Дефицит тепла

      Сердце любой улицы, на которой стоит институт, — в его главном холле. Это я понял ещё на первом курсе. Беспрерывный поток студентов, который не регулируется даже звонком. Вечный шум, сотканный из десятков голосов, обсуждающих одни и те же темы с разной интонацией. Лица, тронутые усталостью, скрюченные спины под тяжестью сумок.              Я сижу на подоконнике и вырисовываю очередную мышь на полях книги. Оказывается, мне нравится делать маленькие наброски, следуя за смыслом текста. Может, когда-нибудь устроюсь иллюстратором или сделаю обложку для какой-нибудь книги. Хотя это слишком смелая мечта — я даже родителям не могу признаться, что до сих пор постоянно рисую, а тут целая карьера.              — Жесть там девочек в туалете, просто аншлаг, — Лерка падает рядом на подоконник. — Не день, а мрак. Вот как мне в этом в гости идти?              Лере не повезло. Её желание быстрее уйти с пары привело к ДТП в коридоре — преподавательница пролила на её рубашку кофе. Повезло, что он уже успел остыть. Теперь осталось остыть Лере, которая не готова смириться с гибелью обновки. И какими бы ни были её образы, кофейная размазня вряд ли считается чем-то стильным.              — А мой свитер тебе нравится?              Это единственное, что приходит в голову. Хочется помочь ей хоть чем-то, особенно учитывая, что в последнее время я действую ей на нервы своими душевными терзаниями. Лерка осматривает свитер, выпятив губы и прищурившись. Она любитель безразмерного и помятого жизнью — мой вариант должен ей подойти.       — А ты как на свидание пойдёшь? — она переводит на меня всё ещё прищуренный взгляд. — Или решил раздеться заранее?              — Лера! — замахиваюсь книгой и оглядываюсь по сторонам. — Чего ты несёшь? Какие раздевания? У нас даже из объятий было только то, что он меня держал, чтобы я в лужу не шмякнулся.              — Ну а что? Зато ты не отрицаешь, что у вас свидание, — коварно протягивает она, болтая ногой. Мне остаётся лишь закатить глаза и спрятать поглубже улыбку. — Если без шуток, то я серьёзно. Как ты пойдёшь?              — У меня футболка под свитером, — демонстрирую белую ткань, проступающую над джинсами. — До кино недалеко, а оттуда до дома — тоже.              — И ты совсем забыл, — она наклоняется к моему уху. — Тебя согреет Петя.              Лерка всё же получает книгой по голове и звонко смеётся. Я борюсь между желанием огреть её ещё раз или подхватить смех, но решаю просто подождать, пока она успокоится. Параллельно стараюсь не залиться краской. Хотя после того, что она наговорила, это вряд ли возможно.              — Ладно, раздевайся, принимаю твой дар, — Лерка резко оказывается передо мной с протянутыми руками. — И номерок давай, притащу тебе куртку.              — У меня сегодня пальто, — бурчу я, снимая свитер.              — Даже так, — она кивает с важным видом. — Не то ли это пальто для праздничных и супер-мега-важных случаев? А чего одеколоном не воспользовался? Волосы не уложил?              — Ещё один вопрос, — замираю, не спуская свитер с рук, — и пойдёшь в костюме кофейной катастрофы.              Лерка поднимает руки над головой, и я протягиваю ей свитер. Опускаюсь обратно на подоконник, когда она его забирает, достаю из сумки номерок и кладу ей во вторую руку. Она быстро скрывается в толпе, а я беру книгу. Не успеваю ничего нарисовать, как в кармане отдаёт вибрация телефона. Достаю его, уверенный, что это Петя — наверное, замёрз уже ждать на улице, — но, к своему ужасу, вижу на экране «Папа».              — Вениамин, почему ты себя так ведёшь? — слышу, едва прикладываю трубку к уху. — Почему Рая на тебя жалуется?              — Чего? — я даже не знаю, в шоке я больше или в ужасе. — Пап, ты о чём? Она бы не стала жаловаться, не сказав мне, что я где-то накосячил.              — Она тебя попросила помочь, и ты отказал ей.              До меня начинает доходить, о чём речь, но я всё ещё не верю, что тётя могла меня так подставить. Звонить и жаловаться не в её стиле. Впрочем, от родителей я правды не узнаю — для них я всегда «не такой» и «недостаточно».              — Она же сказала, что не против. В чём проблема? — тру переносицу, стараясь сдерживать раздражение. Чем дольше я вдалеке от них, тем больше замечаю того, что раньше пряталось под слоем беспрекословной детской любви. — Что она тебе сказала? Перескажи дословно. Если она правда обижена, я приду в магазин и помогу.              — Ты мне условия не ставь, ещё молоко на губах не обсохло, — в голосе отца проступает недовольство, и вся моя решимость осыпается, как пересохшая штукатурка. — Если пары кончились, иди в магазин.              Да почему вы решаете то, что к вам не относится?       Эта фраза оседает той самой пылью, что мешает дышать — озвучить я её не могу.              — Ладно.              В этом слове больше беспомощности, чем согласия. Я уже начал понимать, что родители не всегда правы, но говорить поперёк их слов так и не научился. И от этого паршивее, чем от того, что планы накрылись медным тазом. Я сижу с трубкой в руке и чувствую себя неимоверно жалко.              — Не позорь нас, сын.              Гудки. Мне слова и не дадут — даже если во мне когда-нибудь появится достаточно смелости для возражений, их просто не станут слушать. Убираю телефон в сумку поглубже, будто это сметёт осадок с души. Следом отправляется книга — то ли голос отца, то ли собственное настроение напрочь отбили желание рисовать.              Порой кажется, что оно отбивается навсегда.              Родители, как скульпторы, высекают из меня — неотёсанного камня — фигуру по их вкусу. И я чувствую каждый удар. Каждый раз, когда отец звонит, чтобы сказать «не позорь нас». Каждый раз, когда мама вздыхает в трубку и спрашивает, не нашёл ли я уже «нормальное увлечение». Каждый раз, когда я сам себе запрещаю рисовать — их голосами.              — Чего с физиономией? — Лера подходит с нашими пальто, уже в свитере. — Будто тебя уксусом напоили, пока я отходила.              — Переживаю перед встречей с Петей, — принимаю пальто, встаю и отворачиваюсь к окну, чтобы она не успела прочитать моё лицо. — Надо идти, он там замёрз уже, наверное.              — Мне выйти первой, с тобой или после тебя?              — Как хочешь, — поворачиваюсь, накидывая пальто с шарфом на плечи. — Если обещаешь не пошутить ни разу на тему «свиданий», я даже не против, чтобы вы поздоровались.              — Какого ты низкого обо мне мнения, — она обиженно фыркает. — Пойдём, герой-любовник. Выглядишь очень даже сносно.              Киваю. Лерка быстро поправляет мне волосы — тормошит кудри пальцами, наводя свой любимый «шухер». За последний год, когда я перестал коротко стричься, почти привык, что она считает мои разбросанные в творческом беспорядке кудри чем-то красивым. Послушно стою, пока она не отходит на шаг, пробегаясь по мне оценивающим взглядом.              — Ну всё, прям супер, — она откидывает свои волосы за плечи и довольно улыбается. — Не дрейфь, всё будет круто.              Снова киваю уже ей в спину, подхватываю сумку и иду следом. Улыбка не нацепляется, хоть тресни, — кажется, отец прошёлся сегодня зубилом по моему лицу. Свежий воздух ударяет в нос, Лерка на ходу вытягивает из сумки плеер, и я понимаю, что она сама не заинтересована в перетягивании на себя внимания. Для неё Петя — скорее иллюстрация к моим рассказам. Она лишь обновляет его изображение в памяти, чтобы яснее представлять героя моих историй.              Петя стоит у скамейки недалеко от дороги и курит. Лера машет ему, когда он нас замечает, потом поворачивается, подмигивает мне и ускоряет шаг к остановке. Всё-таки она очень тактичная. Я же иду к Пете. Он улыбается мне, а я не могу ответить тем же. Слишком занят самобичеванием, чтобы испытывать хоть каплю радости.              — Привет. Сильно устал на парах?              Часть пар я рисовал в книге, другую провёл с Леркой за морским боем. Так что Петя сейчас делает выстрел вхолостую — даже не ранил. Зависаю, обдумывая ответ. Мне всё равно придётся признаться, что кино отменяется, а вот причину озвучить стыдно. Взрослый парень, получивший нагоняй от родителей за несколько сотен километров отсюда.              — Вень, что-то случилось?              — Прости, сегодня не выйдет никуда пойти. Ты зря пришёл и ждал меня тут. И я задержался, потому что надо было помочь Лерке. Короче, я по всем фронтам сегодня обосрался.              Не хочу ничего из себя строить, поэтому выпаливаю это так быстро, как только могу, глядя в сторону дороги. Петя молчит — видимо, ему надо прогнать озвученное ещё пару раз в голове, уже медленнее.              — Ничего страшного, — говорит он спокойно, и я всё же осмеливаюсь посмотреть ему в глаза. Улыбки на лице уже нет, но и расстроенным его не назвать. — Что-то случилось? У Леры серьёзная беда?              — Нет, просто… — запинаюсь, опускаю голову. Секунда на размышления, и из меня само вырывается: — Тётя забыла про родительское собрание и попросила меня сегодня поработать в магазине после пар, чтобы на него успеть. Я сказал про планы, и мы договорились, что она просто раньше закроется. В итоге отец позвонил сейчас и сказал, что я позорю его перед тётей и вообще веду себя ужасно. И я ничего ему не сказал, конечно. Потому что я идиот.              Петя снова молчит, а я не могу поднять голову. Слушаю шум трамваев за спиной, разговоры студентов и стук своего сердца — оно настырно пытается пробить ушные перепонки. Чувствую, как на плечо ложится рука, и моментально каменею.              — Ты же понимаешь, что это не так, — утверждает Петя, и я едва заметно киваю. — Фильм можно и в другой день посмотреть. Позвони тёте, скажи, что придёшь. Просто чтобы ты себя не загрыз. А я пока отойду, сделаю звонок.              Его голос такой спокойный и твёрдый, что даже в нём я могу нащупать опору. И в отличие от Лерки, которая пыталась недавно вмазать меня тем же жестом в асфальт, его рука на плече лежит легко — настоящий жест поддержки. И сейчас он не обжигает, а греет. Может, и я потихоньку привыкаю — перестаю ждать большего, которого сам боюсь, и просто наслаждаюсь тем, что есть.              — Хорошо.              Я поднимаю голову. Петя слабо улыбается и отходит в сторону дороги, доставая телефон. Я быстро нахожу свой в сумке, на несколько мгновений замираю над зелёной кнопкой, глядя на его спину вдалеке. Всё же набираю тётю, пропуская через себя каждый гудок.              — Чегось? — бодро спрашивает она.              — Я приду сегодня в магазин. Можешь спокойно идти на собрание.              — А кино твоё погорело, что ли? — слышу в голосе удивление. — Я ж сказала, ничего страшного. Будто я не знаю, что с нас снова на шторы сдерут, а потом я с Аньки шкуру спущу за всё, чего наслушаюсь.              — Мне папа звонил, — выдавливаю я. — Так что я приду, не переживай. Раз ты ему рассказала, значит, это важно.              — Ой, бляха-муха, Вася этот, — раздражается тётя. — Я ему сказала, что у сына хоть какие-то активности появились, а он всё как вывернул. Свинья, ей-богу.              Как и ожидалось, слова родителей надо пропускать через фильтр. От тётиных слов становится легче: она и правда не считает меня ужасным племянником. Жаль, что это ничего не меняет — родители всё равно уточнят, помог я в итоге или нет, а врать или слушать новые упрёки не хочется.              — Я всё равно приду. Перенесли кино, так что не страшно.              — Да мне только через два часа выдвигаться! — слышу, как тётя копошится, и что-то с грохотом падает на пол. — Ядрёна мышь! Вень, погуляй пока. К пяти приползай.              — Хорошо…              Не успеваю договорить — звонок обрывается. Видимо, тётя снова задела бедром коробку с мелкими игрушками, и теперь к магазину лучше не приближаться — может оглушить ругательствами. Петя ещё минуту говорит по телефону и возвращается ко мне с улыбкой, которая теперь даже заряжает. Сердце снова трепещет в приятном ритме — успокоилось и теперь лишь щекочет под рёбрами.              — Ну что, поговорили? — Петя подходит, и его улыбка, кажется, становится шире. Заметил, что я уже не такой мрачный. — Что сказала?              — Что отец перевернул её слова, — убираю телефон в карман. — И что я могу прийти к пяти. Так что можем немного прогуляться, если хочешь.              — Конечно, хочу, — эта щекотка в груди снова переходит во что-то более активное, но всё ещё приятное. — Только у меня сегодня работа. Предлагаю заглянуть в одно место, а потом я на работу, а ты — к себе в магазин.              — Работа? — хмурюсь. Петя поджимает губы. — Мы же собирались в кино. А как?              — Я позвонил и поменялся сменами с товарищем, — он пожимает плечами. — Так что теперь у нас есть другой день для кино, а сегодня ограничимся походом туда, куда я планировал позвать тебя в выходные.              — В выходные? — повторяю, хмурясь ещё больше.              Мне всё сильнее кажется, что он и правда планирует «свидания». Я не против — даже за, — но чувствую себя странно. Я привык, что меня таскают по интересным местам. Друг детства, Лерка — они всегда находили что-то крутое и тащили меня туда, порой не спрашивая. Но от Пети я такого не ожидал. И с ним всё в целом ощущается по-другому.              — Если у тебя нет планов, я бы предложил на выходных сходить в кино или посидеть у меня. Или что ты сам хочешь? — его лицо на секунду кривится. — Прости, кажется, я перегибаю. Отвык от близкого общения и решаю за тебя.              — Всё нормально. Я не против.              Сказать, что я не просто не против, а рад, не могу. Пете хватает и этого — он кивает с улыбкой, и я отвечаю тем же.              — Пойдём тогда.       

***

      Всю дорогу меня сопровождает любопытство. Я понятия не имею, куда Петя меня ведёт. Мы наконец нормально обсудили книгу, поговорили об учёбе — разговор лился сам, и я почти не заметил, как мы дошли до парка. Петя собирался обойти его вдоль дороги, но вдруг развернулся в сторону входа. Видимо, впечатлился прошлой прогулкой или моей реакцией на листья. Сейчас природу уже не назвать такой красивой — теперь я жду снег. Пожалуй, разглядывать снежинки мне нравится даже больше, чем листву.              Мы подошли к мечети за разговором о детском доме. Петя говорил без грусти, и я почти сам перестал воспринимать эту тему так остро, ловя его улыбки на рассказах о воспитательнице. Кажется, она стала для него спасением.              — Мы на рынок? — хмурюсь, когда впереди показываются знакомые павильоны.              — Почти, — Петя кивает на скамейку. — Мы уже рядом.              Надеюсь, это какое-то помещение, потому что гулять я совсем не планировал. Так увлёкся беседой и отогрелся присутствием Пети, что забыл, что под пальто у меня одна тонкая футболка. Ветер находит лазейки, душевное тепло потихоньку устаёт обогревать тело, и я вжимаю подбородок в шарф. Не очень-то спасает. По телу пробегает дрожь, и я дёргаюсь.              — Тебе холодно? — Петя поворачивается ко мне.              — На Лерку преподша кофе пролила, я одолжил ей свой свитер. У неё сегодня вылазка с сестрой в гости.              — Ты что, — его лицо вытягивается, — без одежды под пальто вообще?              — Нет! — меня распирает на смех, и Петя смущённо улыбается. — Футболка есть. Просто не думал, что будем гулять. И забыл уже, что свитер отдал.              — Пойдём тогда быстрее.              Петя выбрасывает недокуренную сигарету и идёт вглубь павильона. Я подрываюсь за ним, просачиваясь через покупателей, пока мы не выходим на переход между отделами. Собака, спавшая у палатки с шаурмой, резво подскакивает и бежит к нам, виляя хвостом.              — Это Саби, — поясняет Петя с улыбкой. — Из той стаи, что тебя напугала. Можете познакомиться нормально.              Обычная дворняга, немного напоминающая овчарку. Я ей сейчас абсолютно безразличен — она с обожанием крутится вокруг Пети, и мне даже грустно, что он не гладит её и не замедляет шаг. Я бы и помёрзнуть был готов, лишь бы она получила свою порцию любви, которую так настойчиво требует.              Мы переходим дорогу, уходим дальше от рынка и заворачиваем за угол. Передо мной — ряд ларьков и небольших магазинчиков. В этой части рынка я бывал редко, только когда заходил с Аней за журналами, встречая её со школы. Петя останавливается у крайнего и наконец наклоняется к Саби. Её хвост снова набирает скорость, когда его рука ложится на пыльный бок. Через пару мгновений она просачивается между его ног, нагло раздвигая их головой, и он треплет её между ушами.              — У неё дурацкая привычка стоять вот так, — говорит Петя, а я не могу сдержать улыбку. Зубы стучат, и она выходит кривой. — Самое ужасное, что её брат такой же. Порой они устраивают вышибалы у меня между ног.              Он в последний раз проводит ладонью по её лбу, поднимает на меня взгляд и кивает на дверь. Пятится, и собака послушно проходит вперёд, усаживаясь у входа в магазинчик.              — Пойдём, нам сюда. Заодно отогреешься.              Мы заходим внутрь, и в нос сразу бьёт запах растворителя, смешанный с чем-то древесным. Магазинчик крошечный: два шага в ширину, четыре в длину. Слева от входа — стеллаж с красками. Акварель, гуашь, масло вперемешку. Справа — карандаши, пастель, уголь. Часть навалена в пластиковые стаканы, часть разложена на выцветшей бархатной подложке. Над ними приклеен скотчем криво обрезанный ценник: «Всё по 15».              Самого хозяина я замечаю не сразу. Он сидит за прилавком, сгорбившись над каким-то наброском, и даже не поднимает головы, когда мы заходим. На вид ему лет сорок, на голове лысина, отчего морщины на лбу выступают ещё сильнее. Петя проходит к прилавку, а я так и стою у входа, впитывая каждую деталь.              — О, Пётр Александрович, — мужчина отрывается от листа и протягивает ладонь, покрытую карандашной пылью. — Что-то ты зачастил.              — Привет, Гриша, — Петя пожимает её.              Я тоже делаю пару шагов и оказываюсь у прилавка. За спиной мужчины висят картины без рам: пейзаж, натюрморт, портрет какой-то женщины с усталым лицом. Мазки густые, неровные, будто их наносили не кистью, а пальцами. Под всеми подпись: «Г. Колесников».              — Это твой юный художник? — мужчина переводит взгляд на меня, а я — удивлённый — на Петю.              — Да, это он, — спокойно отвечает Петя. — Решил показать ему твою конуру.              — Приветствую, я Гриша, — он протягивает руку мне, и я после секундной заминки жму её. — Петя рассказал, что у него появился товарищ художник, когда заходил в прошлый раз. Спасибо, что появился! — бросает грозный взгляд на Петю. — А то он вообще не заходил.              — Вениамин, — представляюсь в ответ.              — Чего-то купить хотели? — Гриша запоздало отряхивает руки. — Или просто поглядеть?              — Ты мне в тот раз расхваливал какую-то акварель, — начинает Петя, и я расширяю глаза. Смотрю на него, но он уже повёрнут к стеллажу. — Что к ней нужно? Кисти и всё?              — А альбом ты ему покупал? — Гриша тоже поворачивается к стеллажу. Теперь оба игнорируют мой ошарашенный взгляд. — Если ему, то в том альбоме можно и акварелью рисовать. Новый не нужен.              — Ему. Тогда акварель и кисти.              — Эй, — прихожу в себя и дёргаю Петю за рукав. Он поворачивается, а следом и Гриша. — Зачем? Не надо.              — Ты же хотел.              — Это дорого.              — Не сильно.              — И где мне рисовать?              — У меня.              — Тогда это очень нерациональная трата денег. Я же не смогу их домой притащить, а у тебя бываю редко.              — А чего так? — встревает Гриша.              — Потому что его родители не лучше твоей бывшей жены, — Петя поворачивается к нему, и на лице мелькает раздражение. — Ту же шарманку завели. Что рисование — не прибыльно, глупо, и дальше по списку.              — Вот как, — Гриша переводит на меня прищуренный взгляд. — И чего, ты им поверил? Ну, не прибыльно нихрена, тут правда. Мне вот пришлось извилины напрячь. Сначала тяжко было, но не сдох, как видишь. Картины мои раз в год покупают, пришлось машину продавать и магазин открывать через пень-колоду.              — А… Я не знаю, — окончательно теряюсь.              — У него отлично получается рисовать, — говорит Петя, но меня даже не греют сейчас эти слова: слишком уж я в замешательстве от происходящего. — Я хочу, чтобы он не переставал. Только вот он не умеет ничего принимать и боится показывать семье, что рисует. По понятным причинам.              — Ой, — Гриша машет рукой и ныряет под прилавок. — Эти все ироды, нихрена не понимают в любви людей. И так можем помереть в любой момент, так они ещё и выбирают жить, как положено. Кому там чего положено? Вот хоть один бы ответил.              Причитания сопровождаются шебуршанием, судя по всему, в одной из коробок под прилавком. Петя смотрит на сгорбленную спину Гриши, а я — куда-то в пустоту.              — Во!              Гриша распрямляется и кладёт перед нами небольшую металлическую коробочку. На этикетке — «Невская палитра». Судя по царапинам и следам краски, это явно не товар, а его личная вещь.              — Я уже понял, что ты, как и я, гордый. Так что давайте так поступим, чтоб вы мне тут своей руганью всё не снесли, — он аккуратно подталкивает коробку ко мне. — Пробовал вообще акварелью рисовать?              — Только в школе.              — В школе хрень, а не акварель. Смотри, малец, у меня к ней сейчас душа не лежит, так что бери. Только пообещай прийти и показать, чего получилось, а там уже обмозгуем, — не успеваю открыть рот, как Гриша заносит над головой указательный палец. — И не отнекивайся. Мне она и правда не нужна пока.              Зачем-то смотрю на Петю, но становится только хуже — теперь меня прожигают два взгляда. Оба по-своему заинтересованы в том, чтобы я согласился. Да и я заинтересован не меньше, но воспитание не даёт спокойно принять помощь.              Только я не хочу второй раз за день давать высекать из себя то, чем не являюсь.              — Спасибо большое, — поворачиваюсь к Грише с улыбкой. Она появляется с трудом, но становится всё шире, когда я смотрю на его довольное лицо. — Я обязательно приду, когда будет что показать.              — Только сразу руки не опускай, сначала будет грязь, а не искусство, — он выходит из-за прилавка и подходит к банке с кистями. — Сейчас пару кистей подберём на первое время.              Во мне уже нет желания упираться, и я позволяю себе просто порадоваться. Петя что-то быстро обсуждает с Гришей, покупает кисти и протягивает их мне.              — Спасибо, — убираю в сумку кисти вместе с коробкой и поворачиваюсь к Грише. — И вам огромное спасибо.              — Да не за что. Дал бы новую, но я не в том положении, чтоб благотворительностью заниматься.              — Он бы и не принял, — отвечает за меня Петя, и я киваю. — Спасибо, мы пойдём.              — Заходи тоже. Давайте, гуляйте. Жду на показ.              Мы выходим на улицу, и Саби сразу подскакивает к Пете. Чуть не сшибает его с ног, и он строго окликает её. Ребёнок, что проходит мимо, кажется, пугается больше собаки, но она всё же немного успокаивается.              — Пойдём до стоянки, раз мы тут близко, — Петя не даёт мне права выбора и сразу направляется в нужную сторону. Мы с Саби идём за ним. — Спасибо, что не стал долго упираться.              — Вы давно знакомы с Гришей?       — Всего год. Оба выхаживали одну дворнягу: днём она ошивалась у него, ночью — у меня на стоянке. Из-за своей закрытости я с ним не сильно сдружился, но мужик он хороший. Вспомнил про него, когда был на рынке в прошлый раз, и решил, что надо вас познакомить.              — Хотел показать, что можно наплевать на мнение семьи? — спрашиваю тише.              — Ты и сам догадываешься, думаю, что их слово — не закон, — Петя смотрит на меня. — Как видишь, ему и правда нелегко пришлось, но он справился. И вполне доволен своим выбором.              — Спасибо.              За что именно благодарю на этот раз, не знаю: то ли за кисти, то ли за это знакомство, то ли за внимание ко мне, к которому я понемногу привыкаю. Все мои представления о Пете рушатся с каждой встречей. За фасадом зимней ночи скрывалась ранняя весна, а за уставшим лицом — тёплая улыбка. И из нас двоих всё больше я напоминаю кота-беспризорника, которого пытаются отогреть и приручить.              И у Пети это получается.              Мы доходим до стоянки в том же молчании, проходим к сторожке, и по пути к нашей стае прибавляется ещё одна собака. Судя по сходству с Саби — тот самый брат. Он так же радостно виляет хвостом при виде Пети и даже ненадолго принюхивается ко мне.              Петя жестом просит остаться меня у сторожки, и мы замираем втроём у двери. Я смотрю на собак — они уселись напротив входа, не переставая вилять хвостами. Я бы присоединился к ним, будь он у меня. Настолько мне сейчас хорошо.              Петя выходит через несколько минут, перекидываясь фразами, судя по всему, с другим сторожем. На нём уже знакомая телогрейка, а в руках — свитер.              — Внутрь пригласить не могу, так что придётся надеть его здесь, — он протягивает свитер мне. — Он, конечно, пропах табаком, но, надеюсь, тебя это не смутит. Возражения не принимаются, тут до приюта прилично идти.              Быстро киваю. Возразить бы и не смог — меня слишком вгоняет в краску всё происходящее. Снимаю пальто, передаю его с шарфом Пете, а сам быстро набрасываю свитер. С каждой встречей мне всё больше кажется, что мысли о взаимном интересе со стороны Пети — не плод моей больной фантазии. И как бы я ни запрещал себе в это верить, надежда настойчиво бьёт по рукам, когда я пытаюсь от неё закрыться.       Надеваю пальто обратно, и Петя закидывает шарф мне на плечи.              — Ну всё, теперь не должен замёрзнуть, — Петя осматривает меня, переводит взгляд на собак, гладит их обеими руками. — Как раз успеешь дойти до магазина. Завтра вечером ты дома?              — Да.              — Тогда завтра встретимся, — он поднимает на меня взгляд, хлопает собак по спинам. — Я приду к твоей сестре в семь.              — Спасибо тебе за всё, — смущение в моём голосе можно потрогать руками. — Тогда я побегу. Хорошей тебе смены.              Петя молчит пару секунд, а потом делает шаг вперёд и осторожно обнимает меня за плечи. Это длится совсем недолго — я даже не успеваю обнять его в ответ, — но в груди начинается такой переполох, что пара органов, кажется, сместились куда-то не туда.              — До завтра.              Он быстро разворачивается и скрывается в сторожке. Собаки смотрят на дверь какое-то время, а потом переводят взгляды на меня, опуская хвосты. Даже они понимают, что я стою здесь подозрительно долго. Я поднимаю глаза к небу, наивно полагая, что это как-то сотрёт улыбку, которая уже выходит за рамки нормальной. В итоге сдаюсь и иду с ней в сторону приюта. Даже Вадика не хочется доставать — кажется, я нарушу какой-то закон, если включу музыку. Потому что быть счастливее нельзя.              До приюта добираюсь быстро. Прихожу даже раньше, чем нужно, и тётя сразу припахивает меня к разбору новой порции солдатиков, едва я скидываю пальто. В крошечном зеркале у входа успеваю рассмотреть свитер. Снизу, у самого края, вышита жёлтая ветвь папоротника — отлично смотрится на тёмно-зелёном. Провожу по ней пальцем и снова невольно улыбаюсь.              Тётя выходит ближе к пяти, напоследок пообещав «надавать моему отцу за шиворот», но я думаю, что после собрания прилетит только Ане. Да и вообще не хотелось бы стать причиной семейных разборок — потом и за это получу. Чувствую прилив энергии, откидываю плохие мысли и принимаюсь за сортировку игрушек, которые сегодня кто-то явно активно выбирал.              Когда колокольчик звенит, я отрываюсь от медведей и с улыбкой поворачиваюсь к двери. Пара секунд — и мозг узнаёт посетительницу, которую я точно раньше видел. Меня озаряет: это та самая девушка, что купила у меня Барби и даже пыльного Кена.              — Здравствуйте! — говорю чуть громче нужного, но девушка не пугается, только мило улыбается. — Вы всё же вернулись. За покупками или к котам?              — Здравствуйте, я к котам, — она приподнимает пакет. — Простите, что так долго не могла прийти. Младший ребёнок заболел, старший в первом классе отчебучивает что-то, а потом всё дела, дела. Наконец-то вырвалась.              — Да не извиняйтесь. Рад, что вы пришли.              Подхожу, аккуратно забираю пакет — и глаза расширяются. Судя по весу, она притащила в нём половину зоомагазина. Принимаю её пальто, вешаю на крючок, и мы быстро поднимаемся наверх. Если кто-то зайдёт — услышу колокольчик. Девушка встаёт у лестницы, а я спокойно открываю приют. Копейка тут же пронзительно пищит и проталкивается между двумя пухляшами, которые выкатились первыми. Она мелкая, но бойкая — вся в Леру.              — Сейчас я их запихну, и вы тоже заходите. А то они бешеные до первой миски.              — Конечно, — её голос становится ещё добрее при виде котов, и она подходит ближе, разглядывая всех вывалившихся пушистых. — Какие они у вас тут разные. И все такие миленькие.              — Конечно, миленькие, — смеюсь, пробираясь к мискам. Коты ползут за мной дружной ордой, а девушка аккуратно заходит и закрывает за собой дверь. — Они просто знают, что сейчас их покормят и погладят. Я в последнее время с ними не так часто сижу, даже немного совестно.              — Да вы святой человек, не грызите себя, — она проходит глубже в комнату. — Они бы все сейчас мёрзли под машинами, а теперь могут так круто тусоваться в одном месте.              Пока она осматривается, я ставлю пакет на пол. Внутри — большая пачка сухого корма, десятка два пакетиков влажного и разные игрушки. У котов появился богатый ангел-хранитель, не иначе. Я же ощущаю такую радость, будто сам собрался грызть этих мышей и гонять шарики по полу.              — Спасибо вам большое, это очень много, — с широкой улыбкой поворачиваюсь к девушке. Она рассматривает меня с явным интересом и дёргается, когда мы встречаемся взглядами. — Можете чуть-чуть посидеть, я их покормлю, и они сами к вам полезут. Присаживайтесь в кресло у окна.              — Хорошо, я никуда не тороплюсь, — она медленно опускается в кресло. — Дети у бабушки с дедушкой, а для молодых мам, знаете ли, даже поход в киоск за молоком в одиночестве — праздник. А у меня тут вообще целый кошачий карнавал.              Тихо смеюсь и начинаю обслуживать пушистых хозяев, которые не перестают оставлять шерсть на моих штанах. Потом придётся неделями вытягивать кошачьи волоски из ткани. Нагибаюсь к коробке с сухим кормом, и Копейка с пронзительным писком залетает мне на плечо.              — Ай, Копейка, слезь! — выпрямляюсь, пытаюсь стянуть её, но она впивается когтями в свитер. — Что за зараза такая!       В процессе недолгой битвы забываю, что мы тут не одни. Копейка оказывается на полу, а я смущённо смотрю на посетительницу, на лице которой проступает волнение. Вот и рухнула моя репутация ангела в её глазах — отругал самую мелкую кошку, которая для новых гостей выглядит безобидным жучком.              — Она просто признаёт только одни плечи, — поясняю я, доставая корм. — Я уже привык, что на всех моих кофтах затяжки, но этот свитер мне одолжили, не хочу его портить. А так мы тут все дружелюбные.              — Имя у неё очень интересное.              — Да, потому что она была вообще как микроб, когда мы её нашли, — заполняю миски, улыбаюсь, заметив Лиса: он показал нос из-за коробки, но не подходит. Прогресс, однако, имеется. — У них тут почти у всех есть прозвища, стараемся придумывать что-то подходящее по характеру или хотя бы по цвету.              — А этого серого как зовут? — девушка указывает на пушистого кота у миски.              — Дымок, — с улыбкой отвечаю я, приступая к мискам с водой. Коты медленно подтягиваются к трапезе. — Ему ничего особо не придумали. Он самый обычный кот. Есть вот Ветеран — у него одно ухо, в честь этого и дали такое имя.              — Бедненький, — протягивает она.              Продолжаю своё занятие под хрумканье котов. Порой бросаю короткие взгляды на девушку — она так и смотрит на них с явным восторгом. Пару раз мы сталкиваемся взглядами, но она сразу отворачивается.              — А тот чего не кушает?              Я почти уверен, о ком речь, но всё равно оборачиваюсь. Лис так и стоит у коробок, вылизывается.              — Он нелюдимый. Его зовут Лис, — говорю это почему-то тише. Глядя на него, сразу думаю о Пете и не сдерживаю улыбку. — Постепенно привыкнет. Надеюсь.              — Лис из-за рыжей шерсти?              — Нет, один посетитель дал ему такое имя в честь персонажа из «Маленького принца», — ловлю себя на том, что глажу миску по краю. Собираюсь, чтобы не расплыться лужицей, перевожу взгляд на девушку. — Мы как-то разговорились и к этому пришли. Он читать любит, как и я. И Лис только его принимает, к остальным не подходит. А к нему сразу прыгает на колени. Удивительно.              — А чего он тогда не взял его? — её лицо накрывает тоска. — Коту же точно будет лучше с ним, чем тут. У него собака дома, да?              — Нет, собаки нет, — я тоже мрачнею. — Надеюсь, однажды возьмёт. Очень на это надеюсь, но настаивать не могу.              Девушка кивает, а я продолжаю возиться с кормом. Коты потихоньку отходят от мисок и принюхиваются к ней. Часть увлечена тем, что я достаю из пакета, — Персик сразу закатывает шарик под шкаф. Печорин вальяжно проходит мимо и запрыгивает на свою любимую полку.       — Меня, кстати, Таня зовут, — говорит девушка, и я поворачиваюсь к ней. Мурка уже заползла на подлокотник, снова балансирует. — А вас как зовут?              — Вениамин, но можно просто Веня.              — И много кто к вам приходит? — она аккуратно подносит руку к носу Мурки, давая себя обнюхать. — Они вроде ласковые, людей не боятся.              — Не особо много. По крайней мере, когда я тут. Но да, большая часть любит людей. Только некоторые к себе особо не подпускают. Вот Лис тот же или Печорин.              — Печорин? — она резко поворачивается ко мне, отдёргивает руку, и Мурка от испуга летит вниз. На лице Тани сразу проступает вина. — Ой, простите. Я просто так давно эту фамилию не слышала.              — Это из «Героя нашего времени», — зачем-то поясняю я. — Ну, я думаю, вы и так знаете. Само вырвалось.              Таня кивает и отводит взгляд. Я ещё раз осматриваю комнату и с чувством выполненного долга сажусь на пуфик. Смотрю в окно, наслаждаюсь моментом, пока меня не прерывает чьё-то касание. Опускаю глаза — Лис стоит у моих ног. Смотрит, принюхивается к свисающей руке. Я медленно распрямляюсь, хлопаю себя по коленям. Сердце начинает биться чаще, когда Лис осторожно забирается на меня, потихоньку принимая позу городской булки.              — Он на меня залез, — говорю очень тихо, поднимая руки в воздух. Боюсь даже дышать в его сторону. Смотрю на Таню — она улыбается. — Представляете? Впервые не на Петю, — одёргиваю себя. — Это тот парень, которого Лис признаёт.              Снова смотрю на Лиса, аккуратно опускаю руки и провожу одной по шерсти. В груди такой трепет, будто у меня на коленях сокровище. Будто этот кот своим признанием объединил нас с Петей.              — Так я правильно подумала, — тихо говорит Таня, и я поднимаю глаза. Она смотрит на Лиса с грустью. — И свитер его, и Лиса он назвал так.              — Что, простите? — рука замирает на Лисе, а сердце — в груди. — Вы знаете его?              — Простите, — она прокашливается, натягивает улыбку. Смотрит на меня, но в глазах та же грусть, которую не перекрыть. — Этот свитер я ему дарила, но подумала, что это просто совпадение. Потом вы про Печорина сказали, и я уж решила, что схожу с ума. Его же так близкие называли. И «Маленького принца» он раза два перечитывал. А сейчас вы его имя сказали, вот я и поняла.              Я смотрю на неё так потерянно, что она смущается. Во мне куча вопросов, которые я хотел бы задать, но от удивления язык не поворачивается. А ещё я боюсь спрашивать. Вдруг Таня — та самая подруга, о которой говорил Петя. И мне придётся хранить тайну о её визите, потому что я не хочу на него давить. Но, зная себя, могу и не сдержаться.              Я почти собираюсь с мыслями, тишина становится напряжённой — и Таня говорит сама то, от чего моё сердце сжимается:              — Он мой бывший муж.