказ — о встрече с Петей в прошлую субботу, о неделе в собственных терзаниях — даётся мне подозрительно легко. Я буксую лишь тогда, когда добираюсь до сегодняшнего дня. Становится легче, только когда я договариваю всё, что хранил в себе, и наконец осмеливаюсь посмотреть на лицо Леры. Ей, судя по всему, стало тяжелее — будто я переложил камень со своих плеч на её.              — То есть ты считаешь, что влюбился? — спрашивает она в лоб, хотя я огибал это слово с кошачьей грацией. — Ну, как минимум, симпатию испытываешь.              Благодарен ей за попытку смягчить удар, но мне не легче — первый вопрос отдаётся эхом в голове. Киваю так медленно, будто каждый миллиметр, что преодолевает мой подбородок, — штрих в подписи под прямым признанием о собственной невменяемости. Спасает только радость, что мне есть к кому приехать вечером и вывалить любой мусор из головы на сортировку без страха получить осуждение.              — Вень, ну тут беда, — Лерка улыбается, накручивая на палец прядь с той стороны головы, где волосы длиннее. — Я-то влюблялась только в восьмом классе. И то — когда эта падла стащила мой пирожок, от моих светлых чувств не осталось ничего, — я тоже улыбаюсь, и она тихо смеётся. — Я потом ему просто в карманы куртки подкидывала бумажки обплёванные.              — Я не понимаю, как я так смог.              — А он? — она поджимает губы, и даже у неё этот вопрос вылетает с опаской. — Ты ему нравишься?              — Откуда мне знать? — в голосе сквозит отчаяние. — Я даже про себя до конца не понимаю.              — Да уж, — Лерка вздыхает, провожает взглядом дедушку, вышедшего из подъезда. Я почти слышу звон извилин в её голове. — Нам бы человека поопытнее, чтоб тут всё по полкам разложили. А то наши с тобой беседы на столь животрепещущую тему, как выразился твой товарищ, — она щёлкает пару раз пальцами, пытаясь вспомнить фонд золотых цитат. — А, точно! Пердёж в воду. И чего он так на нём зациклен?              — Точно, — я резко хватаю Леру за предплечье, и её глаза расширяются. — Женя же постоянно на свидания гоняет!              — Этот Крош твой, что ли? Туалетных дел мастер?              — Да.              — Мне кажется, им движут низменные инстинкты, — Лерка фыркает, отдёргивает руку и закидывает ногу на ногу. — Ни капли романтики не вижу в его глазах.              — Он так-то мишку у меня в магазине для девушки купил. И тебе куртку свою дал, когда вы курили с той девушкой на балконе.              — И что? — слишком громко восклицает она, от чего я морщусь. — Он же вообще далеко не самый образцовый представитель мужской части человечества. Если к нам прилетят инопланетяне… — подошедшая бабушка уже косится на нас с подозрением, и Лерка переходит на шёпот: — Если бы на нас напали пришельцы и им бы вывалили твоего Кроша, то они бы улетели отсюда в ту же секунду.              — Выбора нет, — говорю я, добавляя голосу театральной обречённости. — А вдруг он что-то сможет сказать путное?              — С тебя десять рублей, если он опять что-то вывалит про вонь, пердёж, туалет или Кузю из «Универа».       

***

             Лерке надо выдать награду за роль лучшего друга. Поехать за мной к общагам ближе к ночи — в её стиле, конечно, но она явно не планировала заходить сегодня так далеко. Да и я не планировал. Но Женя оказался на редкость лёгким на подъём человеком: порывался приехать сам, однако грозный голос на заднем плане в трубке осадил его тем, что потом он не попадёт в общагу. Женя был готов остаться ночевать в магазине, но на это уже не готовы мы с Лерой.              — Ёпт, вы чё тут? — Женя показывается из общаги, чуть не сбивая дверью какого-то сонного студента. — Вот это вы приколисты. Я аж афигел от твоего звонка!              — Поверь, я тоже в…              — Привет, Жека!              Бросаюсь ему навстречу, обгоняя слова Леры — явно не самые цензурные. Он радостно впечатывает меня в грудь. Это уже почти традиция. Потом отпускает и идёт к Лере. Она отчаянно пытается мимикрировать под Копейку, слиться с асфальтом, исчезнуть. Женя этого не замечает и сжимает в объятиях её тоже. Теперь мне придётся докинуть сверху ещё пару десяток в качестве моральной компенсации. И ещё пару — чтобы Лера меня не убила.       — Ну так чё стряслось у вас? — Женя встаёт перед нами, сплёвывает на асфальт, и я спиной чувствую тёмную энергетику, что исходит от Леры. — Или соскучились просто?              По плану я сейчас должен сказать, что влюбился. Но вместо этого стою как истукан и хлопаю глазами. С каждой секундой асфальт всё больше напоминает болото, которое засасывает меня на дно. Спина горит от взгляда Лерки — я чувствую его каждой клеткой тела, — а лицо горит от взгляда Жени, который он переводит с меня на неё и обратно.              — Я влюбилась, — выпаливает Лерка на выдохе и подходит ближе. Кладёт руку мне на плечо — со стороны могло бы показаться, что это жест поддержки, но по силе нажима это скорее угроза. — И вот не могу понять. Как понять, правда ли я влюбилась? И влюбились ли в меня?              — А я-то чё? — Женя улыбается, но в глазах растерянность. — Я ваще лох, меня постоянно девки отшивают.              — У них просто вкус…              — Дерьмовый, — заканчиваю за неё, и рука на моём плече вдавливает меня в асфальт ещё сильнее. — Но ты всё равно расскажи. А то мы профаны.              — А Веня нас всех потом угостит шаурмой с Тархуном, — продолжает Лерка. Мы как будто ведём перепалку, о которой Женя не догадывается. — Или даже чем покрепче.              — Так мы чё, — Женя расцветает на глазах, — ещё раз встретимся? А когда?              — А-а…              — Да, конечно, — отвечаю я, пока Лерка подвисает. Хотела ударить по мне, а нанесла контрольный себе. — Обязательно. И угощу вас обоих. Втроём же веселее.              Рука сползает с моего плеча, но я всё ещё чувствую всю мощь закона притяжения. Кажется, союзников у меня не осталось. Зато появился один враг — сверлит меня взглядом, игнорируя радостную улыбку Жени.              — Ну ладно, — Женя указывает на скамейку справа от нас. Садится, и мы медленно опускаемся следом. Лерка садится между нами, и даже её дыхание звучит как мат. — Только я не знаю, чё сказать. Ты разве сама не понимаешь, чё чувствуешь?              — Ну как тебе сказать, — Лерка поворачивается ко мне, а потом быстро переводит взгляд на Женю. — Просто тяжело себе признаться, что мне кто-то может нравиться.              — А чё так? — Женя наклоняет голову. — Круто же, когда влюблённость есть!              — А что крутого-то? — включаюсь я, выглядывая из-за Леры. — Руки трясутся, сердце бьётся где угодно, только не там, где надо. Мысли все об одном человеке, по кругу. Каждая песня с ним ассоциируется. А ты даже не знаешь его!              Лера снова поворачивается ко мне — медленно, очень медленно, и глаза у неё почти налезли на лоб. Женя смотрит на меня с таким же выражением лица, только немного глупее и добрее.       — Да, — Лерка кивает, возвращается взглядом к Жене. — Я вот про это и хотела сказать. Он меня уже наслушался, а я всё стесняюсь о таком говорить.              — Ну, если ты так себя чувствуешь, — Женя снова переводит взгляд на Лерку, — то ты точно влюбилась, подруга. Прям очко ставлю.              Я проиграл.       И десятку Лере.       И битву с самим собой.              — А он чё? — продолжает Женя, не замечая тяжести наших с Лерой взглядов. — Ну, ухаживает типа или как? Розу там дарил, к дому приходил?              — Нет, такого…              — А если бы вот подарил кое-что очень важное? — встреваю я, перебивая Леру. — Если бы сам приходил постоянно? И говорил, что это ради… неё?              — Ну, если б так себя вёл, то точно втюхался, зуб даю!              — Да ты сейчас всё отдашь, потом ни срать, ни есть не сможешь! — восклицает Лерка. — Хватит всё сдавать, мы тебе не ломбард!              — Вот это ты втюхалась, мать… — почти мечтательно говорит Женя. — Только я не понял. Он в итоге делал чё-то или нет?              — Ничего он не делал, — выдыхает Лерка, понимая, что я уже получил все ответы. — Проехали. Никто ни в кого не влюбился. И нам домой пора вообще.              Она встаёт со скамейки, бросая на меня злой взгляд. А я не знаю, что чувствовать: страх перед своими постыдными чувствами или панику от возможности их взаимности. В первое я поверил. Во второе — нет. В меня и девушки-то не влюблялись, а тут парень. Тошнота снова подкатывает к горлу, и я инстинктивно закрываю рот рукой.              — Ты, брат, щас главное шаурму не ешь, раз уже плохо, — подбадривает Женя, и от этого хочется плакать и смеяться одновременно. — А то не доедете до дома.              — Я его на себе дотащу, не переживай.              Лера и правда стоит в боевой позе. Сегодня меня, наверное, не казнят — слишком уж жалко я выгляжу. Но вот потом мне несдобровать, я уже вижу это по её взгляду. Заставил её оторваться от сериала, выслушать моё нытьё, поехать к Жене, которого она на дух не переносит, да ещё и удар на себя взять.              Кажется, я плохой друг.              — Так вы чё, реально домой так быстро?              — Да, — выпаливает Лерка, явно опасаясь, что я из жалости к Жене соглашусь посидеть ещё часик. Зря — во мне сейчас нет сил даже на это. — Я вообще на больничном, а Вене завтра по делам с утра рано.              — А, так ты болеешь? — Женя встаёт и делает шаг в сторону от Лерки. — Блин, у меня так-то завтра свиданка, сегодня не получилось же.              — Ой, а я такая заразная, блин, — театральности Лерке не занимать. — Ты прости, я на крыльях любви летела, совсем забыла предупредить.              Она кашляет для пущей убедительности, и Женя делает ещё шаг назад — в глазах почти испуг.              — Лан, давайте, я погнал! — он машет нам рукой и отдаляется всё быстрее. — Поправляйтесь оба, ещё тусанём!              Женя скрывается в общежитии, и Лерка провожает его взглядом — будто боится, что он передумает и вернётся. Потом поворачивается ко мне. Я готов принять любые удары, но её лицо смягчается: выгляжу я, наверное, и так достаточно побито. Она снова опускается рядом на скамейку, кладёт руку мне на колено, и я понимаю, что всё ещё хуже. Это третья вещь, которую я усвоил за два года дружбы, — тактильность Лерки означает крайнюю степень ужаса ситуации.              — И что ты думаешь? — тихо спрашивает она, вглядываясь мне в лицо. — И про себя, и про него.              — Я влип по уши, а вот он… — заминаюсь, пытаюсь подобрать слова, хотя уже поздно, кажется, пытаться что-то скрыть даже от самого себя. — Он так легко сказал, что пришёл ради меня. И тот альбом подарил. Будто для него это дружеский жест, — смотрю в глаза Лере, пытаясь передать ей полную картину хотя бы взглядом. — Если бы я ему нравился, ему было бы сложнее всё это? Он бы чувствовал себя так же?              — Не знаю, — она жмёт плечами и убирает ладонь с моей ноги. — Все люди разные. Может, он внутри так же закипает, и у него фляга свистит. Или он давно признал, что гей, поэтому не так трясётся.              — Гей? — лицо кривится.              Лерка приподнимает бровь, наклоняется ближе.              — Ну, если тебе будет легче, — она прикусывает губу, делает паузу. — Человек крайне любвеобильный. Настолько, что пол не важен.              Я вздыхаю, опускаю голову. Смотрю себе под ноги, пытаясь примерить на себя слово, которое озвучила Лера, а ещё раньше подсказали «t.A.T.u.», будь они неладны.              Уж не знаю, почему меня так корёжит. Про таких людей я слышал только от деда, пока он был жив, и там не было ничего хорошего. Дальше мои познания об однополой любви не заходили. Представляю перед собой двух целующихся парней — и не кривлюсь. Представляю себя с каким-то парнем — и сразу морщусь. А представлять себя с Петей не могу — меня сразу окатывает жаром. И я уже не уверен, от чего именно: от стыда, от своей так называемой влюблённости или от чего-то другого.              — Я ведь о нём ничего не знаю…              Говорю это скорее себе, чем Лерке. Последние крупицы разума борются с сердцем, но ему на это давно плевать.              — Узнаешь, — слишком спокойно говорит она, улыбаясь. — Может, ты влюбился во внешность, а потом это закрепилось его отношением к тебе. Я к тебе тоже хорошо отношусь, но, — она тихо смеётся, и я уже понимаю, что будет дальше. — Я девушка.              — Всё, что мы обсуждаем, неправильно, Лер.              — А что правильно? — в её голосе прорезается злость, и я дёргаюсь от неожиданности, поднимаю голову. Лерка встаёт передо мной. — Что плохого в том, что он тебе нравится?              — Он же парень, — звучит совсем неубедительно.              — И что? — она наклоняется ко мне. — Да, у нас такое не принято, но и кричать об этом никто не просит.              Снова опускаю голову, складывая руки в замок. Я ведь и сам понимаю: сердцу не прикажешь. Мне потребуется время, чтобы принять это, но мне правда рядом с Петей хорошо, хоть порой это и перетекает в какую-то агонию. Но даже в ней мне будто лучше, чем в той серости, что медленно из моей скатывается в его.              — Вень, — Лерка опускается на корточки, чуть не теряет равновесие, и я хватаю её за руки. К моему удивлению, она лишь сжимает их крепче и смотрит мне в глаза. — Ты запрещаешь себе жить тем, что тебе так нравится, потому что кому-то другому это не кажется правильным. Пусть даже это твои родители, — она переходит на шёпот. — Не запрещай себе хотя бы любить. Пусть против этого и всё общество. Мы с котами от тебя никуда не убежим.              Она убирает одну руку и протягивает мне мизинец, не отводя глаз.              — Клянусь: все бредни твои выслушаю или лицо твоему Пете начищу. А ты потом за меня — какому-нибудь придурку, который у меня пирожок стащит. Друг за друга горой до последней заплатки.              Я медленно протягиваю ей свой палец, и мы закрепляем нашу клятву на мизинцах. В груди разливается невероятно тёплое чувство, но оно совсем не обжигает. Наверное, в этом различие между влюблённостью и любовью. С Петей — шторм, а с Лерой — штиль. А я лишь плот, что бьётся на волнах, порой теряя брёвна, — часть из них ещё и прилетает мне обратно в лицо. Но Лера не даёт мне пойти ко дну. Она вылавливает мои брёвна и кидает обратно, может, и с парой не самых цензурных слов.              — Ну всё, закончили с нюнями, — Лерка быстро встаёт, отряхивает низ пальто. Смотрит на меня — на лице решимость. — Дальше чего делать планируешь?              — Он сказал, что завтра выходной. Когда я сбегал.              — О, вот и замечательно, — Лерка щёлкает пальцами, но я не заряжаюсь её восторгом. — Встреться с ним завтра! Погуляйте или у него посидите. Вечерком пусть проводит тебя и заодно к Лису зайдёте. Как тебе идея?              — Наверное, хорошая, — говорю я тихо, и Лерка наклоняется ко мне. Чувствую себя тараканом под микроскопом. — Завтра ему позвоню.              — Нет уж, — она протягивает руку, и я смотрю на неё с непониманием. — Давай сюда телефон. Ты завтра опять струсишь и приедешь ко мне, чтоб я тебя за руку держала, пока ты ему звонишь. А у меня завтра в планах ничего не делать и в ус не дуть.              — Ты ему за меня звонить собралась? — звучу так испуганно, что Лерка смеётся. — Я сам ему завтра позвоню!              — Ой, не звезди! — она шевелит пальцами, приказывая отдать телефон. — Я ему просто СМС напишу. Спорим, ответит моментально? Сидит, наверное, ждёт от тебя весточку.              — Не смеши меня, — лезу за телефоном в карман. — Я ему ни разу не писал и не звонил. С чего бы ему ждать? Да и Аськи у него, наверное, нет. Он явно телефон не больше двух раз в сутки в руки берёт.              — Вот и проверим!              Я сдаюсь. Достаю телефон, отдаю Лерке, и она принимается тыкать по кнопкам, чуть высунув язык в уголке губ. Мне становится страшно, и я встаю рядом, вглядываясь в тусклый экран.              «Прив! Встретимся завтра?»              — Ну какой «Прив»? — вылетает у меня, я тяну руку к телефону, но Лерка отшатывается и поднимает его над головой. — Допиши ты «привет», даже если дороже выйдет! Умоляю! Да и не выйдет — СМС же короткое.              — Ладно, — Лерка подползает обратно, набирая сообщение заново. — Так?              «Привет! Встретимся завтра? :-)»              — А смайлик тут зачем? — бурчу я. — Он на мою тупую улыбку и в жизни насмотрелся.              — Какой ты скучный! — восклицает Лерка, но послушно стирает дурацкую рожицу. Вот бы и мою кто так стирал при Пете. — Всё? Твоя душа спокойна?              «Привет! Встретимся завтра?»              — Стой. А зачем здороваться, если мы виделись сегодня?              — Да ты задолбал!              Лерка оставляет сухой вопрос и отправляет СМС раньше, чем я снова к чему-то прицеплюсь. Для неё это просто набор букв, а у меня от этого вопроса, кажется, зависит ровный ритм сердца. Хотя какой там ровный — он даже сейчас скачет как бешеный. Мы стоим как два дурака и пялимся в экран.              — Да не ответит он так быстро, говорю же, — сдаюсь я через минуту, и Лерка машет на меня рукой. — Может, спит уже?              — Даже «Спокойной ночи, малыши» ещё не закончились, — парирует Лерка. — А он у тебя вообще не малыш.              — У меня? — нервно сглатываю.              — Вень, я тебя точно убью.              Продолжаем наше увлекательное занятие — смотрим в экран. Лера время от времени тыкает в кнопки, чтобы он снова загорелся, а я время от времени моргаю, когда не забываю.              Занятие резко превращается в горячую картошку: телефон вибрирует, и на всю улицу раздаётся писк нового СМС. Лерка кидает телефон мне, я — ей обратно. После пары подач мы успокаиваемся, любопытство берёт верх, и мы оба впиваемся взглядами в экран.              «Я буду рад»              — И всё? — в голосе Лерки досада. Она смотрит на меня — я глупо улыбаюсь, и её лицо вытягивается. — Ты реально попал.              — Нет! — убираю улыбку с лица и хмурюсь изо всех сил, отчего она смеётся. — Да что? Он вот написал, что будет рад. А дальше что?              Лерка не успевает ответить — телефон снова вибрирует.              «Приедешь ко мне?»              Лерка ничего не говорит.       Я тоже предпочитаю молчать.              «С 11 в любое время. Стучи в окно»              — Дело в шляпе, мой дорогой обосранный кот в сапогах! — восклицает Лерка, но тут же тушуется под взглядами прохожих. Я вроде и разделяю её восторг, но пошевелиться не могу. — Завтра к нему поедешь. Зуб даю, в одиннадцать у него под окнами будешь!              — Ты всё больше как Женя звучишь, — еле выдаю я, пока она что-то набирает. И тут меня простреливает — мой телефон всё ещё у неё. — Ты чего там пишешь?              — Хотела написать просто «Ок», но после твоей фразы про Женю добавлю смайлик.              — Лера!       Она коварно улыбается и возвращает мне телефон с отправленным сообщением.       Зуб ей терять не придётся. Кажется, я и правда буду у него в одиннадцать.