Зарождение чувств

      Первую неделю Сынмин делал вид, что ничего не происходит. Лепестки появлялись по утрам — сначала редко, потом всё чаще, потом в середине дня, тогда он закрывал рот ладонью и бежал в туалет, чтобы никто, не дай бог, из парней этого не увидел. А затем кашель приходил и вечерами, он поворачивался к подушке и старался как можно тише кашлять, чтобы не разбудить парней. Он собирал лепестки, прятал в карман, выбрасывал по дороге. Он научился кашлять в кулак, тихо, незаметно, чтобы никто не услышал. — Ты чего такой бледный? — спросил однажды Джисон за завтраком. — Плохо спал, ничего страшного, Хани, — соврал Сынмин, отводя взгляд. — Ты вообще нормально ешь? — Феликс подвинул к нему тарелку. — На покушай немного, а то я беспокоюсь. — Отстань, все у меня хорошо, — огрызнулся он резче, чем хотел. Феликс удивился, но промолчал. Сынмину стало очень стыдно, но признаться в этом он тоже не мог. Дерзость была его защитным механизмом. Он всегда прятался за ней, когда было страшно. Легче было съязвить, чем показать, что внутри у тебя всё ломается и ты просто не понимаешь как себя чувствовать. Ночью он снова кашлял в подушку. Лепесток за лепестком, голубые, нежные — и совершенно чужие в его руках, — Это не по-настоящему, — шептал он в темноту. — Такого не бывает. Но справочник, который он тайком отыскал на телефоне, говорил иначе. «Ханахаки — заболевание, вызванное безответной или невысказанной любовью. Единственные способы лечения: взаимность чувств или хирургическое удаление, при котором вместе с цветком исчезают и сами чувства к объекту любви».       Сынмин заблокировал экран, обдумывая прочитанное. Избавиться от цветов — значило вырвать с корнем и сами чувства, навсегда стереть из сердца ту нежность, что он испытывал при взгляде на них, значит добровольно лишить себя способности чувствовать, стать безразличным к тем, кто был ему дорог, и убить в себе любовь, заставить себя смотреть на них с холодным равнодушием. Он скорее предпочел бы перестать дышать, чем отказаться от своих чувств и всего остального. Как оказалось, это решение было предрешено самой судьбой, и чтобы он сейчас для себя не решил, все это будет бесполезно.

***

      Прошёл месяц. Сынмин уже не мог обманывать себя. Однажды ночью, кашляя над раковиной в ванной, он выхаркнул не лепесток, а целый цветок. Он поднёс его к свету дрожащими руками. Это был уже не просто голубой цветок, как все те лепестки, что были до. Это был цветок с семью лепестками, где каждый — своего цвета. Голубой. Синий. Красный. Фиолетовый. Оранжевый. Жёлтый. Зелёный. Семицветик, так назывался этот вид цветка, Сынмин не был уверен, видел ли он когда-то такой цветок в жизни, но он знал его из легенд, из рассказов бабушки, он и не знал, что данный цветок вообще существует. Сынмин смотрел на него, и в горле застыл беззвучный крик. Я знаю, что это значит. Я не идиот, как бы мне ни хотелось им быть в эту секунду.       Он понял все. Понял всё сразу, целиком, как удар под дых. Обычно, ханахаки — это любовь к одному человеку. Один цветок, одинаковые лепестки, а у него их семь. Семь дорогих мемберов. Семь причин жить и семь причин умереть. Каждый лепесток — это они. Голубой — Чан. Это ты, хён. Бан Чан, ты держал меня за руку, когда я болел, и я тогда впервые понял, что люблю тебя, может не именно тогда, но в том момент я точно принял то, что люблю тебя. Не как лидера, не как старшего хена, а как человека, ради которого хочется быть лучше и никогда тебя не подводить. Синий — Минхо. Кото-хен. Ты прячешь нежность за ядом, за колкостями, и я единственный, кто научился читать тебя, ведь я тоже в какой-то мере такой же. Или мне так казалось. Я люблю то, как ты смотришь, когда думаешь, что никто не видит. Мягко, тепло и по-настоящему. Красный — Чанбин. Бини-хен, в твоих объятиях я чувствую себя в безопасности впервые в жизни. Ты моя крепость, а я всегда искал, куда спрятаться от мира. Прости, что постоянно достаю и иногда злю тебя, я правда виноват, но именно это твое внимание ко мне, дает мне спокойствие и знание того, что я вам не безразличен. Фиолетовый — Хёнджин. Джинни, Ты плачешь над чужой болью, как над своей, и это делает тебя красивее любого человека. Я люблю твою душу, которая слишком большая для этого жестокого мира. Твоя натура, свое творчество, оно прекрасно, никогда не слушай тех, кто пытается тебя разрушить, знай, что я всегда рядом, мы все рядом. Оранжевый — Джисон. Хани, ты моё солнце. Когда ты рядом, темнота отступает, ты постоянно говоришь мне именно мое присутствие помогает тебе справится а паническими атаками, но это не так, ты справляешься благодаря своей лишь силе. Я не смогу жить без твоего смеха и без твоего присуствия. Жёлтый — Феликс. Енбок, твои брауни лучше всех на свете, твоя готовка с Минхо не раз нас спасала в нашем быту, твой голос необычаен, мои мысли чисты и прекрасны, твоя нежность и поддержка меня в трудную минуту, очень согревает. Ты греешь, как рассвет после самой длинной пасмурной ночи. Зелёный — Чонин. Инни, мой малыш. Я оберегал тебя, а на самом деле это ты держал меня на плаву. Ты моя надежда, и ты моя жизнь, я рад что у меня появился такой младший брат, которого у меня никогда не было. Прости если я когда-то, чем-то тебя обидел, ты мой лисенок, моя фея.       Он любил их всех настолько, что его тело не выдержало. Оно решило вырастить сад из этой любви. Сад, который его в конечном счете и задушит. — Нет, — прошептал он, сжимая цветок в кулаке. — Нет, нет, нет. — Сынмин смотрел на семицветик в своей ладони, и мир постепенно рушился. Я люблю их всех, всех семерых, всех одинаково, целиком и до боли в груди. И именно поэтому я умру? Потому что нельзя любить семерых и получить взаимность от каждого? Да, это пожалуй просто невозможно. Это математически, физически, человечески просто невозможно. Я обречён с той секунды, как я почувствовал то, что не должен был чувствовать к ним, с той секунды, как разродился этот цветок и пророс корнями в моей грудной клетке. Прощайте по одному, — думал он. — Каждый день я буду терять вас по лепестку. И вы даже не узнаете об этом. — Он смыл семицветик в раковину и смотрел, как семь цветов кружатся в водовороте и исчезают.       Но лепестки каждый раз возвращались, каждую ночь. Всё больше и больше. Его личный ад расцветал внутри, и не было способа его остановить, потому что для лечения нужна взаимность. А как получить взаимность от всех сразу при этом не обделить кого-то одного, не причинить боль и не разрушить то, что они имеют сейчас?       Он мог бы сказать. Мог бы подойти к любому из них и признаться. Но что бы он сказал? «Чан, я тебя люблю»? А потом? А что делать с Минхо, которого он любил не меньше? С Чанбином? С Хёнджином, с Джисоном, с Феликсом, а с Чонином? Как признаться в любви семерым и не разрушить всё, что между ними есть? Они были командой, семьёй. Восемь человек, склеенные годами изнурительных тренировок, пролитым потом, слезами, светом софитов и тысячью камер. Если он скажет, это будет конец всему, он все сломает, одно от Сынмина неосторожное признание — и все рухнет. Они посмотрят на него по-другому, или поругают, а потом еще и отдалятся. Он боялся увидеть в их глазах отчуждение, страх или неловкость, которые неизбежно разведут их по разным сторонам и Сынмину неизбежно придется их покинуть до того момента, пока бутоны не распустятся окончательно, до того момента, пока он не умрет. Он потеряет их всех и ему это не нравится. Пожалуй, единственное в чем Сынмин был уверен, так это в том, что потерять их было страшнее, чем умереть. Поэтому он молчал, молчание стало его выбором. Он предпочёл задыхаться цветами, чем видеть, как в их глазах гаснет тепло. «Пусть лучше я умру, любя вас, — думал он днями и ночами, глотая кровь и лепестки, — чем буду жить, зная, что вы меня боитесь и возненавидите за эти чувства». Это не было актом самопожертвования. Это стало ловушкой, которую он построил сам и это было единственное, что он мог сделать из-за страха быть не принятым своими мемберами.