Дефицит тепла

      Петя был женат.       Почему они развелись?              У Тани есть дети.       Это их дети?              Петя был с женщиной.       Он нормальный?              Я не хочу показывать Тане, как сильно меня озадачила её последняя фраза. Она вошла лезвием под кожу, и я не знаю, что именно стало причиной этому. Мысли наслаиваются друг на друга. Режут острыми краями виски изнутри. Я смотрю на Лиса, стараюсь унять дыхание, а молчание затягивается.              — Вы с ним близки? — спрашивает Таня, и в её голосе дрожит надежда.              И я не знаю ответа. Сижу в его свитере. С котом, который признал только нас двоих — хотя, может, Лис просто учуял на мне запах Пети. Думаю так долго, опустив голову, что молчание становится самым громким ответом.              — Простите, это не моё дело, — говорит она, и я медленно поднимаю голову. Вижу на её лице смесь вины и боли. — Не удивлена, что он сюда приходит. Петя всегда любил животных.              Я не могу спросить ничего прямо. Боюсь сказать или узнать лишнего. По ощущениям предам Петю в обоих случаях: если Таня расскажет то, о чём он хотел бы молчать, и если я выдам то, о чём он не хотел бы ей сообщать. Где-то на задворках сознания сидит внутренний ребёнок и колотит лопаткой по краю песочницы, требуя утолить любопытство. Но я себе этого не прощу.       — Моя тётя говорит, что люди, которые любят животных, не могут быть плохими.              И всё же я хочу понять, почему на лице Тани такая боль. Хотя бы успокоиться, что мои самые мрачные мысли — беспочвенны, и Петя не сделал ничего плохого.              — Она права, наверное.              И это «наверное» снова ударяет по мне, хоть я и не подаю виду. Провожу рукой по шерсти Лиса, чтобы не потерять связь с реальностью, которая ускользает всё больше с каждой секундой. Тане, судя по лицу, тоже непросто. Кажется, и у неё есть рамки, через которые не переступить, не искалечив себя.              — Однажды он пришёл утром в крови, — говорит она тихо, и я чувствую холодок по коже. — Я так испугалась, а они с другом всю ночь помогали собаке, которую сбил какой-то урод. Чуть ли не сами зашивали, чтобы она дотянула до ветклиники, — Таня поднимает голову, и на её лице проступает слабая улыбка. — И спасли, представляете. Я в очередной раз тогда убедилась, какой он хороший человек.              С языка почти срывается вопрос о причине развода. В этой слабой улыбке и глазах, полных грусти, столько любви, будто Таня так и не отпустила Петю. От этого мне самому больнее. И ещё тяжелее, потому что я, кажется, лезу не туда.              — Я не имею права просить, но, пожалуйста… Можно я оставлю свой номер? Я бы очень хотела с ним поговорить.              Я тактично проглатываю вопрос о том, любит ли она своего нынешнего супруга. Судя по кольцу и ребёнку, он у неё есть. Это не просто ложится грузом на плечи, а сдавливает всё внутри меня до такой степени, что я не чувствую себя собой. Будто меня вывернули наизнанку, наполнили болью, беспомощностью, непониманием и криво зашили. И теперь я как игрушка, внутри которой вместо синтепона — куча камней.              — Хорошо. Я запишу номер, когда мы спустимся.              Лицо Тани смягчается после моего ответа. Кажется, я и правда подарил ей надежду этим согласием. Жаль, что я не могу почувствовать того же облегчения. Она осматривает комнату, теребит край кофты пальцами. Не думаю, что мы сможем продолжить этот разговор или начать другой, поэтому выдыхаю и встаю с пуфика.              — Простите, уже поздно, так что вам лучше уйти. Можете приходить в любой день, будем вам рады.              — Зря я это сказала, да? — спрашивает Таня тихо, глядя на меня. — Вы просто так напряглись, когда я начала этот разговор. Если вам что-то интересно, я могу ответить на все…              — Не надо, — перебиваю, натягивая улыбку. — Мы и правда не так близки, да и я не хочу узнавать что-то про него от кого-то другого. Захочет — поделится сам.              — Вы правы, — она кивает, отводит взгляд. — Тогда я пойду.              Таня встаёт, напоследок проводит рукой по Дымку у кресла и аккуратно идёт через котов к выходу. Я спускаюсь следом, отдаю ей пальто и записываю в блокнот на прилавке номер. Таня зачем-то извиняется и прощается, быстро покидая магазин. На этот раз после неё остаётся не только приятный запах духов, но и пустота в моей груди.              Смотрю на блокнот с номером, и мне мерзко от самого себя. С одной стороны, я буду искренне рад, если Петя согласится с ней встретиться или хотя бы поговорить, — Таня выглядит искренним и приятным человеком, который до сих пор его любит. Но меня душит от мысли, что я увижу радость на его лице, когда расскажу, что она хочет с ним связаться. Разъедает изнутри чувство, с которым я не знаю, что делать.              Я вообще не знаю, что делать.              Таня смогла убедить меня — своими словами, любовью в глазах, — что Петя не сделал ничего плохого. Но легче не стало. Наверное, я и не думал, что он может быть ужасным человеком. А так тяжело мне от собственной глупости и страха. Стоило поверить, что Петя испытывает ко мне хоть что-то, как появилась его бывшая жена. Не снегом на голову, а целой ледяной глыбой, которая сошла с крыши.              Может, у Тани нет никакого мужа, и я смогу воссоединить семью, передав ему номер. Может, Петя именно из-за расставания с ней такой одинокий и закрытый.              Я в любом случае не имею права отнимать у людей возможное счастье. И, судя по опыту, не имею права на него сам. От этого почему-то хочется смеяться, и я не сдерживаю кривую улыбку. Закрываю дверь и иду на второй этаж обратно, захватив сумку по пути. Домой мне совсем не хочется.              А есть ли у меня вообще дом?              Сегодня все мысли, что я прятал от себя, решили вырваться и станцевать на костях моего спокойствия. У меня нет места, где я чувствовал бы себя дома. Тётя никогда не говорит, что я ей мешаю, — зато говорят родители, и я по привычке им почему-то верю. Наверное, потому что сам не считаю себя полноправным жителем этой квартиры.              У меня есть дом родителей, но там я скорее птица в клетке, а не любимый сын. Тот самый неказистый попугай, которого накрывают тряпкой перед приходом гостей, потому что он странно себя ведёт. Говорит заученные фразы, стучится головой о решётку, балансирует на жёрдочке. А я и правда сыплю глупостями, бьюсь головой в попытках вырваться из собственных загонов и балансирую между желанием жить так, как хочется, и заслужить любовь родителей.       Сажусь на пол между лежанок в углу, чем пугаю Ветерана. Смотрю в одну точку. Коты постепенно подтягиваются ко мне, обнюхивают, занимают места поближе. Лис стоит напротив у пустой коробки, в которой привык сидеть. Смотрит на меня, но не подходит. Наверное, я уже схожу с ума, но почему-то вижу в нём себя.              — Даже если он тебя не заберёт, это сделаю я.              Лис, конечно, меня не понимает, но дёргает хвостом, и я решаю, что договор заключён.              Аккуратно встаю, чтобы не придавить ни одного кота, и через пару минут возвращаюсь в тот же угол со стаканом воды. Копейка сразу макает туда лапу, за что получает лёгкий толчок в бок. Достаю из сумки альбом и акварель, параллельно отпихивая других котов от кружки. Кладу плеер сбоку от себя, между Персиком и Генералом. В нём сегодня диск любимой зарубежной группы Леры — Radiohead. Мы оба знаем английский, но она ушла далеко вперёд: бывала за границей, занималась с репетитором, порой говорит с сестрой на английском для практики.              I want to breathe, I want to grow       Я хочу дышать, хочу расти              Вылавливаю отдельные слова, но не уверен, правильно ли понимаю. Впрочем, мне сейчас не до перевода — просто надеюсь перебить мысли. Окунаю кисть в воду, заношу над листом и зависаю. Что рисовать? Какой цвет взять? Я просто хочу заполнить эту белизну листа чем-то, что совпадает с моим состоянием. Вода капает в альбом, я размазываю её по странице. Смачиваю кисть снова и снова, пока весь лист не становится влажным.       I'd say I want it but I don't know how       Я бы сказал, что хочу этого, но не знаю как              Может, я смогу уехать, раз знаю английский. Только вот идей, куда именно, нет. Зато теперь есть причина. Если моя влюблённость в Петю не временное помешательство, жить здесь будет тяжко. Мы с Лерой, конечно, однажды в шутку решили пожениться к тридцати, если никого не найдём, но я уверен, что её одиночество обойдёт стороной. Она цельная, свободная — ей и одной, кажется, не будет одиноко.              I work, I bleed, I beg, I pray       Я работаю, истекаю кровью, умоляю, молюсь              Выбираю красный. Рука ведёт линию от самого основания страницы — акварель расползается, бордовый мутнеет к середине, становится бледнее. Смотрю на эту линию пару секунд, потом делаю её шире. От ствола отходят тонкие ответвления — голые, ломкие. Дерево. Наклоняю альбом ближе к себе, приподнимаю, добавляю красного на ветки. Он стекает с них, бежит слезами по листу вниз и застывает на середине, не добравшись до края.              I'm better off dead       Лучше б я сдох              Набираю на кисть чёрный, толком не промывая её. Подобие ворон проступает на ветках — угольными пятнами поверх кровоточащего дерева.              Prove yourself       Докажи себе              Беру тонкую кисть, окунаю в красный и вывожу ветки помельче — бумага уже подсохла, и они не размазываются, а остаются такими, какими я их сделал. Кривыми. Острыми. Уродливыми. Гриша был прав. Выходит ужас, а не искусство. И я не знаю, винить в этом отсутствие опыта или ноющую пустоту в груди.       It wasn't me, it was a strange and creeping doubt       Это был не я, а странное и ничтожное сомнение              It keeps rattling my cage       Что все еще сотрясает мою клетку              Переворачиваю страницу. Чуть не задеваю листом Персика — он давно уснул у меня в ногах. Красный сегодня в приоритете: снова беру кисть побольше, макаю в тот же бордовый и заношу над листом. Замираю. Пара капель срывается вниз, остаётся грязными отпечатками цвета запёкшейся крови.              So many things that keep, keep me underground       Так много все того, того, что заставляет меня быть в тени              На сухом листе рисовать тяжелее, будто вода раньше помогала мне, подталкивая краску. Теперь же выходит грязь, которая медленно, нехотя принимает форму губ. Они проступают на бумаге, как проступает синяк на бледной коже.              If you give up on me now       Если ты сейчас отречешься от меня              I'll be gutted like I've never been before       Я буду уничтожен, как никогда прежде              Тонкой кистью залезаю в чёрный, почти не смачивая его водой. Пытаюсь вывести контур — он едва заметно размывается на бордовом. Забиваю. Той же кистью, на которой остался грязно-коричневый оттенок, прорисовываю складки, высушенную кожу, трещины. Губы получаются пухлыми — о таких мечтает куча девчонок, но по цвету и состоянию они скорее принадлежат мужчине, который чудом выжил после драки.              You're so fuckin' special       Ты чертовски особенный              Creep. Это единственная песня Radiohead, которую я знаю. И текст, и перевод. И сейчас она мне подходит до жути. Откидываю голову на стену, даю акварели подсохнуть.              I wish I was special       Жаль, что я не особенный              Переворачиваю страницу. Беру широкую кисть, опускаю в стакан и снова покрываю лист водой. Набираю серо-голубой, почти пепельный. Наношу его широкими, размашистыми движениями — акварель не слушается, растекается по сырой бумаге, превращаясь в мутные разводы. Я и не пытаюсь её контролировать. Влажное пятно занимает почти весь лист, расползаясь бесформенным облаком. Добавляю сверху тёмно-фиолетовый, почти синий. Он ложится на мокрую основу и тут же расплывается тяжёлыми тенями.              But I'm a creep, I'm a weirdo       Но я слизняк, я странный человек       Где-то в этом серо-голубом тумане начинают угадываться очертания головы и плеч. Откладываю синий, беру красный. В этот раз он кажется мне агрессивным и почти ядовитым. Опускаю кончик кисти в бордовую лужицу и ставлю несколько хаотичных пятен прямо в центр — туда, где должно быть лицо. Одно ложится на левую щёку, другое — поперёк переносицы. Они не формируют черты, так и остаются инородными, болезненными — как синяки или кровоподтёки. Краска слегка смешивается с серо-голубым фоном, давая грязный, воспалённый оттенок.              What the hell am I doing here?       Что, чёрт возьми, я делаю здесь?              Беру чёрный. Не развожу водой — макаю кисть прямо в тёмную, плотную массу. Мне нужно зафиксировать эту мутную картину, чтобы она совсем не расплылась. Осторожно, почти не надавливая, намечаю линию скулы. Справа — тяжёлая, провалившаяся тень под глазом. Слева — неясный контур челюсти.              Лицо проступает из грязи не сразу. Оно словно появляется из ниоткуда, собирается из разводов, которые ещё минуту назад были просто хаосом. Я не рисую конкретного человека. Но взгляд этого лица — если можно так назвать эту мутную тень — устремлён в никуда.              Он пустой.              I don't belong here.       Мне здесь не место.

***

      — Веня, ёшкин кот!              Я резко вскакиваю и тут же жалею об этом. Боль простреливает виски и спину, напоминая, что спать на полу между лежанок — не лучшая идея. Коты разбегаются врассыпную, испуганные голосом тёти и моим внезапным пробуждением. Хочу поднять руку, приложить ладонь ко лбу, но не выходит. Она не слушается, висит вдоль тела, налитая свинцом. Разлепляю глаза, морщусь от света и вижу перед собой силуэт тёти.              — Ты хоть звони, когда решаешь не ночевать дома. Я ж переживаю! — продолжает она, не сбавляя громкости. — И чего ты спишь на полу тут? Матрас в комнате настолько продавился, что здесь лучше?              — Прости, — хриплю я. Двигаю ногой, задеваю кружку, и вода разливается на пол. — Я…              — Ты рисовал, что ли? — спрашивает тётя тише, и я окончательно прихожу в себя. Смотрю на неё с ужасом. — Ты, блин! А если б коты налакались воды с красками? Они ж бестолочи.              Тётя разворачивается к полке, вытаскивает тряпку. Я же опускаю взгляд на альбом, что лежит возле плеера. Видимо, уснул вчера, когда закончил эту пародию на портрет. Тётя подходит, наклоняется, вытирает лужу у моих ног и разгибается с кряхтением.              — Это ты рисовал? — она указывает на альбом. Я медленно киваю в ответ. Уже плевать. Пусть видит. Пусть говорит родителям. — Мрачновато как-то. Или это стиль такой?              — Это просто грязь, — отвечаю и тру горло наконец ожившей рукой.              — Ну ты сказанул, какая ж это грязь, — тётя снова наклоняется, поднимает альбом, и я рефлекторно дёргаюсь забрать его, но останавливаю себя. — Ты вообще видел, что порой выставляют во всяких галереях новомодных? Срамоту полную.              Копейка просачивается между её ног и бодает меня. Провожу рукой по тонкой кошачьей спине — даже это даётся с трудом. Не помню, когда в последний раз ел или пил. Хотя вряд ли дело только в этом.              — У тебя пары сегодня со скольки? — тётя откладывает альбом на кресло и осматривает комнату, пробегаясь взглядом по котам. — Домой забежать успеешь, чтобы позавтракать?              — Успею, — говорю я, хотя понятия не имею, какое сегодня расписание.              — Точно всё нормально? — голос тёти меняется, и я медленно поворачиваюсь к ней. — Лица на тебе нет. Не заболел ли?              — Вроде не болен.              — Не нравится мне всё равно, как ты выглядишь, — она упирает руки в боки и подаётся в мою сторону. — Случилось чего? Ты мне расскажи, может, помочь смогу.              — Нет, всё в порядке, — говорю я, но тётя продолжает смотреть на меня с волнением. Вздыхаю, провожу ещё раз ладонью по Копейке. — Я не хочу в университет сегодня.              Не знаю, зачем это говорю. Тётя всегда отчитывает Аню за желание прогулять, да и меня порой пинает в сторону университета. Но слова вырываются сами, и за ними — не просто отсутствие сил или лень. Я будто устал во всех смыслах. Не чувствую себя собой — из меня вынули даже те камни, что вчера зашили внутрь.              — Не ходи, — тётя отмахивается, тоже вздыхает. — Я тебя не сдам. Отлежись дома или прогуляйся, а то на тебя смотреть страшно. Можешь тут остаться, если хочешь. Коты лечат.              Наверное, я должен быть удивлён, но ничего не чувствую. Странно, непривычно, безразлично. Киваю, и тётя выходит из приюта, окинув комнату взглядом напоследок. Сидеть тут дальше не хочу — закидываю вещи в сумку, чуть не забыв альбом на кресле, скручиваю наушники вокруг плеера. Спускаюсь вниз, забираю пальто, натягиваю по пути к двери шарф. Почти выхожу, но не успеваю.              — Вень, ты чей-то номер вчера записал? — останавливает меня тётя. Я оборачиваюсь. Секунду-другую доходит смысл вопроса. — В блокноте накалякано.              — Да.       Возвращаюсь к прилавку. Тётя вырывает лист из блокнота и протягивает его мне, а сама сразу утыкается в журнал — за это я ей благодарен. Смотрю на лист, вглядываюсь в криво написанные цифры. Может, это и правда то, чего я так долго искал? Хотел помочь Пете, и вот появился шанс. Жаль, что жизнь не играет в благородство, поэтому вместе мы, наверное, счастливы быть не сможем.              Только по раздельности.       Если я вообще могу быть счастлив.       Я всё ещё не уверен.              Аккуратно складываю листок пополам, убираю в боковой карман сумки и выхожу на улицу. Моросит. Кудри быстро тяжелеют, покрываясь каплями. Иду в сторону дома, глядя под ноги, но ничего не видя перед глазами. Впервые нахожусь в таком состоянии. Раньше я завидовал тем, у кого в голове нет постоянного вороха мыслей, в котором можно заблудиться. Но это спокойствие едва ли можно назвать приятным. Оно затягивает в себя, забирает свет у меня изнутри и цвет у всего вокруг.              Это и есть та самая серость Пети? Только мне не ясно, почему я в ней оказался. В моей жизни не произошло ничего тяжёлого и ужасного. Визит Тани мог выбить меня из колеи, но явно не должен был довести до такого.              Захожу домой и сразу сталкиваюсь с Аней. Она стоит у тумбочки, глаза испуганные, руки за спиной — то ли опять стащила что-то, то ли я выгляжу слишком паршиво.              — А ты чего тут? Где был? Почему так плохо выглядишь?              Она сыпет вопросами, а я понимаю, что у меня нет сил ни отвечать, ни спрашивать что-либо. Просто снимаю пальто и обувь под её пристальным взглядом и прохожу в комнату. Кладу сумку под стул, стягиваю свитер и замираю с ним в руках. Обычная смесь хлопка и шерсти, но по тяжести сейчас напоминает кольчугу. Нахожу в одном из ящиков пакет и закидываю свитер туда.              Петя должен прийти вечером. Я должен ему всё рассказать. Или хотя бы передать номер Тани. Мысль об этом уже не вызывает ничего — ни страха, ни волнения.              Слышу, как хлопает входная дверь, — Аня ушла. В квартире становится тихо. Прохожу на кухню, открываю холодильник, смотрю на полки. Еда есть, но мне ничего не хочется. Наливаю воду в стакан, делаю глоток, выливаю остатки в раковину. Подхожу к окну. Капли стекают по стеклу, и я слежу за одной из них, пока она не добирается до рамы и не исчезает.              Возвращаюсь в комнату. На столе лежит недочитанная книга. Я беру её, открываю на закладке, пробегаю глазами пару строк. Закрываю. Буквы не складываются в слова, слова не складываются в смысл.              Кажется, за несколько часов я обошёл всю квартиру по кругу не одну сотню раз и перепробовал любые занятия. Отключил телефон, когда позвонила Лера, — мне нечего ей сказать сейчас. Да и я устал вечно грузить её своим беспрерывным потоком мыслей и проблем. Она, конечно, скажет, что это не так, и что она сама велела мне делиться всем, что болит. Но именно сейчас мне хочется побыть одному.               Хочется исчезнуть, потому что сбежать от себя не получается.              Ближе к вечеру ложусь на кровать. Всё же надо поесть. Надо собраться. Надо решить, что говорить Пете. Надо, надо, надо — бесконечный список, который я прокручиваю в голове, но ни один пункт не сдвигается с места.       

***

      Просыпаюсь от лёгкого толчка в бок, вздрагиваю — вижу сидящую передо мной Аню. Улыбается, выглядит довольной.              — Сколько времени? — доходит, что за окном уже точно поздний вечер. — Ты уже позанималась?              — Ага, — она кивает, улыбка становится шире. — Крутой парень, даже не скучно было. Мама попросила тебя проведать, говорит, ты с утра сам не свой. И кушать зовёт.              Как бы желудок ни скручивало от голода, кусок в горло и сейчас не полезет. Я с таким трудом настраивался на то, что признаюсь Пете в знакомстве с его бывшей женой и отдам злосчастный листок, а по итогу снова вырубился — второй раз за сутки. Лицо Ани постепенно становится хмурым, и она уже собирается что-то сказать, как вдруг из кухни доносится хохот тёти Раи.              — Она что там, телевизор смотрит? — спрашиваю у Ани.              — Мама там с Петей.              — Он не ушёл? — не понимаю, что чувствую: то ли облегчение, то ли ужас. — Тётя заставила его остаться на ужин?              — Ну типа, — Аня пожимает плечами и немного расслабляется. — Он сначала отнекивался, но потом согласился, когда мама попросила тебя проверить.              — Она что-то сказала про меня? — ужас начинает перевешивать.              — Я ж уже сказала, — она цокает языком. — Что ты странный сегодня и в приюте ночевал. Нахрена, кстати, ты там ночевал? — Аня наклоняется ближе, щурится. — Или ты всю ночь где-то тусил, а потом в приют пошёл?              — Нет, — отрезаю я, и Аня отстраняется с недовольным лицом. — Иди на кухню, я сейчас выйду.              Дважды повторять не приходится — она встаёт, и через мгновение дверь за ней закрывается. Я вслушиваюсь в происходящее за стеной: тихий голос Пети сменяется звонким тётиным. Встаю с кровати, подхожу к зеркалу, поправляю волосы — и тут же снова тормошу их. Глупая, ненужная попытка сделать вид более сносным.              Выхожу из комнаты, захожу на кухню и на мгновение застываю в проходе. Аня на подоконнике, тётя у плиты — это привычно. А вот Петя на стуле на этой кухне выглядит чужеродно. На его лице улыбка, которая быстро сменяется волнением при виде меня.              Мне это не нужно.              — Привет, — говорю первым и перевожу взгляд на тётю. — Я не голоден. Возьму что-то перекусить и пойду в комнату.              — Ты ж нифига не ел! — сразу же возмущается она, взмахивая лопаткой. Кусок лука слетает на стену. — Желудок посадишь, а мне потом перед Машкой отчитываться, чего дитё исхудало и выглядит как этот вождь с Красной площади.              — Будто ей не насрать, — вылетает у меня непроизвольно, пока я открываю холодильник. Чувствую спиной три взгляда. Догадываюсь, что все ошарашенные. Выуживаю первую попавшуюся бутылку, закрываю холодильник и поворачиваюсь к тёте. — Не обращай внимания. Я просто устал.              Быстро выхожу из кухни, так и чувствуя на себе три взгляда. Один прожигает сильнее всего. Оказавшись в комнате, понимаю, что схватил кефир, который терпеть не могу. Живот крутит то ли от голода, то ли от нервов, но поесть мне пока не суждено.              Не могу смотреть на Петю. Так я ему ничего не расскажу, но и умолчать нельзя — я почти дал обещание, да и выбор уже сделан. В голову не приходит ничего умного, поэтому выбираю лучшее из худшего: достаю чистый лист, переношу на него номер Тани и замираю с ручкой над ним. Надо что-то написать. Пояснить. А потом всучить Пете пакет со свитером и этой запиской, которая либо его обрадует, либо разобьёт — как и меня.              Насколько же я гнилой человек, если мысль о том, что записка его разобьёт, а не обрадует, меня не печалит? Эта мысль проходит импульсом надежды, разбивающимся о стыд и всё же блёклое желание, чтобы Петя был рад узнать о Тане.              Как бы плохо мне ни было.       Я не желаю ему боли.              Слабый стук в дверь звучит как выстрел. Я дёргаюсь, машинально комкаю листок и откидываю его куда-то за стол.              — Да?              — Можно? — к моему ужасу, голос принадлежит Пете. — Или тебе плохо?              — Заходи, — выпаливаю быстрее, чем мозг успевает посеять панику.              Петя осторожно проходит в комнату, оглядывается и почти беззвучно закрывает за собой дверь. Мы встречаемся взглядами, и мне хочется провалиться на этаж ниже. Кажется, здесь работает правило: лучше резко сорвать пластырь, скорчившись от боли, чем растягивать этот ад.              — Вень, что с тобой? Тётя говорит, ты сам не свой. Что-то с родителями?              — Я встретил твою бывшую жену.              Лицо Пети сменяется десятком эмоций разом — я впервые вижу такое. Но медлить нельзя, и я выталкиваю из себя остальное, пока не струсил.              — Мы тебя не обсуждали. Она просто пришла в приют, а я случайно назвал твоё имя, когда говорил о Лисе. Она увидела свитер, поняла, что он твой. Сказала, что вы были женаты. Потом попросила передать тебе номер и ушла.              Петя так и стоит у двери, впиваясь в меня взглядом. Из всех эмоций на лице осталось что-то среднее между испугом и шоком. Я поднимаю сложенный листок с номером, закидываю его в пакет со свитером.              — Вот. Тут твой свитер и её номер. Забери, когда пойдёшь домой.              Напряжение наконец отпускает, и дышать становится легче. Но вместе с ним с меня будто сходит и пелена серости, в которую я был погружён весь день. По сердцу медленно проводят ржавым, затупившимся ножом, и лёгкие снова сдавливает. Я не хочу показывать свою боль — точно не сейчас и не ему.              По лицу Пети вижу, что эта новость для него явно не из приятных. Шок всё больше сменяется ужасом. И всё же я не такой гнилой человек. Мне было бы легче, если бы Петя обрадовался этой новости. Смотреть на него в таком состоянии — физически больно.              — Тебе из-за этого плохо? — тихо спрашивает Петя, отводя взгляд.              Я хватаюсь за спинку стула. Не хватало ещё упасть от того, как подкашиваются ноги. Первый же вопрос выбивает землю из-под ног, потому что я знаю ответ, но не могу его озвучить. Не могу и молчать дальше — эта тишина сама по себе слишком громкая.              — Я был удивлён. До сих пор удивлён, — врать не умею, но зато умею выворачиваться. По ощущениям это ещё хуже лжи, по крайней мере, для меня. Петя возвращается ко мне взглядом, и в глазах уже нет испуга, только волнение. — И боялся тебе говорить, потому что не знал, как ты отреагируешь. Но мы, честно, тебя не обсуждали. Таня выглядела так, будто за тебя очень переживает, и мне стало больно.              Петя усмехается. Проводит ладонью по лицу и отлепляется от двери, делая шаг в мою сторону. Мне же хочется сделать шаг назад, но я ограничиваюсь тем, что сжимаю спинку стула крепче.              — Таня всегда была такой, так что не удивлён, — он делает рваный вдох и шумно выдыхает. — И у тебя нет ко мне вопросов?              — Ты чётко обозначил, что не готов говорить о прошлом, — забавно: в мыслях голос дрожит, но сходит с губ непривычно твёрдым. — Так что я лишь хочу отдать тебе номер. Дальше дело не моё. Я и так случайно залез туда, куда не стоило.              — Как видишь, жизнь решила показать мне, какой я придурок, — Петя скрещивает руки на груди, а я хмурюсь. — Нельзя построить новый дом на месте старого, не разрушив его. Кажется, так говорилось в книге.              — Не понимаю тебя.              — Спрашивай всё, что тебе интересно, — в голосе Пети тоже проступает твёрдость, но я вижу, как у него подрагивает губа. — Я на всё отвечу.              — У тебя есть дети? — выпаливаю первое, что гложет.              — Нет, — Петя хмурится, пробегает по мне глазами, и они постепенно расширяются, разглаживая складку между бровей. — У Тани есть ребёнок?              — Есть. Ты не знал?              Об этом я не думал. Становится ещё больше не по себе, но страх, не успев созреть, сменяется удивлением. Петя отводит взгляд и улыбается. Меня почти начинает трясти — пока он не поднимает на меня глаза и не мотает головой.              — Не знал, но очень рад.              — Один из них в первом классе, а второй совсем маленький, — добавляю я медленно, вглядываясь в его лицо. Но Петя так и улыбается. Не как обычно — удивление делает улыбку немного безумной. — Если вы были женаты… это точно…              — Точно не мои дети, — отвечает он, пока я подбираю слова. — Я уверен, потому что у нас с Таней никогда ничего не было. Это та самая подруга, о которой я тебе говорил.              Теперь я отшатываюсь, не в силах сдержать удивления. Вглядываюсь в лицо Пети с той же внимательностью, с какой он только что вглядывался в моё. Вижу, как его улыбка сменяется серьёзностью.              — Мы поженились по причинам, которые давили на нас обоих, — поясняет он, и я жадно ловлю каждое слово. — Между нами никогда ничего не было, и мы спокойно развелись, когда она влюбилась по-настоящему. Смею полагать, старший ребёнок — дочь её нового мужа от первого брака. Ей как раз должно быть лет семь или восемь, если я ничего не путаю.              Меня всё же начинает трясти. Почему-то очень хочется рассмеяться, и я еле сдерживаю истерику, рвущуюся наружу. Причин для неё так много, что я уже не уверен, чем она вызвана больше всего. Одновременно с этим хочется упасть на пол и разрыдаться.              Я делаю ещё шаг назад и упираюсь в подоконник. Лицо Пети расплывается, всё становится мутным и нечётким.              — Веня.              Собственное имя доходит как через слой ваты. Я закрываю глаза, опускаю голову, держусь за подоконник, чтобы не упасть. Голову кружит, сил почти не остаётся. Чувствую холод на щеках — не сразу понимаю, что это ладони Пети, которыми он держит моё лицо.              — Ты так сильно испугался, что я разозлюсь? Или что я не знал про детей Тани? Что с тобой? Когда ты ел вообще нормально?              Голос Пети всё ещё доносится сквозь пелену, но голова уже не кружится. Кажется, я весь сконцентрирован на ощущении его ладоней на своих щеках. Мне должно быть легче, но едва ли это состояние можно назвать выдохом после агонии.              Наверное, потому что я понимаю, что это лишь один из случаев, когда я сталкиваюсь с прошлым Пети. И если мне «повезло» сейчас, то в следующий раз меня убьёт.              Я трясу головой, не открывая глаз, и Петя убирает руки. Впервые меня обжигает не его касание, а то, что он отстраняется.       — Я не хочу больше, чтобы ты обо мне заботился, — и я впервые вру. Открываю глаза, даю себе пару секунд, чтобы мир стал чётче, и тут же жалею об этом. На лице Пети — явная боль. — Прости. Я понимаю, что ты, возможно, видишь во мне себя, и ты просто добрый человек, который хочет помочь глупому идиоту, но я не хочу этого.              — Хватит себя оскорблять, я же…              — Нет, хватит, — говорю громче, почти со злостью, но быстро одёргиваю себя. Сбавляю тон, закрываю глаза. — Я не понимаю, зачем тебе это, но…              — Потому что я в тебя влюбился.