Дефицит тепла

      Я распахиваю глаза — и меня будто пробивает током от его фразы. Разряд проходит от макушки до пят, сердце заходится в бешеном ритме и отдаёт в каждой клетке. Такое ощущение, что вся кожа пульсирует ему в такт. Петя стоит передо мной, опустив голову. Грудь вздымается от рваного дыхания. В глазах застыл ужас. Рот приоткрыт, будто он сейчас задохнётся.              — Что? — спрашиваю так тихо, что сам еле слышу свой голос.              — Прости, — он проводит ладонью по лицу, закрывает ей глаза. — Я не хотел, не собирался. Просто само вырвалось, потому что ты стал нести эту чушь, и я не знал, как тебя остановить.              Я всё ещё не могу пошевелиться. Впитал страх в его глазах, которые он сейчас прячет, а теперь и дрожь в его голосе. До меня постепенно доходит то, в чём он признался. И за что почему-то просит прощения. Петя в меня влюбился. Я прокручиваю эту мысль в голове снова и снова, и с каждым разом она звучит всё более нереально. Как уравнение, в котором все цифры сходятся, а ответ всё равно кажется неправильным.              — Ты можешь меня послать или ударить, — он убирает ладонь от лица, но не смотрит на меня. — Я пойму любую реакцию, потому что заслужил.              — Почему я должен хотеть тебя послать или ударить?              Спрашиваю и начинаю понимать, что в очередной раз ошибся. Всё это время моя симпатия к нему — та, что была написана на лице румянцем, спрятана в бреду, который я нёс от смущения, — была очевидна только мне. Всё это время я был уверен, что мою влюблённость можно прочитать по одному взгляду. А он её не видел или отказывался в неё верить.              — Потому что всё это неправильно, и я прекрасно это знаю, — он делает шаг в сторону стола, опускается на него. — Ты вообще понимаешь, в чём я сейчас признался?              — Ты мне тоже нравишься.              Глядя на его лицо, вслушиваясь в боль в его голосе, мне на удивление легко даются эти слова — хоть они и звучат так же тихо и неуверенно. Петя поднимает на меня взгляд, и я жду, что сейчас он выдохнет. Что его плечи опустятся, а в глазах появится тепло, к которому я почти привык.              Но там нет тепла.              Только ещё больший ужас — чистый, почти животный. Он смотрит на меня так, будто я не признался ему в ответ, а ударил. Будто подтвердил его худшие подозрения. Будто мои слова — не то, что он хотел услышать, а то, чего больше всего боялся.              И от этого внутри меня всё холодеет.              Где-то в книжках и фильмах такие моменты заканчиваются объятиями, музыкой, светом. А между нами сейчас тишина, в которой нет и намёка на счастье.              — Ты… — Петя запинается, хмурится. — Ты когда-то был в отношениях?              — Не был, — хмурюсь следом.              — А влюблялся?              — Не думаю, что влюблялся раньше, — сжимаю подоконник ещё сильнее. — Мне мог нравиться человек, но всё это было не так…              Не так, как с ним, — но этого мне уже не сказать.              Мне нравились люди: их привычки, интересы, странности, внешность. Я хотел рассматривать их, подмечать в каждом то, что выделяет их на фоне других. А Петя будто выделился с первой встречи сам, и мне даже не пришлось ничего для этого делать. Отпечатался в голове контурами, которые я заполнял всё это время. Его улыбкой, любовью к литературе, привычкой стряхивать пепел, дважды постукивая большим пальцем по сигарете. Каждая маленькая деталь становилась цельной композицией. Каждая новая встреча — новым штрихом. И вот он уже не набросок, не эскиз, а живой человек, от которого у меня перехватывает дыхание.              Жаль, что все эти слова сейчас застревают где-то между страхом и смущением, так и не добравшись до языка.              — Я не нравлюсь тебе, — Петя выдыхает, отлепляется от стола и снова встаёт передо мной. — Ты просто путаешь благодарность с симпатией, а я своим признанием окончательно сбил тебя с толку.              — Что? — оцепенение начинает отпускать, и на его место подкрадывается злость. Прокручиваю его слова в голове и говорю громче: — Я ничего не путаю. Ты мне нравишься.              — Ты надумал себе это, — отрезает Петя.              — А ты с чего тогда уверен, что сам не надумал? — взрываюсь от непонимания его реакции. — Или в меня влюбиться можно, а в тебя нельзя? Что, опять скажешь, что ты простой, серый и скучный?              — Видимо, эту часть можно опустить, — шрам на его губе снова белеет, пока он закусывает губу. — Я просто чувствую вину перед тобой.              Меня всё больше злит то, что Петя говорит. И пугает то, с каким лицом он стоит. Хочется его встряхнуть, понять, что у него в голове, и почему мы оба просто не можем быть рады. Я чувствую внутри эту радость от его признания — она уже есть, бьётся где-то в груди, — но придавлена его реакцией.              Он будто забирает у меня то, что я даже толком не успел потрогать.              Отталкиваюсь от подоконника и за один шаг сокращаю между нами дистанцию. Дальше, правда, не могу ничего сделать. Руки не слушаются — не могу обнять. Поцеловать тоже не могу — я этого никогда не делал. Поэтому просто стою и смотрю на него, источая раздражение и прорезающуюся обиду.              — В чём ты вообще можешь быть виноват? — говорю тихо, но голос срывается, взлетает до возмущённого и падает обратно. — В том, что ты мне понравился? Что я… — запинаюсь, опускаю голову. — Почему ты признался, а теперь жалеешь об этом? Я же тебе ответил взаимностью.              Последние слова слетают почти беззвучно. Я бегаю глазами по полу между нами, пытаясь одновременно понять, что происходит, сохранить рассудок, который снова ускользает, и не упасть. Сил нет — будто я истратил все запасы организма и держусь сейчас только на этой обиде.              — Веня, — его рука поднимает мой подбородок, и я снова оказываюсь напротив серых глаз. — Ты просто не понимаешь, насколько сложно жить…              Дверь распахивается. Мы оба вздрагиваем, рука Пети быстро падает с моего лица, и он разворачивается. Тётя Рая застывает на пороге, теряя дар речи при виде двух ошарашенных взглядов. Но она, в отличие от нас, не в эпицентре бури — быстро собирается.              — Вы чего тут? — в комнату она не заходит, наоборот, отшатывается обратно в коридор. — Всё нормально? Я ж сейчас тут надумаю всякого.              Голос тёти бьёт по перепонкам — то ли от громкости, то ли от скорости, с которой она выпаливает слова. Я не вижу лица Пети — он смотрит в сторону двери, — но догадываюсь, что ничего хорошего на нём сейчас нет.              — Простите, я пойду.              С этими словами Петя быстро выходит из комнаты, не глядя на меня. Так же быстро обувается, накидывает пальто, а у меня ощущение, что всё вокруг замедлилось. Воздух стал гуще, и я медленно в нём теряюсь. Слышу, как Петя ещё раз извиняется перед тётей, которая что-то тараторит, — пока дверь не хлопает, приводя меня в чувства.              Он ушёл. Просто взял и ушёл.              Стою молча с минуту, прокручивая в голове весь наш разговор, а следом и всё наше общение. Прихожу лишь к тому выводу, что не имею права злиться, потому что я дурак.       Срываюсь следом. Я устал ждать. Всегда ждал — пока он придёт, позвонит, что-то расскажет или сделает. Мне казалось, что я помогаю ему. Но всё, что я успел за время нашего общения: наговорить глупостей, пару раз задеть его за живое и сбежать, испугавшись своих чувств.              Я полный идиот.              Надеваю кое-как ботинки, куртку накидываю уже на ходу. Потерял счёт времени, пока стоял столбом и навешивал на себя оскорбления разного калибра. Надеюсь, Петя не успел далеко уйти, потому что я лучше замёрзну на улице, чем вернусь домой, не поговорив с ним.              Надежда найти его с сигаретой у подъезда гаснет быстро, но расстроиться не успеваю — замечаю знакомый силуэт, уходящий за угол соседнего дома. Перебегаю дорогу, пересекаю двор, выхожу на дорожку между домом и гаражами. Петя идёт медленно, опустив голову. Даже не оборачивается, хотя я топаю на весь район.              — Петя!              Окликаю его издалека — будто оставляю одному из нас возможность сбежать. Он оборачивается, и хоть эту дорожку освещает всего один слабый фонарь, я уверен, что на лице Пети сейчас шок. Он застывает на месте, а я медленно иду к нему. Лицо становится чётче — на нём и правда неподдельное удивление.       — Веня, иди домой, пожалуйста, — в его голосе почти мольба.              — Объясни, что не так, — подхожу ближе, стараюсь звучать твёрже, хотя сам дрожу. — Я не уйду, пока мы не поговорим.              Петя бегает по мне глазами, мотает головой — и через несколько секунд его шарф уже обмотан вокруг моей шеи. Руки задерживаются на нём, во взгляде что-то меняется: теперь он будто смотрит сквозь меня. А я просто стою и изучаю его лицо. Мимо проходит молодая пара, девушка смеётся, и Петя дёргается, выходя из транса. Убирает руки с шарфа, трёт переносицу.              — Высоты боишься?              — Не боюсь.              Отвечаю раньше, чем понимаю, что даже не уверен в собственных словах. Правда ли это? Не знаю. Сейчас я боюсь только одного — отпустить его. Ощущение, что в этот раз он уже не вернётся, а я не найду в себе храбрости что-то узнать, если мы не поговорим сейчас.              Петя кивает, разворачивается и идёт в сторону дороги.              Мы идём в тишине. Её прерывают только чужие голоса и шум машин где-то вдалеке, а мне с каждой минутой всё больше не по себе. Вопросы копятся внутри, но я принимаю негласные правила — сам же их и установил — и молча следую за Петей, даже не спрашивая, куда он меня ведёт. Это и доверие, и страх спугнуть. Сейчас он напоминает оголённый нерв — одно неверное слово, и всё полетит к чертям.       Через десять, двадцать, сорок минут — я потерял счёт времени — мы подходим к одному из домов. Петя останавливается у подъезда, молча набирает код, придерживает дверь, пропуская меня вперёд. Лифт приходит через пару минут. Двери разъезжаются с металлическим скрежетом, и мы заходим внутрь. Тесная кабина, чей-то криво выцарапанный номер на стене, вентиляция залеплена жвачками. Петя нажимает кнопку последнего этажа, и лифт дёргается, начиная подъём.              Я прислоняюсь к стене. Петя стоит напротив, опустив голову. Этажи сменяются с тихим щелчком, пока двери лифта не разъезжаются. Петя выходит первым и направляется к лестнице, ведущей на крышу. Снова пропускает меня вперёд, и я на пару секунд теряю способность дышать — так резко ударяет в лицо холодный ветер.              Хватаю ртом воздух и медленно двигаюсь ближе к краю. Ноги подкашиваются — кажется, я всё же боюсь высоты. Передо мной расстилается город как на ладони. Всего десятый этаж, но дома теперь кажутся игрушечными, а люди внизу — куклами или фигурками на настольной игре.              — Я часто сюда приходил, когда был в твоём возрасте, — Петя подходит со спины, и я дёргаюсь, сглатываю ком в горле. — Мне тогда было паршиво и хотелось исчезнуть.              Медленно поворачиваю голову и вижу его профиль. На губах — улыбка, но в ней нет ничего радостного. Только усталость и боль, впитавшаяся в лицо за эти годы.              — Я влюбился в первый и в последний раз ещё подростком, — он выдыхает и усмехается. — Тогда мне было плевать, что мне нравится парень, потому что человеку из детского дома в целом нечего бояться и терять.              — А потом?              — А потом мне наглядно показали, как тяжело жить в нашем мире, если тебе нравятся люди своего пола, — он поворачивается ко мне, бегает глазами по лицу. — Самый близкий человек, как я тогда думал, плюнул мне в лицо, узнав, какой я.              — Так это и было причиной? — спрашиваю тихо. — Поэтому ты такой закрытый?              — Нет, — он отводит взгляд. — Это лишь одна из многих деталей, которые сложились в мою персональную гильотину. Но сейчас речь не обо мне, а о тебе.              — Обо мне?              — Я испугался сегодня. Ты ответил взаимностью, а я этого не ждал. И признаваться не собирался — хотел исключить такую возможность.              — Как ты не видел, что ты мне нравишься? — раздражение возвращается, и я встаю перед Петей. Хочется вцепиться ему в пальто — то ли от эмоций, то ли от страха перед высотой за спиной, — но я отдёргиваю себя. — Я же вёл себя как чокнутый. Краснел, запинался, сбегал, нёс бред. Я был уверен, что ты всё видишь и понимаешь.              — Ты так часто говорил, какой ты странный, что я почти в это поверил, — Петя пожимает плечами, и улыбка становится чуть теплее. — Что ты и правда ведёшь себя так со всеми. Я готов был верить во что угодно, лишь бы не думать, что ты можешь испытывать ко мне что-то.              — Но ты мне нравишься, — говорю громче, но голос всё равно дрожит. — Я не собираюсь тебя стыдить за то, что тебе нравлюсь я. В чём тогда проблема?              Он молчит несколько секунд. Лицо всё больше кривится от боли. Снова трёт переносицу, вздыхает.              — Что ты будешь делать, если тётя сейчас позвонит твоим родителям и скажет, что застала тебя с парнем в странной позе? А потом ты убежал за ним и пропал?              Лицо Пети резко становится серьёзным, и я отшатываюсь. Он подхватывает меня за талию — видимо, боится, что я упаду с крыши. И у него есть поводы, потому что на ногах я держусь из последних сил. В голове пустота. Я не до конца понимаю вопрос и не могу дать ответ.              — Ты не можешь им сказать, что хочешь рисовать, — продолжает Петя, и в моих глазах проступает ужас. — А про отношения с парнем расскажешь? Ты понимаешь, какая у них будет реакция?              Я держусь за плечи Пети, смотрю ему в глаза. Стараюсь не выдавать панику, но, видимо, не получается. Одновременно с этим возвращается злость.              — Такая любовь приносит только страдания, — заключает он.              — Ты сам говорил мне не слушать родителей, — собираю последние силы. — Я не могу слушать их всю жизнь. Они и так на меня повлияли, но я больше не хочу давать им это делать. Не им решать, с кем мне быть.              Я сам не верю в то, что говорю. И Петя это улавливает. Его лицо не меняется — та же обречённость, что и минуту назад.              — И у меня есть Лера, — говорю уже увереннее. — Она знает про всё. И ей всё равно, с кем я буду.              — А у меня была Таня, — Петя усмехается, и я отпускаю его плечи. — Она тоже была готова принять меня с любой ориентацией. И помочь.              — Вы поэтому поженились?              — Нет, не поэтому.              Петя отходит на шаг, достаёт пачку из кармана. Я смотрю, как он прикуривает, — терпеливо жду, сгорая от любопытства следом за табаком. Огонёк зажигалки на секунду выхватывает его лицо из темноты — такое же уставшее, бледное, с тенями под глазами.              — У меня были трудности с получением квартиры после детского дома, а у неё — проблемы с семьёй, — он выдыхает дым. — Так и решили пожениться. Она знала про мою ориентацию, но это не было причиной.              Я не знаю, что ответить, поэтому просто смотрю на него. Молчание затягивается, но Петя, кажется, сам собирается с мыслями.              — Только вот это стало причиной, по которой мы перестали общаться.              — Что случилось? — делаю шаг к нему.              — Она настрадалась со мной, — он снова улыбается, выпуская дым, но губы дрожат. — Сначала — потому что я не мог признаться человеку, в которого был влюблён, и мне было чертовски больно. Потом — потому что он узнал, и это привело к катастрофе. А потом я оттолкнул её, пока она не положила свою жизнь ради моей.              Он выкидывает окурок, придавливает ботинком. Поднимает на меня взгляд.              — Как ты думаешь, с твоей подругой такого не будет?              — Какого «такого»? — хмурюсь, вглядываясь в его искривлённое болью лицо. — Лера не станет страдать ради меня.              Слова снова не звучат уверенно. Я уже думал об этом — несколько раз за последние пару месяцев. О том, что я ужасный друг, который вечно жалуется, страдает и не интересуется её жизнью, уходя в собственную драму. А прошло-то всего ничего.              — Не задавался вопросом, почему Таня назвала меня бывшим мужем, а не сказала, что мы просто дружили? — спрашивает Петя, и я мотаю головой. — Потому что привыкла покрывать меня, и это чуть не стоило ей семьи.              — Её родители узнали про твою ориентацию? — предполагаю тихо.              — Нет, — он отворачивается и направляется в сторону одной из труб. Я иду чуть позади. — Она чуть не потеряла ту семью, которая у неё сейчас. Я поэтому был так рад, когда ты сказал про ребёнка. Она всегда хотела быть мамой, и я уверен, что у неё отлично получается. Но очень больно думать, что я мог стать причиной, по которой этого ребёнка бы не было.              Он замолкает. Я тоже молчу, пытаясь найти нужные слова. Всё же говорю — тихо, но твёрдо:              — Каждый человек сам выбирает, как ему жить.              — И ты бы простил себе, если Лера из любви к тебе выберет то, что сломает ей жизнь? — Петя резко останавливается, поворачивается ко мне. — Потому что она тебя сильно любит. И не хочет делать больно или предавать.              Я так много думал о том, что Лера — сильная, самодостаточная, никогда ничего не делает просто так. Но слова Пети всё равно бьют по мне. Потому что, несмотря ни на что, она всегда была на моей стороне. Даже когда давала мне по затылку, чтобы я собрался с мыслями.              Пока что её самые большие жертвы — выслушивание моих страданий и общение с Женей. Но я уверен, что она пойдёт и на большее. Даже в ущерб себе. Как и я ради неё.              — Когда она встретила своего мужа, мы жили в той квартире, где я живу сейчас, — продолжает Петя, не дождавшись ответа. — Мы развелись, и она переехала к нему. Сказала, что брак был фиктивным — ради квартиры и из-за давления её семьи. Только вот ему было не очень приятно, что она общается со мной, и я могу его понять, — он снова отворачивается и идёт дальше. — Про мою ориентацию она не говорила, видя мою боль, хотя я не запрещал ей. Да и в целом говорил ей жить спокойно, оставив меня. Но она продолжала приходить, звонить. Видела, как мне тяжело. И в последнюю нашу встречу я наговорил ей ужасных вещей.       — Почему?              — Потому что иначе она бы скорее разорвала помолвку и бросила Диму, чем оставила меня одного. Потому что решила, что если она осталась у меня одна, то должна нести этот крест с моим именем на своих плечах. И я свалил на неё всё, что только мог придумать, — хотя ни одно ужасное слово в тот день в её адрес не было правдой. Я просто решил за неё. И я об этом не жалею. Но боль никуда не уходит, потому что я до сих пор люблю её и скучаю.              У меня спирает дыхание. Я не вижу лица Пети — он стоит с опущенной головой, и по его телу проходит дрожь.              — Я рад, что у неё сейчас всё хорошо. Понимаю, что она хочет со мной поговорить, но не могу. Боюсь снова разрушить то, что она построила, открестившись от меня.              — С чего ты взял, что она счастлива? — выпаливаю я, и Петя смотрит на меня через плечо. — Да, у неё есть ребёнок, семья. Но ты не можешь знать, счастлива ли она.              Петя смотрит на меня ещё несколько секунд, потом отворачивается и идёт дальше. Мы уже обошли крышу по кругу. Снизу ездят машины, течёт чужая жизнь, а здесь, в темноте, всё будто замирает. Петя доходит до стены у выхода, опирается на неё и скатывается вниз. Опускает руки на колени, смотрит в пол, и мне так хочется обнять его или сказать что-то, что ему поможет, — но я не могу подобрать слов. Чувствую его боль своим сердцем — и это, наверное, неоспоримое доказательство, что мои чувства не выдуманы.              Я опускаюсь рядом. Холод от стены и бетона под ногами почти не ощущается — всё физическое сейчас теряется на фоне того, что происходит в душе.              У Пети — истерзанной в клочья.       У меня — сжатой в комок.              — Ты не видел её, когда она о тебе рассказывала, — говорю тихо, поднимая голову к небу. — Так не говорят о людях, на которых держат обиду. Она сказала, что ты очень хороший человек.              С губ Пети слетает только короткий смешок.              — Я уверен, что она меня любит и хочет только лучшего. Только вот я боюсь, что снова всё испорчу.              — Почему? — пододвигаюсь ближе, теперь мы сидим плечом к плечу. — Она бы не стала просить о разговоре с тобой, если бы это ей чем-то угрожало.              — Я живу уже несколько лет с мыслью, что порчу жизнь людям, которым дорог.              И эта фраза становится одной из тех, что вонзаются под рёбра и остаются там навсегда — сам я их уже не вытащу. Хочется повернуться, посмотреть на Петю, но я заставляю себя и дальше глядеть на звёзды. Если сейчас утону в его боли — не выплыву. Я искал её, хотел узнать его ближе. Получил желаемое. Только радости нет — лишь острая, саднящая потребность вытащить из него то, что сидит внутри и гложет.              — Это глупо звучит, понимаю, — продолжает Петя. — Но всю жизнь я вижу подтверждения. Родители от меня отказались — вряд ли я был подарком для собственной матери. Воспитательницу отчитывали за то, что она носит мне книги и говорит со мной на темы, о которых стоило бы умолчать. Мой друг сказал, что я испортил ему жизнь. Таня чуть не потеряла семью, которую имеет сейчас. А окончательно я убедился в этом, когда не смог вовремя остановиться. Увидел своими глазами, к чему привела близость со мной, — и это сломало меня.              Я медленно поворачиваюсь. Петя сидит, откинув голову на стену, с закрытыми глазами. По щеке стекает слеза. Моя рука сама тянется к ней — но я отдёргиваю себя.              — И из-за этого я запретил себе преподавать, — продолжает он тихо, не открывая глаз. — Потому что это была моя ученица.              Хочется что-то спросить, но понимаю, что сейчас не время. Передо мной и так сидит обнажённый человек. Боль, скопившаяся в нём за столько лет, приняла его форму и вышла наружу.              — Но я понимаю, что глупо всегда считать себя виноватым во всём, — Петя открывает глаза, рвано вдыхает и смотрит на меня, не отрывая головы от стены. — Поэтому я благодарен тебе. За то, что ты лез туда, куда я не хотел тебя пускать. За то, что сказал, что я живу прошлым. За то, что предложил позаниматься с твоей сестрой. Я и правда очень скучал по преподаванию.              — Как всё прошло?              Понимаю, как глупо звучит этот вопрос посреди всего, что мы сейчас говорим. Но мне так хочется, чтобы эта нотка тепла, мелькнувшая в его голосе, осталась с нами хотя бы ещё на пару минут. Петя и правда немного расслабляется, легко улыбается.              — Твоя сестра способная. Просто ей, как любому подростку, не особо интересно учиться. Не вижу смысла мучить её скучными объяснениями, поэтому стараюсь говорить с ней на равных. Вроде ей даже понравилось.              — Она выглядела довольной, когда меня будила, — я тоже слабо улыбаюсь. — Я был уверен, что ты не станешь заваливать её чем-то нудным, и ей понравится.              — Спасибо.              Петя поднимает голову и смотрит на небо, а я так и разглядываю его лицо. Кажется, до меня доходит то, о чём говорилось во вкладыше, который я таскал с собой в куртке всё это время. Сейчас я вижу трещины в человеке напротив — его боль, слабость, страхи, — и меня это ни капли не пугает. Они складываются в узор, собираются в единое целое и создают его. И даже эти трещины красивы по-своему.              — Я никогда не был хорошим сыном, — говорю после паузы, и Петя переводит на меня взволнованный взгляд. — В детстве родители говорили, что я слишком худой и мало двигаюсь. Я стал больше гулять и есть через силу. Потом им казалось, что я плохо учусь, — я зарылся в учебники. Потом стал читать, потому что мне это нравилось, а им не понравилось, что я провожу за книгами слишком много времени. Про рисование ты знаешь, — с губ слетает нервный смешок, но я быстро собираюсь. — Сейчас я в университете, но им не нравится, что я помогаю тёте и трачу время на приют. При этом им не нравится, когда я ей не помогаю, если она просит. Хотят, чтобы я всё время отдавал учёбе, но ждут, когда я найду девушку. Считают Лерку хорошим вариантом, но то и дело говорят, что она плохо на меня влияет.              Я отворачиваюсь, опускаю голову — принимаю ту же позу, что и Петя. Закрываю глаза, кладу руки на согнутые колени, сутулюсь. Будто физически ощущаю камни на плечах. Сам давал обкладывать себя ими, а теперь не могу разогнуться.              — Так что я всегда буду плохим, какой бы ориентации ни был, — подвожу итог. — Хотя предпочту врать им, что я одинок, чем признаться. Лучше пусть думают, что я умру в одиночестве и вечно напоминают об этом, чем узнают про тебя.              Слова даются без боли. Я ничего не чувствую, кроме этой тяжести. Кажется, я давно смирился с тем, что не получу любви родителей. Или моя боль просто меркнет на фоне того, что я почувствовал от рассказа Пети.              И вдруг — прикосновение к руке. Петя подлезает ладонью под мою и переплетает наши пальцы. Я распахиваю глаза и смотрю на наши руки. Внутри снова штормит. Столько раз я думал о том, что чувствуют люди, когда держат за руку того, кого любят: заходится ли сердце, краснеет ли лицо, обжигает ли касание. Теперь знаю. Сердце заходится так, что его слышно в висках. Щёки горят, хотя на крыше всё так же холодно. И его ладонь сейчас будто держит меня над пропастью, в которую я сам себя сталкивал последние сутки.              — Спасибо, что не дал мне сегодня сбежать, — тихо говорит он, и я осторожно перевожу на него взгляд. — Я бы не вернулся. Мне проще было бы исчезнуть, чем поговорить с тобой.              — Я просто устал, — говорю честно, и Петя смотрит на меня с интересом. — Слишком много думаю и вечно ошибаюсь. Сначала не понимал, что к тебе чувствую. Предложил Лерке поцеловаться в тот день, когда… — с губ слетает смешок, и я опускаю голову. Наш разговор обнажил нас обоих, но стыд до сих пор напоминает о себе. — Когда я пришёл к мечети, я был в ужасе от того, что понял: ты мне нравишься. Засыпал тогда и думал, что точно ошибся. А потом понял — не ошибался.              — А я смотрел на тебя всё то время, что ты спал, — в голосе Пети проступает тепло, и от нахлынувшего смущения я неосознанно сжимаю его руку сильнее. — Было грустно, что я не умею рисовать, как ты. Хотелось бы зарисовать, как ты пытаешься укутаться посильнее во сне и морщишься от пряди, что падает на лицо.              Моё лицо горит, и я снова прячусь за волосами, которые треплет ветер. Я одновременно счастлив и разбит на сотню осколков этим разговором. Или я давно был разбит — собран родителями так, как им хотелось, — а Петя решил собрать меня по-другому.              Или просто разбивает и даёт мне собрать себя самому, как хочется мне.              — Я просто боюсь, что сделаю тебе хуже, — говорит он тихо, убирает свою руку. Мне сразу кажется, что я проваливаюсь в темноту. — Поэтому хотел убедить тебя, что ты запутался. Что я проявил заботу, и ты потянулся ко мне, но не влюбился. Так будет лучше, правда.              Я быстро нахожу дно этой темноты — встречаюсь с ним глухим ударом. Надеялся, что мы придём к чему-то после этого разговора. Но Петя стоит на своём.              — Я не ошибаюсь, — резко поднимаю голову, смотрю на него с вызовом. — Я боялся, сбегал от тебя, не спал ночами, пытался сам себя разубедить. Но я влюбился, — голос наконец твёрдый, как никогда прежде. Петя смотрит на меня с волнением, почти с паникой. — Если тебе это не нужно, если ты боишься, — забери свои слова обратно, и мы забудем этот разговор. Я просто буду считать, что ошибся ты. И никогда больше не скажу ни слова про свои чувства.              Во мне снова говорит обида, и хочется заехать себе по лицу. Зачем-то выпаливаю всё это, хотя на самом деле внутри дрожит каждая жилка при мысли, что Петя сейчас скажет, что он хочет забыть этот разговор. Что он уйдёт, и я больше никогда его не увижу. Я этого безумно боюсь, но стараюсь не подавать виду. Как кот, который шипит, выпускает когти, а на самом деле хочет, чтобы его взяли на руки. Показали, что он нужен.              Петя смотрит на меня с грустью, и я не могу выдерживать этот взгляд. С каждой секундой мне всё больнее, а его молчание превращается в крик, разрывающий мне сердце. Я опускаю голову, сжимаю руки в кулаки. Готовлюсь услышать то, к чему сам его подтолкнул. Уйти домой с поражением.              Но Петя снова берёт меня за подбородок и наклоняется. Я не успеваю сообразить, как чувствую его губы поверх своих. Это длится всего мгновение — короткое, почти невесомое, — но во мне всё замирает. Я не могу ни ответить, ни отстраниться. Просто сижу с широко распахнутыми глазами. Его губы сухие, чуть потрескавшиеся, и они касаются моих так осторожно, будто Петя сам не верит, что делает это. Я перестаю чувствовать даже сердце — оно давно сошло с ума следом за мной.              — Прости за всё это, — говорит он, упираясь лбом в мой лоб. — Я просто испугался. Привык отталкивать, привык сбегать. Но больше не хочу. Я правда хочу быть с тобой.