Зарождение чувств

ханахаки (это японское слово花吐き病, состоящее из иероглифа 花 (hana; цветок) и 吐きます (hakimasu; тошнить/рвать),и последний иероглиф означает болезнь) - болезнь неразделенной любви, можно излечиться, если объект столь сильных чувств ответить на них взаимностью. Если же нет, человек погибает от удушья своими же цветами, которым он позволил распуститься в своей груди.

***

      Есть болезни, которые лечат таблетками и терапией. Есть те, что лечат временем, а есть такие, для которых нет лекарства, потому что они развиваются не в теле, а прямо в сердце. Ханахаки - Это Древнее, почти забытое слово, болезнь безответной любви, при которой в лёгких зацветают цветы. О ней находят в старых медицинских справочниках рядом с пометкой «крайне редко» и «прогноз неблагоприятный». О ней рассказывают как о легенде, как о страшной сказке, которую взрослые придумали, чтобы объяснить детям, почему нельзя любить слишком сильно. Ким Сынмин никогда в это не верил.

До того самого утра, когда все начало разрушаться.

      Закатный вечер в общем доме, ещё до того, как всё стало адом. Сынмин отчетливо помнил тот день, хотя тогда не придал ему никакого значения. Так часто случается с моментами, которые потом становятся самыми важными, — ты их проживаешь мимоходом, не зная, что именно они станут корнями поселившиеся в тебе. Они впервые заняли эту большую квартиру после тесного общежития. Восемь человек, горы коробок, неразбериха и шум. Чан тщетно пытался навести порядок, но хаос от других побеждал. Джисон тогда с грохотом выронил посуду, а Феликс после этого заливался таким искренним смехом, что не удержался на ногах и упал. Минхо ворчал из-за тесной комнаты и о том, что ему будет очень муторно смотреть на их лица каждый день. Чанбин же с показной легкостью таскал тяжести в особенности чужое зеркало, Хёнджин ходил хвостиком за ним и первым делом искал место для зеркала в своей комнате, а Чонин, все еще в небольшом шоке, стоял посреди квартиры и восхищённо оглядывался. Сынмин тогда сел на подоконник и смотрел на них, наблюдал, любовался и был счастлив просто быть там.       Он потом вспоминал и прокручивал это воспоминание тысячи раз — в тот самый миг внутри разлилось странное тепло. Будто закатное летнее солнышко решило согреть не только комнату, но и его сердце изнутри. Наш дом, — пронеслось тогда у него в голове. — Мои мемберы. Он и не догадывался, что именно в этот момент семя было посеяно. Что та самая любовь, которая подарила ему уют, со временем пустит корни, расцветет и в итоге станет его погибелью. Начало и конец всегда сплетены в тугой узел, просто мы слишком слепы, чтобы увидеть, где заканчивается одно и начинается другое.

***

      Утро в любимом доме пахло растворимым кофе, чистым постельным бельем и чьими-то легкими духами. Сынмин открыл глаза от того, что что-то щекотало его щёку. Он лениво провёл рукой по лицу — и замер. На подушке, прямо у его губ, лежал лепесток. — Что за... — Сынмин сел, нахмурившись. Что за бред, — подумал он, и первое, что шевельнулось в нём, было раздражение. — Кто опять устроил этот цирк? Сынмин всегда так реагировал на непонятное — злостью. Это было проще, чем страх. Злость давала ощущение контроля, страх нет. Я не испугался. Мне просто лень разбираться в чужих шутках. Сынмин смахнул их на пол, встал, потянулся. В горле почему-то першило, хотя ночью все было хорошо. Он резко закашлял и на его ладонь упал ещё один лепесток. — Джисон, — процедил он сквозь зубы. — Феликс, ну и кто из вас до этого додумался, даже в рот не постеснялись запихать. Это была шутка, точно прикол от парней. Ребята вечно что-то придумывали, то будильник на три ночи поставят и спрячут, что потом по всему дому остальные ищут пытаясь его отключить и пойти опять спать, то в носки муку насыплют. Лепестки на подушке, это было вполне в их духе. Сынмин направился в ванную комнату приводить себя в порядок, но как бы он не пытался его взгляд все продолжал возвращаться к лепесткам на полу и кровати. Что-то все равно не давало ему покоя, — А может...— сказал он вслух, и голос предательски дрогнул. — нет, это бред, такого точно не может быть.       Он смотрел на лепестки очень долго. Слишком долго для человека, который ни во что не верит и ни в чем не сомневается. Сынмин собрал весь мусор и выбросил все лепестки что нашел в мусорку, будто это могло что-то решить. Будто выброшенный лепестки означали, что ничего и не было. Даже если если это и не шутка, это все равно просто глупое совпадение. Просто цветок откуда-то занесло ветром, в зале было открыто окно. Всё логично, в этом нет ничего странного. Всё в мире можно объяснить, если не поддаваться панике. Так думал Ким Сынмин, человек, который гордился своим трезвым умом. Человек, который в детстве смеялся над сказками. Который считал, что мир состоит из фактов, а не из чувств. Но он не знал, что чувства это тоже в какой то мере факты. Просто их нельзя измерить, их можно только пережить или же умереть от них. «Бред», — повторил он, но в груди уже тянуло. Тонко, едва заметно. Словно там, глубоко под рёбрами, что-то только-только начало прорастать.

***

      Чтобы понять, почему всё случилось именно с ним, нужно знать одну простую вещь. Ким Сынмин любил их, всех семерых. И дорогого Чана, и кота хена Минхо, и Чанбина с его крепкими объятиями, и нежного Хенджина, и не от мира всего Хана, и солнечного Феликса с его веснушками и конечно же самого ценного младшего, Чонина. Он полюбил их не так, как любят друзей. И не так, как любят одного человека. Он любил их всех — каждого по-своему, каждого до боли, до немоты, до той черты, за которой слова о крепких дружеских связях, просто не имели смысла.