Дефицит тепла

      Насчёт одиннадцати я, конечно, погорячился. Не учёл, что всю ночь не сомкну глаз. Стоило проводить Лерку до дома, как решимость улетучилась — будто подруга была единственным, что её подпитывало. Пришёл домой в сопровождении той же Земфиры, выгнал Аню из-за компьютера и уставился в поисковик. Набрать слово из трёх букв, что озвучила Лерка, так и не смог. Просто сидел перед пустой строкой несколько минут с пальцами, замершими над клавиатурой.              Сдался и решил найти что-то не столь бьющее по сердцу.              На запрос «Что делать, если мне нравится парень?» интернет советовал ждать от него первого шага, а с утра сделать красивую укладку и макияж. Петя, наверное, не удивится, даже если я накрашусь, но к таким экспериментам я не готов. Полез изучать вопрос о «первых шагах» и тут же споткнулся. Я понятия не имею, что вкладывал в свои фразы — те, что до сих пор обжигают, — и в свои действия Петя. Девушкам и то порой сложно понять, чего от них хотят парни, а тут всё куда запутаннее.              К трём часам ночи моё отчаяние достигло предела.       Я почти смирился со своей участью и перестал списывать эту тягу к Пете на помутнение рассудка. Начал представлять свидания с ним, но мозг рисовал настолько стыдные картины, что руки покрывались мурашками. Единственное тёплое, что не вызвало отторжения, — представление совместного быта. Я провалился в эти мысли на добрый час: маленькая пыльная квартира, я рисую, он читает, а между нами лавирует Лис, задевая хвостом спящую у батареи овчарку. От этой картины сердце наливалось почти солнечным светом — как и комната, которую я видел перед собой.              Я томно вздохнул и тут же отрезвел.       Стало не по себе от того, насколько меня радует эта картина.              Наверное, я всегда хотел свою семью — без вечных ссор, придирок и погони за чем-то большим. Однажды осмелился сказать родителям, что погоня за деньгами и домом получше сокращает жизнь, которую мы все закончим одинаково — в гробу. Мой посыл был в том, что лучше жить для себя, пытаясь получать удовольствие, раз нам отведено так мало времени. Но меня окрестили зелёным лентяем и отправили спать на пол, чтобы я почувствовал, как же плохо мне предстоит жить с такими взглядами.              Урока я не вынес.       Лишь вытряхнул наутро паука из волос.              И вот я стою у того же дома ближе к обеду. Прячусь за углом, как преступник. Шарахаюсь от каждого прохожего и кручу в голове одни и те же мысли по кругу. Курил всего пару раз — за компанию, чтобы насолить родителям, — но сейчас в руки так и просится та самая Ява. Скурил бы всю пачку и умер раньше, чем меня убьёт собственное волнение.              В последний раз пинаю бордюр и подхожу к подъезду. Рука замирает над окном. Стучу пару раз, едва слышно. Такой стук и кот бы не услышал, но на большее я пока не способен. Из подъезда вылетают два мальчика, я шарахаюсь от них. Сердце колотится так, что отдаёт в перепонки — оно напрочь забыло, как биться ровно. Собираю волю в кулак и стучу снова — теперь громче, так, что не услышать невозможно.              Через минуту подъездная дверь снова открывается. Петя жестом приглашает меня внутрь, придерживая дверь, и я залетаю в подъезд, едва не впечатавшись в него с разбегу. Торможу в последний момент. Отлично, Вениамин. Ты ещё даже не поздоровался, а уже чуть не сбил его с ног. Цирк продолжается.              — Привет, — он улыбается, и мне становится одновременно легче и тяжелее. — Прости, домофон не работает, приходится вот так.              — Привет. Ничего.              Наши разговоры странным образом перевернулись. Раньше я сыпал словами, как горохом из дырявого пакета, а он отвечал коротко и сухо. Теперь — наоборот. Я теряю дар речи от набегающих на мою бедную голову чувств, а он всё больше разговаривает. Не могу перестать сравнивать себя с детьми, что заходят к нам в магазин: они теряются при виде игрушек, а я — при виде его глаз и улыбки, которая оказалась совсем не редкостью.              Мы проходим в квартиру, и Петя сразу скрывается на кухне. Я благодарен ему за это — как раз успеваю совладать с замком. Он снова не поддаётся. Дёргаю, тихо ругаюсь, дёргаю снова. На третий раз щеколда поддаётся с такой внезапностью, что я чуть не отлетаю в стену. Но хотя бы физическое равновесие сохраняю — уже победа. Ополаскиваю руки в ванной и иду на кухню, где застываю у того же косяка, с которым породнился в прошлый раз.              — Прости, я не знал, когда ты придёшь, поэтому решил пока что-то приготовить, — Петя стоит у холодильника, оглядывает меня. — Ты не голоден?              — Не особо.              Живот немедленно протестует — предатель. В последнее время вообще не до еды из-за нервов, и мой организм явно не в восторге от такого положения дел.              — Ладно, кажется, я голоден, — сознаюсь, пока желудок не сдал меня окончательно. — А что ты хочешь сделать?              — Обычное жаркое, — Петя поворачивается к раковине. — Надо помыть и почистить картошку с морковью. Можешь пока посидеть в зале или помочь. Не заставляю.              А ведь я представлял вчера и то, как мы готовим вдвоём. Наверное, совместная готовка для меня что-то настолько тёплое из-за бабушки: мы с ней вечно пропадали на кухне. Она лепила пирожки, варила щавельный суп, а я пытался порезать что-то кроме пальцев и стащить как можно больше ингредиентов с доски. Машинально смотрю на руку — на пальце ожог от кастрюли, прямо над шрамом от тёрки. Мои кулинарные заслуги.              — Что-то не так? — Петя подходит вплотную, вглядывается в мою ладонь. — Поранился?              — Ага, лет двенадцать назад, — усмехаюсь я, показывая шрам и ожог. — Просто вспомнил, как готовил с бабушкой. Вот — боевые ранения. Столкновение с тёркой и горячей кастрюлей.              Он берёт мою руку и подносит ближе к лицу, рассматривая кожу. Хочется отдёрнуть — но я опять буду выглядеть как дурак, поэтому сдерживаюсь. Всё длится от силы пару секунд, но за эти мгновения во мне разворачивается Первая мировая. Или Гражданская, если я бью сам себя. Уже не знаю.              — Намёк понял, — с его губ слетает смешок, и он отпускает мою руку. — Буду готовить сам.              — Я был мелким, а сейчас вообще-то могу неплохо готовить, — с вызовом говорю я, поднимая взгляд. Чувство собственного достоинства перебивает любое стеснение — это у меня явно от отца. — Так что спокойно помогу. Просто скажи, что нужно сделать.       — Хорошо, — он поднимает руки, сдаваясь. — Можешь резать картошку, которую я помою.              Киваю. Петя отвечает тем же и возвращается к раковине, по пути включая радио на холодильнике. Я его даже не заметил в первый раз — слишком прилип взглядом к Ветерану. Из динамиков доносится тихое, заунывное «Зеленоглазое такси». Я невольно улыбаюсь. Эта песня прямиком из детства — отец вечно слушал Авторадио, сколько я себя помню.              Подхожу к тумбе. Петя протягивает мне нож с доской, и я сам не замечаю, как начинаю качать головой в такт музыке. Холодный осенний день вдруг перестаёт быть холодным. Он становится тем самым утром поздней весны, когда солнце уже греет — моё любимое время суток и года.              — Когда жил в общежитии, тоже заработал ожог, — говорит Петя, включая воду. — Девушка, что стояла рядом, вскрикнула, увидев таракана. Я испугался, дёрнулся и обжёгся.              — Ты не местный?              — Я же говорил, что родителей нет. После детского дома поступил в институт, переехал в общежитие, — он говорит это так буднично, будто в истории нет ничего грустного, а у меня холодеет внутри. Я смотрю на него с жалостью, и он это улавливает. — Детский дом — не такое страшное место, не смотри так на меня. Порой собственные родители хуже воспитателей. Или «смотрителей», как их называли старшие.              — Ты никогда не знал родителей? — голос всё равно становится тише, ничего не могу с собой поделать. Вглядываюсь в его профиль, пытаюсь выловить каждую эмоцию. — С самого раннего детства жил там?              — Да, я отказник, — он кивает, снова смотрит на меня с улыбкой и протягивает помытую картошку. — На самом деле немного удивился, когда услышал про вашего Печорина. Меня так называла любимая воспитательница.              — Почему? — пробегаюсь глазами по его лицу, потом хмурюсь, глядя на картошку. — Ты же не будешь злиться, если я не идеально её почищу?              — Что? — он смеётся.              — Бабушка готова была мне руки оторвать, если я лишний миллиметр от картошки отрезал вместе с кожурой, — улыбаюсь, беру нож. — Кажется, у меня фобия.              — Не буду, хорошо, — Петя тоже улыбается и возвращается взглядом к раковине. — А насчёт Печорина — ситуация забавная. Сначала думал, что она просто путает мою фамилию, и был очень возмущён. У меня-то фамилия Вечорин. Однажды не выдержал — подошёл, топнул ногой, потребовал запомнить. Так и начал знакомиться с литературой, — я отрываюсь от криво очищенной картошки, смотрю на него и замечаю на его лице тёплую улыбку. — Рассказала мне про этого персонажа и принесла «Героя нашего времени», чтобы я сам почитал и понял, почему она меня с ним сравнивает.              — И так ты полюбил литературу? — предполагаю я, не отрывая от него взгляда. — С детства читал?              — Мне лет десять было, так что я ничего не понял, — Петя тихо смеётся, и я тоже почему-то улыбаюсь. Спохватываюсь, что у меня вообще-то дело есть, только когда он кладёт на доску ещё одну картошку. — Проглотил книгу за пару дней, читал тогда не особо хорошо. Дождался смены воспитательницы и спорил с ней весь день, когда у неё время было. Доказывал, что во мне нет ничего от этого противного Печорина.              — А сейчас? — в вопросе почему-то слишком много надежды, и я прокашливаюсь. — Тоже не назвал бы себя таким же?              — Честно, не знаю, — он жмёт плечами. — В любом случае потом она начала таскать мне книги. Да и нам их порой привозили вместе с игрушками. Так я стал странным мальчиком, который вместо потёртой деревянной машинки выбирает книгу и сидит с ней в углу.              — Тебя не любили другие дети? — цепляюсь за каждое слово и понимаю, что это всё больше походит на допрос. — Прости, если заваливаю вопросами. Просто я про тебя ничего толком не знаю.              — Я сам обещал ответить на твои вопросы, так что всё нормально. Меня не то что не любили. Я просто особо ни с кем не общался. Только с одним мальчиком смог подружиться и даже подсадил его на чтение.              — И вы стали лучшими друзьями?              — Наверное.              Слышу в этом слове, как тема ему неприятна, — улыбка сползает с лица, челюсть напрягается. И как бы ни разгоралось во мне любопытство, пора отступить. Иногда и мне нужно быть сапёром.              — У меня в детстве тоже был только один друг, — перевожу разговор на себя, пока не разбилось то хрупкое, на чём держится наша беседа. Петя переводит на меня взгляд. — Во дворе вместе бегали, у него дома сидели. Когда у него компьютер появился, я от экрана почти не отлипал — просто смотрел, как он играет. Сейчас уже не общаемся. Зато я нашёл Лерку.              — Та девушка, что я видел в магазине?              — Да, — на лицо наползает улыбка. — Без неё я бы, наверное, с ума сошёл. Она очень эффективно приводит меня в чувства.              — И часто ей приходится это делать?              Рука с ножом замирает на долю секунды. Знал бы Петя причину, по которой она вчера приводила меня в чувства, — возможно, расправился бы со мной следом за этой картошкой.              — Я странный, так что с завидной регулярностью, — говорю так тихо, что вода в раковине и то кажется громче. Собираюсь с силами и продолжаю громче: — Называет меня теперь кукулей, потому что я сумасшедший. Но это дружеский прикол. Она никогда меня не осуждает. Даже не знаю, чем её заслужил.              — Ты сразу так улыбнулся, когда о ней заговорил, — я резко поворачиваюсь к Пете. Он смотрит на меня с улыбкой, чуть наклонив голову. — Она тебе случайно не нравится?              — А что, думаешь, из нас бы вышла хорошая пара?              Надеюсь, он не замечает, как вздымается грудь от вновь участившегося сердцебиения. Петя спрашивает это без волнения, без опаски — будто его совсем не расстроит, если я сейчас скажу, что влюблён в Леру. И это забивает очередной гвоздь в мою уверенность, что я для него не больше чем странный двадцатилетний парень, который дал ему посмотреть на себя в прошлом и погладить котов.              — Я её не знаю, чтобы ответить тебе на этот вопрос, — Петя возвращается к своему занятию. — Но ты явно к ней очень хорошо относишься, вот и спросил. Видно, что она тебе дорога.              — Один мой знакомый говорит, что дружбы между парнями и девушками не бывает.              — Не согласен с ним. У меня была лучшая подруга, и мы никогда не испытывали друг к другу никаких романтических чувств.              — А почему перестали общаться? — и правда будто по минному полю хожу, только мины под ноги подкладываю себе я сам. — Из-за того, что ты всех от себя оттолкнул?              — Да, отчасти поэтому, — Петя вздыхает, а я проклинаю себя за поднятую тему. — Да и у неё сейчас своя, куда более светлая, жизнь. Я уверен, что она счастлива. По крайней мере, очень хочу в это верить.              Медленно поднимаю голову — на лице Пети явная грусть. Решаю не лезть глубже в душу. Мне остаётся лишь гадать, сколько в нём боли и откуда она. Может, из детского дома. Может, из той истории с другом, которую он явно не хочет рассказывать. А может, и из того, что было уже после — во взрослой жизни, куда он меня пока не пускает.              Мы замолкаем. Вода в раковине стихает, и в кухне становится слышно только радио — Высоцкий, кажется. Петя сосредоточенно трёт морковь щёткой, я так же сосредоточенно ковыряю картошку, и в этом молчании есть что-то почти уютное. Почти. Потому что в моей голове оно совсем не уютное — там снова фарш из мыслей, которые я перекручиваю по третьему кругу. И все они, сколько бы я ни добавлял новых, быстро перекрываются одной: я смог со скрипом признаться себе, но ему точно никогда не смогу.              Когда мы расправляемся с овощами, я с чувством выполненного долга отхожу от тумбы и вытираю руки полотенцем. Петя закидывает картошку в кастрюлю, а я сажусь на стул. Курица со стола быстро переезжает на ту же доску, и я наблюдаю за движениями Пети. Они резкие, будто он вечно спешит. Лёгкая сутулость, которой я раньше не замечал. Привычка крутить правым плечом раз в несколько минут. Может, потянул его на неделе.              — Кстати, насчёт твоей сестры, — голос Пети вырывает меня из размышлений. — Ты говорил об этом с тётей?              — Нет, но я уверен, что она будет только «за», — подпираю лицо ладонью, вырисовываю пальцем узоры на столе. — Только скажи, сколько ты хочешь брать, чтобы я с ней это обсудил.              — Ничего мне не надо, — он поворачивается ко мне, и на моём лице проступает недовольство. — Я давно не преподавал, так что сначала надо убедиться, что я ещё что-то могу. Да и мне это только в радость будет. Так что не хмурься.              — Даже моя скупая тётя не одобрит такого нахлебничества с нашей стороны, — бурчу я. — В тебя как минимум прилетит пирожком.              — Я согласен на такую плату, — он улыбается, но через пару секунд вдруг выпаливает непривычно резко: — Ты так и не хочешь принять мой подарок?              Я хмурюсь, не сразу понимая, о чём он. А когда доходит, отвожу взгляд.              — Мне неловко принимать от тебя это. Не привык как-то. Хотя ты уже сказал, что просто хочешь помочь, потому что я напоминаю тебе о том, какой ты был, и всё такое.              — Я просто хочу сделать тебе приятно.              Он быстро отворачивается к плите, а я теряюсь. Прокручиваю в голове его слова по кругу и не понимаю, как на них реагировать — по крайней мере, вслух.              — Я тогда ответил тебе так, потому что не знал, как сказать прямо, — продолжает Петя, не поворачиваясь. — Так что правдивый ответ в том, что я просто хочу тебя порадовать. Боялся, что ты не то подумаешь, поэтому не говорил.              Меня прибивает к месту. Кажется, я уже успел подумать совсем не то, но он об этом не подозревает. Как и не подозревает, что я был рад тому, что надумал, — пусть эта радость и прикрыта слоем стыда. Петя так и стоит спиной ко мне, упёршись руками по обе стороны от разделочной доски, и я вижу, как напряжены его плечи. Ему, наверное, самому неловко от этого разговора.              — Что я мог подумать? — спрашиваю осторожно.              Он не торопится отвечать. От этого молчания воздух становится таким плотным, что, кажется, возьми я нож со стола — и порежу его на куски.              — Сам не знаю, что говорю, — Петя выдыхает, берёт нож и принимается за курицу. — Так ты примешь подарок?              — Да, спасибо, — говорю я быстро, пока во мне есть на это смелость.              — Я рад, — отвечает Петя, и я уверен, что на его лице улыбка. — Альбом лежит на столе в комнате, можешь что-то набросать, пока я тут вожусь.              И хоть я не вижу его улыбки, но заряжаюсь ею и выдыхаю вместе с ним. Встаю — стул провожает меня привычным скрипом — и направляюсь в комнату. Она маленькая, как и вся квартира, но в ней по-особенному уютно. Обжитая, тёплая, будто старое пальто, принявшее форму тела хозяина. Диван сложен, накрыт тёмно-синим пледом, поверх — свёрнутое одеяло и подушка без наволочки.              В углу стоит огромный деревянный шкаф с резными ручками. Сверху — несколько коробок, упирающихся в потолок. На открытых полках лежат книги в хаотичном порядке: часть без обложек, какие-то изрядно потрёпанные. Цепляюсь за это взглядом — сказывается привычка сортировать игрушки в магазине по цветам и размерам. Незаметно для себя хмыкаю под нос.              На стене возле шкафа висит картина с подсолнухами, которую я заметил ещё в прошлый раз. Густые, неровные мазки покрывают холст. Подсолнухи кривоватые, но в этом есть что-то притягательное. Подхожу ближе и провожу кончиками пальцев по фактуре. Сейчас от меня у Пети только Ветеран на клочке бумаги, но вдруг однажды он повесит так и мою картину.              Если я когда-нибудь дорасту до масла.              На столике возле дивана, рядом с проигрывателем и книгой, лежат карандаши и альбом. Беру его в руки с осторожностью. Твёрдая обложка, плотные листы — кажется, на таких можно рисовать даже акварелью. Переворачиваю альбом и вижу с обратной стороны след от ценника. Не сдерживаю смешок. Петя узнал меня достаточно хорошо: понял, что цену лучше мне не видеть, чтобы я не начал думать, как отплатить ему за это проявление внимания.              Откладываю альбом — в голове сейчас ни единой идеи, что можно нарисовать. Взгляд падает на книгу на том же столе. «Цветы для Элджернона». Беру её в руки и, не раздумывая, открываю первую страницу. Спотыкаюсь о первое же предложение:              «1 атчет а том чиво случаица — 5 марта 1956».              Дальше текст идёт с тем же количеством ошибок, и я невольно хмурюсь. Листаю страницы, не вникая в смысл строк, но ничего не меняется, поэтому делаю почти уголовно наказуемую вещь, за которую Лера дала бы мне по рукам, — лезу в середину книги. Не успеваю понять, как написан текст там, как из книги на пол выпадает красный кленовый лист с надорванным краем.              Смотрю на него — он почти сливается с бордовым ковром — а в голове уже новый рой мыслей. Это без сомнений тот самый лист из парка, который я подобрал по пути к его дому. Я уже и забыл про него. Не успеваю понять, что чувствую, — в комнату заходит Петя и застаёт меня с явным недоумением на лице. Застывает на секунду, смотрит на книгу в моих руках и улыбается.              — Думаешь о том, что пили издатели, когда пускали книгу в тираж?              Кажется, Элджернон — кем бы он ни был — стал моим прекрасным алиби. Уж не знаю, от его ли лица ведётся повествование, но своим корявым языком он спас меня от необходимости придумывать оправдание своему замешательству или нести очередной бред.              — Просто удивился, когда открыл первую страницу, — прокашливаюсь, откладываю книгу. — Но я догадываюсь, что это авторская задумка.              — Именно так, — Петя кивает, проходит в комнату и опирается плечом о шкаф. — Это книга про парня с особенностями развития, поэтому он пишет с таким количеством ошибок.              — Интересно, — говорю я, хотя на самом деле меня волнует сейчас только лист у моих ног, под цвет которого постепенно подстраиваются мои щёки. — Думал, что после «Заводного апельсина» меня уже ничем не удивить.       — Ты читал его? — он приподнимает бровь, но тут же встряхивает головой. — Если что, я не к тому, что ты выглядишь как тот, кто не читает. Просто моя подруга сказала, что эта книга очень посредственная, когда я её читал в институте, да и популярностью у нас она почему-то не пользуется.              — Мне Лерка её всучила после того, как впечатлилась от фильма, который с сестрой посмотрела. Так и прочитал. Мне понравилось, но поначалу было тяжело.       Петя кивает, отлипает от шкафа, открывает его и принимается в нём копаться. Я же снова приковываюсь взглядом к листу на ковре. Такая мелочь — а выбила из равновесия, которое я с переменным успехом ищу в последнее время. Чувствую себя пьяным акробатом посреди каната, натянутого под потолком цирка. Когда я сравнивал себя с частью цирковой труппы, то ставил на клоуна, но никак не на это.              — Я всё думал, если честно, — начинает Петя из-за дверцы шкафа, и я поднимаю голову. — Почему ты рисовал мои руки?              Канат под ногами рвётся. Я отправляюсь в свободное падение и вообще не уверен, что подо мной есть хоть какая-то страховка. Почти разбиваюсь — и в последний момент решаю достать из головы то, в чём убеждал себя сам, когда отбивался от своей симпатии. Если я сам почти поверил, то и Петя не поймёт, что я лукавлю.              — У тебя длинные пальцы, как у пианиста, это… — а вот слово «красиво» я так говорить и не научился. По крайней мере, в трезвом уме. Но фраза уже обрела начало, и Петя выглядывает из-за дверцы, ожидая продолжения. — В общем, меня это вдохновило. Да и смотрел на них, пока ты гладил Лиса.              — Я из-за тебя тоже начал их рассматривать, — он усмехается, закрывает шкаф. Поворачивает руку перед глазами, разглядывая. — Читал что-нибудь на работе и каждый раз задумывался: что тебя побудило нарисовать именно их? Подруга говорила, что я как палочник из-за тонких пальцев. Ещё и вены эти по всем рукам.              Цепляюсь за последнее предложение и сам не отдаю отчёт своим действиям — мною опять движет то ли стеснение, то ли желание показать ему то, чего он почему-то не видит. Подбираю лист с пола, встаю и подхожу к Пете. Останавливаюсь рядом, поднимаю лист перед нашими лицами — слабый свет пробивается сквозь него, подсвечивая каждую жилку.              — Я всегда в детстве любил листья на свету рассматривать, — говорю чуть ли не шёпотом. — Это же красиво. Пытался изобразить коряво фломастерами, которые были у бабушки, но это было ужасно. А сейчас бы попробовал акварелью, если бы была. В любом случае… — опускаю лист к его руке, чтобы был повод опустить горящее лицо, — я к тому, что наши вены чем-то напоминают вот эти разветвления на листьях. И это красиво.              Не знаю, понял ли Петя мою мысль, но я только что очень косвенно назвал его руки красивыми. Мучаю бедный лист, прокручивая его за основание, а тишина всё больше становится неловкой. Её прерывает шум со двора и лай собаки, но весь этот мир улицы сейчас кажется чем-то очень далёким и нереальным. Или, наоборот, слишком реальным — по сравнению с тем, что происходит в этой квартире.              — Ну вот, — резко поднимаю голову, сталкиваюсь с тёплым взглядом Пети. — А ты его выкинуть хотел.              Я забываю, что умею говорить, — ни на одном из языков сейчас не выдам ничего членораздельного. Мы стоим так близко, глядя друг другу в глаза, — кажется, в фильмах в такие моменты главные герои целуются. Только мне почему-то хочется сбежать. Но тело отказывается слушаться — следом за языком, который так и не поворачивается. Я уже потерял надежду, что перестану сгорать рядом с Петей. От стыда, надежды, симпатии, трепета — он просто сжигает меня заживо, пока я пытаюсь хоть немного зажечь его.              — Пойдём на кухню, пока я не умер с голода, — говорит Петя громче и отходит от меня. — А то в моём возрасте шутки с желудком плохи.              — Да в каком «твоём»? — усмехаюсь, опуская взгляд к листу. — Хватит делать из себя старика.              — Поверь, — прилетает уже из кухни, — в этом плане шесть лет фатальны. Потом сам мне будешь жаловаться, как у тебя кости от погоды ломит и шея затекает от плохого сна.              Я устал искать второе дно в его фразах — утонул ещё на первом. Что бы он сейчас ни подразумевал этим своим предсказанием, я сдаюсь. Может, стоит поучиться у Жени относиться к жизни легче. Или у Леры украсть немного решимости — она бы сейчас не стояла столбом с листом в руках, а уже давно бы что-то сделала.              Стремился доказать родителям, что жизнь можно прожить в удовольствие, но сам себя отправляю на корм рыбам, пока пытаюсь раскопать смысл слов Пети. Который он, возможно, вообще в них не вкладывает.              Аккуратно кладу лист на книгу и беру альбом — хочу скрыться за тем, что меня спасает. Карандаши трогать не хочу, поэтому выуживаю свои из сумки, брошенной в коридоре. Петя снова что-то режет, отвернувшись спиной, а я сажусь за стол. Пытаюсь понять, что можно нарисовать. Пока что хочется только его. В голове мелькает идея, как скрыть это всё ещё кажущееся стыдным желание за чем-то более благородным.              Петя поворачивается, пока я вывожу линии, улыбается и тут же отворачивается — видимо, решает не сбивать настрой. На первом листе этого альбома я оставлю то, что сейчас вызывает во мне трепет: Петя, немного сгорбленный, с сигаретой в зубах, окно с подоконником и Лис, что сидит на нём. Я вижу эту картину так отчётливо, что хочется её хотя бы изобразить, если не суждено увидеть своими глазами.              Из радио играет Пугачёва, Петя шкрябает лопаткой по сковородке, а я продолжаю добавлять штрихи в эту светлую картину. Увлекаюсь настолько, что ловлю себя на том, как сижу с высунутым кончиком языка. Тушуюсь, убираю его обратно, кидаю косой взгляд на Петю — надеюсь, не заметил. Но он, конечно же, смотрит на меня, скрестив руки. По лицу вижу, что ему стоит немалых усилий сдержать смех.              Он почти привык к тому, какой я странный.       А я почти привык к тому, что он с меня смеётся.              — Можно посмотреть, что рисуешь? — спрашивает он, замечая мой взгляд. — Ты так увлёкся, что боялся помешать. Даже еда готова уже.              Киваю и кладу альбом на стол. Петя выключает газ, откладывает лопатку и подходит сзади, наклоняясь к рисунку через плечо. Я стараюсь не дышать — и это становится роковой ошибкой. Воздуха и так не хватает, а тут ещё эта близость. Пытаюсь сделать вдох, давлюсь кислородом, закашливаюсь. Хотел как лучше, а вышло как всегда.              — Всё нормально?              Петя хлопает меня по спине, и я рад, что он не видит моего лица. Никогда не буду стричься — волосы стали моей единственной защитой. Занавесом, за которым можно спрятать горящие щёки и потерянный взгляд. Кажется, я рано или поздно выпалю о своих чувствах, чтобы больше не мучиться и услышать отказ.              — Да, — хриплю я и зачем-то киваю. — Решил нарисовать это.              — Это Лис, правильно понимаю? — рука Пети ложится на стол слева от альбома, и он наклоняется ещё ближе к моему уху. — Ты всё хочешь меня уговорить его взять к себе?              — Почему нет? — шёпотом спрашиваю я. — Ему тут точно будет лучше, чем у нас за коробками.              — Боюсь брать ответственность даже за кошачью жизнь, — так же тихо отвечает Петя, но этот шёпот врезается в ухо как крик. — Понимаю, что им много не надо, но всё равно не доверяю себе настолько.       Я не хочу пытаться его переубеждать — боюсь снова разрушить то, что только начало строиться. Не знаю, как назвать то, что нарастает слоями между нами. Если человеческие отношения — это холст, то на нашем только сейчас наметились первые мазки. Они ещё не застыли, их легко стереть или размазать до грязи. А я не хочу этого.              — Не хочешь прочитать ту книгу? — Петя проводит пальцем по листу бумаги, и я чувствую его дыхание кожей. А ещё запах табака. — Я сделал там несколько заметок. Мне кажется, тебе понравится. Да и сможешь понять кое-что из моих мыслей — сам бы я так красиво их не изложил.              — Лерка всегда говорила, что те, кто делают пометки в книгах, — вандалы.              — Как библиотекарь, согласен с твоей подругой, — он усмехается, убирает руку и отходит. Я наконец могу сделать вдох. Петя встаёт напротив, у тумбы. — Да и я обычно не делаю никаких пометок. Просто очень хотел, чтобы ты это прочитал. Это самый доступный мне язык — как для тебя твои рисунки, — он переводит взгляд в окно. В комнате уже полумрак, тени падают на его лицо. — Будем общаться не только на великом могучем, но и на творческом. Я через книги, ты — через рисунки.              Почему-то это предложение звучит так интимно и неожиданно нежно, что сердце заходится в новом, неизвестном мне прежде ритме. Пока я изводил себя мыслями, что перешёл черту и стёр все наброски на нашем холсте, Петя хранил мой лист, думал над моими словами и выделял в книге то, что хотел бы мне рассказать. И от этого меня наполняет что-то неизведанное, но невероятно приятное.              — Хорошо, — говорю я, и улыбка сама лезет на лицо. — Прочитаю.              — Отлично. Значит, будет что обсудить, — он улыбается, кажется, не только губами, но и глазами. — А теперь давай поедим, пока я не умер от голода.       Через минуту Петя ставит передо мной тарелку, и желудок тут же скручивается в узел. Не успевает донести до стола свою, как раздаётся звонок телефона. У Пети на лице сразу проступает недовольство, но я ничего не спрашиваю — просто провожаю его взглядом, пока он скрывается в комнате. Через пару мгновений оттуда доносятся его односложные ответы.       Когда он возвращается, на лице — то же недовольство и вновь вернувшаяся за эти минуты усталость.              — Прости, сегодня мне всё же придётся выйти на смену, — он вздыхает, подбирает тарелку и садится за стол. — Думал, посидим ещё, но увы.              — Ничего страшного, — ковыряюсь ложкой в тарелке. Голод уже не так мучает, как расстройство от его слов. — Заходи на неделе в приют. Лис соскучился.              — А в кино не хочешь? — выпаливает Петя, переводя на меня взгляд.              Я вроде ходил в кино и с другом детства, и с Леркой, но то же предложение от Пети мозг отказывается воспринимать нормально. Прикладываю все усилия, чтобы на лице не отразилось то, что творится в голове.              — Можно.              Если бы это слово можно было передать через образ — это был бы скомканный листок бумаги. Внутри — куча слов, которых не разглядеть, а сверху одно, и оно не передаёт и десятой части.              — Тогда на следующей неделе? — так же беззаботно продолжает Петя. — Надо будет узнать, что там сейчас в прокате.              — Хорошо.              Я будто одолжение ему делаю. Благо на его лице не видно ни тоски, ни недовольства — значит, он так не думает. Наоборот, он даже улыбнулся. Сначала я думал, что мне будет сложно разгадать Петю, но, кажется, разгадывать чужие чувства — куда сложнее. Он приступает к еде, а я ещё минуту вожу ложкой по картошке, превращая её в пюре. Напряжение понемногу отпускает, а к лицу прилипает улыбка, которой я почти не стыжусь.              Не хочу ничего анализировать и ни о чём переживать. Хочу стать воздухом в этой комнате. Или этим вечерним полумраком. Теплотой, исходящей от плиты, или запахом табака от его рук. Хочу, чтобы всё так и оставалось, потому что я счастлив и боюсь, что на большее не смею претендовать.