Дефицит тепла

      В тот день я вышел из дома Пети почти окрылённый. Придя домой, понял, что не умею обращаться с данными мне крыльями — а инструкцию никто не предоставил и не собирается. Спустя пару дней, зарывшись в книгу, я понял, что эти крылья сломаны. На них не то что не полетишь — они волочатся по земле, собирая пыль с дороги.              В книге было много карандашных пометок. Сначала я не обращал внимания на цвет — синий, красный, зелёный, жёлтый. Думал, Петя просто выделял цитаты тем, что было под рукой. Сомнения закрались, когда на одном развороте несколько цитат оказались обозначены разными цветами вперемешку — вряд ли он читал две страницы несколько часов.              Я даже подумал спросить у него, стоит ли акцентировать внимание на цвете. Но решил, что это будет против правил, которые сам установил в своей голове. Он хотел, чтобы мы говорили на том языке, что понятен каждому из нас. Значит, я должен попытаться понять сам, а потом уже предоставить свои умозаключения.              И вот я стою за прилавком и ломаю голову. Тётя ушла из магазина, прикрывшись плохим самочувствием, едва я зашёл. Не доиграла — слишком радостно выбегала на улицу, но я сделал вид, что не заметил. Похвалила меня, когда услышала новость о репетиторе для Ани, который готов работать бесплатно. Как и ожидалось, нахлебниками мы быть не готовы, так что тётя решила откармливать Петю.              Я был ей благодарен, что она не стала уточнять причины такой благотворительности с его стороны. Не смог бы ответить — сам не до конца верю, что он просто хочет вспомнить, способен ли преподавать. В моих глазах это навык вроде катания на велосипеде: если научился однажды, то и дальше сможешь. В итоге я ограничился пояснением, что он любит заглядывать к котам, и мы просто разговорились о книгах.       Аня смотрела на меня как на предателя. Даже из-под палки — в нашем случае грозного взгляда тёти — не смогла выдавить пародию на благодарность. Так обиделась, что даже не рвалась к компьютеру, будто это для меня наказание.              Другая важная женщина в моей жизни сегодня успела трижды пожалеть то ли о дружбе со мной, то ли о том, что сама завела разговор о встрече с Петей. Я вообще не планировал это обсуждать — в этом не было ничего такого. По крайней мере я почти успешно убеждал себя в этом, пока не открыл рот на перемене, сидя с Лерой на подоконнике. Очнулся только от звонка и понял, что мой монолог ушёл в такие дебри, из которых Лерка не готова была выбираться. Или готова — при условии, что я потеряюсь где-то там и не буду больше обсуждать эту тему. Но я уверен, что после нашего похода с Петей в кино она будет первой, кто спросит меня о вечере. И последней. Единственной.              Я стал ценить её ещё больше — она как Атлант, только держит вместо неба мою протекающую накренившуюся крышу.       Отпускаю довольного мальчика с набором солдатиков и достаю из-под прилавка книгу. Успел прочитать её за день и несколько пар. Впервые пожалел о халатном отношении к учёбе — чуть не расплакался на паре, читая последние страницы. Эта книга станет одной из моих любимых, и не только из-за сюжета.              Следы от карандашей то и дело заставляли спотыкаться, сопереживая не только Чарли, но и Пете. Самые мрачные мысли главного героя всегда были отмечены синим. Более светлые — жёлтым. Нейтральные — зелёным, их было меньше всего. Часть были красными, и я не до конца мог понять, к какой категории их отнести.              Листаю выделенные цитаты, прокручивая их по кругу. Едва цепляюсь за одну из «зелёных» — «Высокий IQ — не самое главное в жизни» — как в магазин залетает Женя. Пугаюсь тому, как резко открывается дверь, а потом едва сдерживаю смех. Не считаю Женю тупым, но, натыкаясь по ходу книги на размышления героя о тяжести бытия гения, невольно задумывался о моём новом товарище. Стыдил себя за эти мысли, но отделаться от них не мог.              — Очень надеялся тебя тут найти, брат! — сразу заявляет Женя, подлетая к прилавку. Что-то в его поведении не то: голос звонкий, глаза лихорадочно блестят. — Я вчера в общагу шёл и почему-то задумался о Лерке твоей. И знаешь, чё я подумал?              Он стучит пальцами по прилавку. Я искренне пытаюсь прикинуть в голове варианты, но там пустота. Такими темпами все цитаты Чарли про интеллект я повешу на свои плечи.       — Что ты дурак, ёпт! — огорошивает меня Женя, и я вытягиваю лицо. Не в бровь, а в глаз. Ему достаточно этой реакции, и он быстро поясняет: — Мне кажется, ты не сечёшь. Она точняк в тебя влюбилась!              Ещё пару секунд мы стоим в тишине, а потом из меня вырывается такой смех, что я чуть не выплёвываю зубы. К глазам подступают слёзы, и я сажусь на корточки, хватаясь за край прилавка.              — А чё ты ржёшь? Сам подумай! — Женя опирается на прилавок с другой стороны, нагибается. — Я те говорил, не могут бабы с мужиками дружить. Вот она и припёрлась ко мне с тобой, чтоб ты понял, что она втюрилась. Ничё смешного, мучаешь девку!              В его голосе столько беспокойства и даже нотка грозности, что я быстро прихожу в себя и встаю. Каким бы он порой ни казался недалёким — человек он хороший. Так переживает за Лерку, что я сам на мгновение забываю, кто из нас на самом деле влюблён.              — Жень… Жека, она точно не в меня влюблена. Я уверен на все сто. Как там, — указываю пальцем на рот, — зуб даю.              — А в кого тогда?              Есть у меня подозрение, что он так просто не отстанет. Вот уж не думал, что Купидон — это плечистый русский парень с деревенским говором.              — Не могу сказать. Сам понимаешь, своих не предают.              — Так я ж всё равно не знаю никого! — восклицает он, явно не удовлетворённый ответом. Тут же хмурится: — Или знаю? Кто-то с той тусовки? С кем она там танцевала и общалась?              — Жень… Жека…              — Стой, — говорит он тише, и его глаза медленно лезут на лоб. — Так она же со мной общалась из пацанов только в основном.              Пока до меня доходит, к чему пришла светлая голова напротив, Женя уже надумывает себе столько лишнего, что все мои аргументы меркнут.              — Так она в меня? — выдаёт он. Ну всё. Мне хана. — Чё, реально?              — Нет! — вылетает у меня так резко, что на его лице проступает почти обида. — Она не называла мне имени. Понимаешь?              — А чё тогда так кипишуешь? — Женя скрещивает руки на груди, выглядит непривычно серьёзным. Я теряюсь где-то между испугом и истерикой. — Тогда ей может любой из нас нравиться, блин блинский!              Во мне всё меньше желания смеяться — больно он собранно выглядит. Кажется, если я сейчас не уверю его в том, что он не нравится Лерке, через час Женя уже достанет её адрес, миллион алых роз по завету Пугачёвой и будет выводить под окнами признание в любви.              — Ладно, — выдыхаю, тру переносицу. — Может, я и правда ей нравлюсь.              — И чё делать будем? — выпаливает Женя, и я смотрю на него с отчаянием. — Ты мне уже дорог, брат, не драться же нам из-за девчонки!              — Чего? — лицо кривится, я чуть не давлюсь воздухом от абсурдности. — Жека, да мы ей оба не нужны! Успокойся!              — Короче, брат, нам надо разобраться.              Женя упирает руки в боки, а мне хочется спрятаться или убежать. Вряд ли он собрался меня бить, но мне не по себе. Хотя лучше бы он убил меня сейчас — если Лерка узнает, что мы тут обсуждаем, мне не пережить даже её взгляда. Женя так и стоит, глядя в пол со складкой между бровей, а я поджимаю губы в ожидании его новых идей.              Меня спасает покупательница, за которую я цепляюсь, как прожжённый торгаш. Тётя бы мной гордилась — настолько я заинтересован показать женщине весь ассортимент. Через десять минут я пробиваю три игрушки и раскраску, а Женя так и стоит сбоку. Впервые вижу, чтобы он так долго молчал.              — Лан, брат, — начинает Женя, когда замолкает колокольчик. — Я не то подумал. А потом опять не то подумал.              — Ничего, — улыбаюсь, а мой товарищ всё мрачнеет. — Ты главное не грусти. Хоть я и не понимаю, чего ты грустишь.              — Да хочется любви, понимаешь? — он снова встаёт перед прилавком, тяжело вздыхает. — У меня вот у соседа девка появилась, такой довольный. А я как чушпан облупленный. Ни одной девке не нужен.              — Так ты же сам говорил, что молодой ещё. Всё впереди.              — Да, ты прав, — он быстро приободряется. Мне бы его способность так быстро выходить из грусти. — Но всё равно ты Лерке за меня слово замолви, ну мало ли. Она прикольная.              Проглатываю вертящиеся на языке «приколы» Лерки. Она и правда замечательная, только вот от их союза с Женей мир схлопнется. Я почти уверен в этом.              — Хорошо, — киваю, снова натягивая улыбку. — Обязательно.              — И напиши там или позвони, я про шаву помню! Погнал я дальше гулять, короче. Не тухни здесь.              — Пока, Жека.              Он жмёт мне руку и скрывается за дверью. Хорошо, что покупателей нет, — из меня вырывается пара истерических смешков. Грусть тоже пробирается в сердце: Женя не выглядит как тот, кто прячет настоящие чувства за улыбкой, и я верю, что он не сильно парится. Но всё же видеть на его лице тоску было непривычно, и мне сразу захотелось ему помочь.              Только вот как ему помочь, когда у самого сердце с головой барахлят половину осени.              Опускаю взгляд в книгу, снова перелистываю страницы. Натыкаюсь на очередную красную цитату:              Если не хочешь остаться ребёнком навеки, нельзя ждать подсказок от других. Ты должен найти решение в себе самом — почувствовать, что будет правильно. Научись доверять себе.              Почти уверен, что это обращение ко мне — как минимум из-за слова «ребёнок». Хороший совет, только вот я не доверяю себе и ничего кроме проблем обычно не нахожу. О решении и речи нет.              Ничто в нас не исчезает без следа.              Ещё одна красная пометка. Если красный и правда относится ко мне, то что он хотел донести через неё? Ухожу в мысли так глубоко, что сам не замечаю, как тяжело вздыхаю. Беру карандаш, которым тётя делает пометки в журнале, и рисую маленький костёр на свободном месте страницы. Не хотел сам ничего выделять или изображать — Петя и сам всё отметил, да и книга не моя, — но тут не сдержался.              В том году Лерка хотела сделать тату, но даже её все позволяющие родители не дали добро. Сказали, что до формирования лобных долей ей лучше ограничиться порчей волос — они имеют свойство отрастать. Конечно, она и меня пыталась подстрекать на тату, и я задумался, что мог бы оставить на своём теле. Тогда хороших идей не было, а сейчас всё больше думаю о чём-то, связанном с огнём.              Благодаря Ане и её любви к журналам теперь знаю, что у меня огненный знак зодиака. А ещё я обожал смотреть на костры, которые разводили старшие ребята в деревне у бабушки. Плакал, когда отец использовал мои рисунки в качестве розжига для мангала. А теперь пытаюсь поддерживать огонь в себе и разжечь его в другом человеке.              Ничто в нас не исчезает без следа.              Снова пробегаюсь по этим словам. Наверное, это правда. Всё, что происходит в жизни, оседает внутри нас приятными воспоминаниями, ноющими ранами или пылью, что с годами скапливается и мешает дышать.              Пролистываю страницы дальше. Синие цитаты волнуют меня больше всего — в них я отчётливо вижу мысли Пети, которые он, наверное, никогда не сможет озвучить. И если всё, что отмечено этим цветом, сидит внутри него, мне искренне жаль.              Я боюсь. Ни жизни, ни смерти, ни пустоты, но открытия того, что меня никогда не было.              Одиночество позволяет мне спокойно думать, читать и копаться в воспоминаниях — заново открывать мое прошлое, узнать наконец, кто я такой.              Мне плохо. Это не та болезнь, которую может вылечить врач, она внутри, у меня в груди. Там все пусто, как будто мне вырвали сердце.              Он слишком стар, чтобы начать всё снова.              Каждая цитата заставляет уголки губ опускаться всё ниже. В них столько боли, будто я смогу касанием собрать её с этих букв и ощутить физически. И если мои догадки правдивы и это сидит в сердце Пети — я точно утону, сам отказавшись от спасательного круга. Максимум зацеплюсь за дощечку, чтобы остаться подольше на поверхности.              Жёлтые цитаты радуют больше, но я не могу их соединить в единую категорию.              Я — человек. Я должен любить.              Нельзя построить новый дом на месте старого, не разрушив его.              Я был настолько глуп, что даже не понимал, до чего я глуп.              В стене, отгородившей мой мозг от остального мира, появилась огромная дыра, и я вышел сквозь нее.              Почему я всё время смотрю на жизнь сквозь оконное стекло?              Всё это вселяет надежду, что даже если я утону в чужой боли, оторвавшись от дощечки, на дне меня ждёт что-то кроме холода и тьмы. Петя ещё и жёлтый цвет выбрал — яркий, светлый, но противоречивый. С одной стороны, напоминает о солнце или свете лампы. Но я почему-то вечно вспоминаю Ван Гога, когда думаю об этом цвете, а он всегда вызывал у меня тянущую боль в груди. Тяжёлая жизнь, полная страданий, и признание только после смерти. Даже не помню, откуда у меня эта ассоциация.              Лишь одна жёлтая цитата выбивает меня из колеи каждый раз.              Пожалуйста, пользуйся моим телом, только душу не трогай.              Если бы буквы могли стираться от взгляда, эта строчка уже исчезла бы, а я впитал чернила, размазав их по сетчатке. Она не даёт мне покоя с того момента, как я её заметил, а чем больше анализирую, тем больше не по себе. Будь она синей — я бы так не впечатлился, уверен. Будто эта цитата в очередной раз подчёркивает противоречивость жёлтого цвета в моей голове. Что-то хорошее, омрачённое тоской.              Колокольчик снова звенит. Я поднимаю голову и упираюсь взглядом в Петю. Страх наполняет глаза, а улыбка сама расплывается на лице — почти мой привычный вид при каждой нашей встрече.              — Привет, — он подходит к прилавку. — Думал, тут будет твоя тётя. Хотел занести пару пакетиков корма и повидать Лиса, но рад, что ты тут.              — Тётя сегодня решила передохнуть, — моргаю пару раз, стирая глупую улыбку, но лицо всё равно светится. — А ты чего? Даже не поздний вечер ещё.              — В библиотеке отрубилось электричество, пораньше освободился, — Петя вглядывается в книгу, и я резко закрываю её, чтобы он не заметил, на какой цитате я застыл. Он поднимает глаза. — И как тебе книга?              — Тяжёлая, но понравилась, — поворачиваюсь к часам. — Мне ещё полчаса до закрытия. Можешь пока посидеть в приюте, а потом я поднимусь.              Петя кивает, сам огибает прилавок и проходит в подсобку. Кот почти приручен — уже и пальто вешает сам. Едва слышно усмехаюсь этой мысли, цепляю ключ от приюта с крючка и протягиваю ему, не оборачиваясь. На душе сразу становится так же спокойно, как в ту ночь в сторожке, — только теперь я понимаю причину этой тихой и одновременно громкой радости. По-другому не описать, каким бы оксюмороном это ни было.              — Я сегодня не успел их покормить, так что на тебя нападут, — говорю, когда Петя выходит и забирает ключ. — Готовься и не бери Копейку на руки, если свитер дорог.              — Она имеет что-то против свитеров?              — Лера приучила её сидеть на плечах, так что оставит зацепки, — поворачиваюсь к Пете. — Она признаёт только плечи Лерки, а других калечит, выражая недовольство.              — Хорошо, буду от неё прятаться.              Я опять — уверен — глупо улыбаюсь, и Петя, ответив мне тем же, идёт наверх. Провожаю его взглядом и снова опускаю глаза на книгу. Даже не знаю, как подступиться к вопросам, что вертятся на языке. Обсуждать книгу будет легко, но узнавать о значении всех выделенных цитат — страшно.              Когда стрелки отмеряют полчаса, а я отпускаю последнюю покупательницу, с воодушевлением закрываю дверь на ключ. Подхватываю книгу и поднимаюсь наверх. Захожу в приют и вижу, что Петя сидит в кресле с закрытыми глазами, облепленный котами, как голубями. Лис — на своём законном месте, на коленях. Копейка уселась на край сапога, Персик разлёгся на изголовье, Мурка пытается балансировать на подлокотнике. Петя открывает глаза, смотрит на меня.              — Кажется, они очень голодные. Лучше покорми их, потому что я всё больше думаю, что они планируют нападение. Доверяю только Лису.              Я не сдерживаю смех, и Петя его подхватывает. Кладу книгу на полку, глажу пару пушистых лбов, быстро расправляюсь с кормом и водой под кучей внимательных взглядов. В итоге в кресле остаются только Петя с Лисом. Копейка пищит, отбиваясь от Ветерана, который лезет к миске первее неё. Персик занимает свой законный угол, Печорин бодает меня в ногу по пути к еде, а я довольно отряхиваю руки.              — Я положил влажный корм к остальным пакетикам, — говорит Петя, когда я снова беру книгу. — Лис так и не ест с другими?              — Нет, — мотаю головой, сажусь на пуфик. — Поест, когда мы уйдём. Если эти всё съедят, я досыплю.              — Так как тебе книга? — Петя указывает на неё взглядом, проводит рукой по боку Лиса, и тот расплывается на его коленях. — Не ожидал, что ты тоже так быстро читаешь.              — Это очень грустная книга, — зачем-то открываю её. Как назло — на странице с жёлтой обводкой. — Но она прекрасна, как бы мне ни было больно за Чарли. В конце было тоскливо видеть, что он снова пишет с ошибками. Хотя если бы он не помнил, что когда-то был умным, я бы даже был за него рад.              — Согласен, — он подпирает лицо рукой, а я поднимаю взгляд. — А что насчёт моих пометок?              Петя сам завёл этот разговор, хотя книгу можно обсуждать явно дольше. Но, кажется, нас обоих интересует одно и то же, просто с разных углов обзора. Ему важно, как я понял его мысли. Мне — правильно ли я интерпретировал то, что он вложил в эти карандашные следы.              — Цвет же что-то значит? — решаю начать издалека.              — Конечно, — он легко улыбается, глядя на Лиса. — Я даже старался выбрать подходящие цвета, чтобы тебе было легче понимать. Хотя все люди по-разному цвета чувствуют. Однажды ученик огорошил меня тем, что вторник, оказывается, синий, а математика зелёная.              — Зелёные заметки — самые нейтральные? — всё ещё топчусь с краю, где спокойно. — Их меньше всего, и они особо не связаны ни по смыслу, ни по словам.              — Да, это просто красивые или весёлые цитаты, — Петя поворачивается ко мне, в глазах заинтересованность. — Ничего такого. Скорее пометки, чтобы ты обратил внимание на то, как пишет автор через Чарли.              — Синим отмечены самые мрачные.              Я уверен в этом, поэтому не задаю вопрос, а утверждаю. Но Петя качает головой, и я хмурюсь. Снова лезу в книгу, пролистывая страницы в поисках синего цвета, вглядываясь в строчки.              — Это мои старые мысли, которые порой меня догоняют, — поясняет он, и я отрываюсь от книги. — Они и правда очень мрачные. Я бы никогда не озвучил ни одну из них. Такое звучит крайне жалко из уст взрослого человека.              — Ты до сих пор думаешь, что слишком стар, чтобы начать жить сначала? — тихо спрашиваю я, цепляясь за одну из цитат.              — На самом деле думал, выделять её или нет, — Петя снова улыбается. — То ли не был уверен, что она мне подходит, то ли боялся, что ты начнёшь меня снова отчитывать за то, что я себя состариваю.              — Ну, есть небольшое желание дать тебе книгой по голове, врать не стану, — Петя смеётся, а я закрываю книгу, пока не наткнулся на что-то более тревожное. — Но двадцать шесть — это очень мало. Если брать нашу жизнь как циферблат, ты едва ли дотягиваешь до девяти утра.              — Интересное сравнение. Ты не перестаёшь меня удивлять, — Петя снова опускает взгляд к Лису. — Меня больше впечатлил один из последних разговоров с подругой. Она приехала из-за границы и говорила, что там люди до тридцати — чуть ли не подростки, а наше воспитание требует к тридцати иметь стабильную работу и семью с парой детей. Она не знала, что тогда мне уже было плохо, — он усмехается, а я морщусь то ли от любопытства, то ли от укола под сердцем. — Догадывалась, хотела подбодрить, а я её оттолкнул. Мне кажется, они бы с твоей Лерой подружились.              — Почему не найдёшь её? Сейчас же можно попытаться — хоть в том же ВК, — легко стучу по книге, выдавая шалящие нервы. — Или прийти по старому адресу.              — Нам обоим это не нужно.              По тону слышу, что тему нужно закрыть. Петя снова проводит черту, которую мне лучше не переступать. Остаётся клевать те крупицы, что он рассыпает передо мной в причудливом узоре. Или в самом обычном, который я сам меняю, надумывая лишнего.              — А что думаешь про красные? — спрашивает он, когда молчание затягивается. — Нашёл в них что-то общее?              Про них мне говорить тяжелее всего. Боюсь показаться слишком наивным, заявив, что они относятся ко мне, хотя в этом есть логика. Голос Пети смягчается, на лице проступает улыбка — я тоже немного расслабляю плечи. Открываю книгу, проглядываю страницы, цепляюсь взглядом за красный цвет.              Мой голод из тех, что нельзя насытить.              Скромнику нечего делать в этом мире.              — Я не знаю, — почти не вру. — Они не особо связаны, так что теряюсь в догадках.              — А какие догадки есть?              Недовольно вздыхаю, поджав губы. Рассчитывал, что Петя раскроет карты сам, но он сейчас как Лис — не рыжий и шуганный, не персонаж из книги, а хитрый, как самый настоящий лесной плут. Его лицо наклонено к коту, но я уверен, что в его глазах сейчас блеснуло что-то, напоминающее азарт.              — Они как-то связаны со мной?              — Всё отмеченное как-то связано с тобой, — спокойно говорит Петя, проводя рукой по рыжему лбу, а моё дыхание учащается. — Я же для тебя делал все эти заметки. Но конкретно красные — больше всего. Ты прав.              Надеюсь, он подбирал цвет не под оттенок моего лица. Потому что я, кажется, вечно красный рядом с ним, от чего мне ещё более стыдно. Петя, как назло, снова смотрит на меня, и мне стоит невероятных усилий не отвернуться. Нервно сглатываю, собираю мысли в кучу, провожу пальцами по странице.              — Ни одна цитата не заставила тебя захотеть дать мне книгой по голове? — спрашивает он.              Хмурюсь, а Петя, наоборот, выглядит невероятно довольным. Ну точно лис с хитрецой в глазах. Я и так не понял, на что он намекает, а под таким взглядом теряю последние здравые мысли.              — Дословно не помню, но там была одна цитата, — говорит Петя. — Про то, что надо доверять самому себе, если не хочешь вечно оставаться ребёнком.              — Я по ней и понял, что красный цвет для меня, — всё же опускаю взгляд, обвожу мышь на обложке. — Так что не за что тебя бить.              — Я сначала думал обвести мысль про доверие к себе без предложения про ребёнка, — в его голосе ещё больше улыбки. — Но было интересно, возмутишься ли ты.              — А смысл возмущаться? — не могу понять, смешно мне, приятно или обидно. Все чувства смешались в комок, который стоит поперёк горла. — Ребёнок и ребёнок. Я уже почти привык, что ты меня так видишь.              — Не сказал бы, что ты ребёнок. А если и ребёнок, то только в хорошем смысле, — я поднимаю взгляд, но Петя уже не смотрит на меня. Даже не на Лиса — скорее в пол. — В тебе есть тяга к жизни, интерес, непосредственность. И это прекрасно. Этим ты мне и нравишься.              Паника на корабле. Мы идём ко дну. У нас пожар, который не потушить ни одним океаном за палубой. Воздух становится спёртым, я не могу ни вдохнуть, ни выдохнуть. И отвести взгляд от профиля Пети. Просто умоляю его мысленно не поворачиваться, иначе корабль моего сознания нарушит все законы природы и окажется на дне, не переставая гореть.              Точно, огонь.              — Я сделал только одну пометку сам, — говорю первое пришедшее в голову. — Нарисовал костёр возле цитаты про то, что ничего не проходит бесследно. Прости.              — Мог хоть всю её разрисовать, она останется у тебя. Но почему костёр?              — Потому что отец сжигал мои рисунки.              Про остальной смысл этого костра я сказать не готов. Благо Петя лишь понуро кивает. Его взгляд так и направлен в пол, рука замерла возле Лиса.              — А жёлтые цитаты как понял?              — Это более светлые мысли, — снова открываю книгу. — Я надеюсь, что это тоже твои мысли, в противовес синим.              — Почти угадал, — он легко усмехается. — Но я и не думал, что ты поймёшь полностью, так что готов был пояснять.              — Я заинтригован.              — Это мысли, что ты поселил мне в голову за наше короткое общение. Так что они тоже связаны с тобой, как и красные, но через мою призму.              Пальцы замирают на странице, а я снова чувствую крылья за спиной. Правда, они тяжелеют ещё быстрее, потому что я ровно на той странице, где самая жёлтая из всех цитат. Не успеваю обрадоваться тому, что общение со мной пропускает свет во тьму внутри Пети, как меня снова размазывает по асфальту.              Пожалуйста, пользуйся моим телом, только душу не трогай.              Кажется, я буду жалеть в обоих случаях. Если спрошу и получу ответ, которого боюсь. И если не спрошу, не получив ответа вовсе. Эта фраза абсолютно понятна, в ней будто нет скрытого смысла. Но я так хочу его найти после его слов о том, что все они связаны со мной и с ним.              Черта, которую он регулярно проводит, становится этой фразой, которую я вижу перед собой.               — Я рад, что смог привнести что-то светлое.              Голос не мой. Сжатый, тихий, глухой. Не получилось проглотить страх и досаду, хотя я чувствую, как они упали на сердце. Видимо, успели напоследок сдавить горло. Говорить такую фразу с таким настроением — тоже своеобразный оксюморон. Во мне ещё теплится надежда, что Петя уловит это, пояснит что-то сам, но она быстро гаснет.              — Я тоже рад, правда.              И его голос не подходит этой фразе. Это заставляет надежду не просто погаснуть, а сгореть — я уверен, что он понимает, за какую фразу я зацепился. Просто не готов её пояснять или не видит, что там нужно раскрывать. Всё кристально чисто. Мне просто нельзя лезть к нему в душу. Он просто человек, который даёт себя рисовать и хочет, чтобы я не стал таким же. Кажется, я не зря боялся быть счастливым.              — Пойдём? — спрашивает Петя уже бодрее, и я поднимаю голову. — Почти не спал, так что у меня мало сил. Но обещаю выспаться перед средой.              — Средой? — слова доходят через толщу воды.              — В среду мы идём в кино, — он снова напоминает лиса, но уже без той искры в глазах. — Если ты не против и не занят. А ещё тебе надо сказать, когда я могу прийти к твоей сестре.              — Хорошо. Я не занят. А насчёт сестры спрошу у тёти.              Меня захлёстывает боль, которую не получается с себя скинуть. Она становится якорем, окончательно закрепляя меня на дне. Я сам придумал себе всё, что мне хотелось, и мне дали пощёчину. Встаю с пуфика, и Петя встаёт следом. Выходит первым, я закрываю за нами дверь. Мы привычно выбираемся на улицу, совершив ритуал закрытия магазина, и я впервые хочу быстрее уйти домой.              — Всё нормально? — Петя достаёт пачку сигарет, пока я вожусь с замком. — Ты выглядишь расстроенным.              Я до сих пор не умею и не хочу ему врать. Но если открою рот, во мне снова заговорит обида, и я позорно сбегу, поджав хвост. От этого ещё больнее.              — Меня просто расстроила одна цитата, — говорю я, высовывая ключ. Прячу его и руки в карманы, отводя взгляд в сторону сквера. — Вот и всё. Не обращай внимания.              — Какая?              — А сам не знаешь? — вот и обида прорвалась.              — Про тело и душу?              — Да, — перевожу на него взгляд. Петя смотрит на меня невозмутимо. — Я не понимаю, почему ты её обвёл. И почему таким цветом. Это к тому, что я вечно пытаюсь что-то узнать у тебя? Хочешь показать, чтобы я не лез, куда не надо?              Выпаливаю это так быстро, что перед Петей предстаю снова во всей своей ребяческой красе. Ну, если ему так нравится, что я веду себя как ребёнок, пусть наслаждается по полной.              — Ты каким-то образом нашёл в моей внешности что-то интересное, — Петя выпускает дым, отводит взгляд. — Боюсь, что если узнаешь что-то про моё прошлое или всё, что творится в моей голове, то там не найдёшь ничего хорошего и разочаруешься.              — Значит, дело не в том, что я вечно лезу к тебе с вопросами?              Я спрашиваю — и только после этого до меня доходит смысл его слов. Он боится не того, что я спрашиваю слишком много, не того, что лезу не в своё дело, — а того, что однажды посмотрю на него и увижу не «зимнюю ночь», а обычного сломанного человека.              — Нет. Просто не хочу, чтобы вся эта муть прошлого мешалась с тем, что сейчас. Там не зря выделена цитата про прошлое. Точно не вспомню, но там был вопрос о том, стоит ли прошлое того, чтобы знать его. Мне кажется, не стоит. Но я обязательно расскажу. Просто хочу насладиться тем, что могу общаться с тобой без всего этого дерьма и боли.              Он замолкает на секунду, и я вижу, как дёргается кадык — Петя сглатывает, будто проталкивает слова, которые застряли в горле. Стоит с сигаретой в руке и смотрит куда-то мимо меня.              — Возможно, я скажу сейчас ужасную, избитую фразу, за которую мне станет стыдно.       Петя делает затяжку, а я так и стою столбом, пропуская через толщу воды, а потом и через себя всё, что он сказал. Он поджимает на секунду губы, поворачивается ко мне со слабой улыбкой.              — Останься моим светом.              Его голос дрогнул на последнем слове. Я отчётливо это услышал, потому что мир вокруг стал тише. Ни ветра, ни шелеста листвы, ни шума машин со стороны дороги. Всё стало почти беззвучным.              — Хорошо.              Это всё, что я могу ответить после паузы, так и смотря в серые глаза, в которых с каждой секундой моего молчания всё больше проступала боль, оттеняя надежду. Петя кивает, его плечи опускаются, он делает последнюю затяжку и выкидывает сигарету. Я так и смотрю на его лицо. Кажется, я пытался дать огонь тому, кому хватает и тусклого света, — давил на него слишком сильно. А ведь даже самый дорогой карандаш сломается, если на него слишком сильно надавить.              — До среды, — Петя подаётся вперёд, я замечаю это, но он отступает обратно. — Я напишу завтра СМС или позвоню, чтобы мы договорились о месте и времени. Спасибо за ещё один хороший вечер.              — Пока, — тихо говорю я, и он уходит под тем же светом фонарей.