Жизнь после

Дорога плыла под колёсами, как чёрная лента, рассекаемая жёлтым светом фар. Стив вцепился в руль так, что костяшки побелели, а пальцы онемели. Стрелка спидометра дрожала между восьмьюдесятью и девяносто — слишком быстро для просёлочной дороги в ночи, но он не мог ехать медленнее. Каждая минута, каждая секунда, пока Билли лежал на заднем сиденье без сознания, была потерянной. Из салона доносился хриплый, неровный звук дыхания — воздух проходил через что-то влажное и сломанное внутри. Стив сжимал зубы, смотрел в зеркало заднего вида, видел только тёмный силуэт, голову, свесившуюся набок, и пятно на светлой обивке сиденья, которое расползалось всё шире. Кровь. Кровь была везде. — Билли, — сказал он громко, надеясь, что голос пробьёт туман. — Ты меня слышишь? Тишина. Только свист воздуха в лёгких. Стив ударил ладонью по рулю. Машина вильнула, он выровнял. В груди колотилось что-то горячее и липкое, как страх. Он не знал, куда ехать. В больницу нельзя — там спросят, кто это, откуда ранения, почему на нём нет одежды и весь в ожогах. Копы приедут, правительство вмешается. Он видел, как в ТЦ агенты увозили тела. Билли бы просто исчез. Как не было. Оставался только его собственный дом. Родители уехали на выходные в Индианаполис — большой дом стоял пустым, как склеп, но там была аптечка, чистое бельё и тишина. Машина нырнула в поворот, и сзади раздался звук — не стон, нет. Горловой хрип, переходящий в кашель, влажный и булькающий. Стив дёрнул головой, в зеркале увидел, как тело Билли содрогнулось, голова приподнялась на пару сантиметров, а потом безвольно упала обратно. — Нет-нет-нет, — забормотал Стив, вдавливая педаль в пол. — Не смей, слышишь? Только не смей! Он проехал ещё милю, но тряска на каждой кочке заставляла Билли издавать короткие, болезненные всхлипы. Стив сбросил скорость, съехал на обочину. Двигатель заурчал на холостых, фары упёрлись в стену деревьев. Он выскочил из машины, хлопнул дверцей, рванул заднюю. Билли лежал на боку, свернувшись калачиком — как ребёнок, который заснул в неудобной позе. Но его лицо было серым, покрытым испариной, губы запеклись, и из уголка рта сочилась тонкая струйка тёмной слюны. Стив залез внутрь, приподнял его голову, положил себе на колени. Кожа была горячей — лихорадочной, почти обжигающей. Пальцы нащупали пульс на шее — слабый, рваный, как нитка, которую вот-вот перережут. — Эй, — сказал Стив, наклоняясь к самому лицу. — Билли. Открой глаза. Просто открой глаза. Ресницы дрогнули. Медленно, тяжело веки приподнялись. Глаза были мутными, не фокусировались. Зрачки расширены, как чёрные дыры. — Где… — голос Билли сорвался на шёпот, хриплый, как песок. — …я… — Ты в машине, — ответил Стив, обхватывая его лицо ладонями. — Я тебя вытащил. Ты в безопасности. Но ты должен держаться, ладно? Билли моргнул. В его взгляде промелькнула искра узнавания — и тут же погасла. Губы снова шевельнулись: — Холодно… Стив посмотрел вниз. Билли был голым, если не считать рваных остатков ткани на бёдрах. Ожоги и порезы краснели, чернели на фоне бледной кожи. Дрожь проходила по его телу мелкой, непрерывной рябью. Стив скинул свою куртку — старую, выцветшую, которую носил ещё со школы — и накрыл парня, насколько это было возможно. Потом потянулся к бардачку, вытащил аптечку — мать всегда заставляла возить её в машине, «на случай». Внутри были бинты, пластыри, йод, небольшая бутылочка перекиси и обезболивающее. — Сейчас, — сказал он, разворачивая бинт. — Я остановлю кровь. Только не дёргайся. Он приподнял Билли, заводил руку под спину. Тот застонал — глухо, сквозь зубы, но не открыл глаз. Стив приложил бинт к самой глубокой ране на боку — та пульсировала, сочилась тёмной, почти чёрной кровью. Он надавил сильнее. Билли дёрнулся, выгнулся, и из горла вырвался короткий, почти звериный рык. — Тихо, тихо, — Стив прижал его к себе одной рукой, второй держал бинт. — Я знаю, знаю. Больно. Прости. Он перемотал рану, насколько мог — криво, но плотно. Потом приложил второй слой, потом третий. Бинт быстро пропитывался, но хоть что-то. На другие раны — царапины и порезы на плече, на груди — просто налепил пластыри, чтобы не сочились. Всё это время Билли метался — не в сознании, но тело реагировало, мышцы сводило судорогой. Стив чувствовал, как дрожит каждый мускул под его ладонями. Он прошептал что-то бессвязное, погладил по волосам, по лбу. — Я почти доехал. Просто потерпи. Он застегнул куртку на Билли, как мог укутал, задвинул его обратно на сиденье. Закрыл дверцу, сел за руль. Двигатель взревел. Оставшиеся пятнадцать минут стали самыми длинными в его жизни. Он смотрел на дорогу, но видел только пятно в зеркале, слышал только хриплое дыхание, в котором иногда проскальзывали слова — обрывки фраз, которые Билли бормотал в бреду: — …не надо… отец… я не… мама… Стив сжимал руль, вдавливал педаль, и в груди всё сжималось в тугой комок, который мешал дышать. Когда он наконец свернул на свою улицу и увидел тёмный силуэт дома, у него перехватило горло. Он заглушил двигатель прямо на подъездной дорожке, выбежал, открыл заднюю дверцу. Билли не шевелился. Стив на мгновение замер, вглядываясь в него. Грудь под курткой поднималась — едва заметно, но поднималась. — Слава богу, — выдохнул он. Он вытащил Билли из машины — на этот раз легче, потому что адреналин кипел в крови, делая его сильнее и быстрее. Закинул руку себе на плечо, почти потащил к двери. Ключи дрожали в руках, он уронил их дважды, выругался, наконец вставил в замок. Внутри дом встретил его тишиной. Тёплый, сухой воздух, пахнущий деревом и пылью. Стив не стал включать свет — только вошёл, закрыл дверь, провёл Билли в гостиную, где стоял широкий диван. Но диван был мягким, неудобным для раненого. Он поволок его дальше, в спальню родителей — туда, где была большая кровать с жёстким матрасом. Он уложил Билли на белые простыни. Тот осел, утонул в подушках. Куртка сползла, открывая израненное тело. Свет из коридора падал на лицо Билли — спокойное, почти расслабленное, несмотря на шрамы и ссадины. Стив стоял над ним, тяжело дыша. Руки тряслись. На них была кровь — его собственная, чужая, смешанная. Он посмотрел на свои ладони — они были красными до локтей. — Я сейчас, — сказал он в тишину. — Я принесу воду. И бинты. И всё остальное. Билли не ответил. Только грудь вздымалась — медленно, ровно. Стив вышел в ванную, включил воду, сунул руки под струю. Тёплая вода смешивалась с кровью, стекала по раковине розовыми разводами. Он смотрел на это, как заворожённый, потом посмотрел в зеркало. Собственное лицо было бледным, глаза красными, под глазами — тени. — Ты справишься, — сказал он своему отражению. — Ты справишься. Он выживет. Он вытер руки полотенцем, набрал в таз тёплой воды, взял чистое полотенце, новую упаковку бинтов и вернулся в спальню. Билли лежал неподвижно. Стив присел на край кровати, смочил полотенце в воде и начал стирать кровь с его лица. Аккуратно, от щеки к виску, обходя разбитую губу. Ткань окрасилась в бурый. — Я здесь, — прошептал он. — Я не уйду. Он стирал кровь, потом начал промывать раны. Билли вздрагивал, но не просыпался. Иногда его пальцы сжимались в кулаки, но быстро разжимались. Стив укрыл его простынёй, оставив только лицо и плечи открытыми. Потом выключил свет, сел в кресло в углу комнаты и уставился в темноту. Сердце всё ещё колотилось, но уже не так бешено. Где-то в доме тикали часы. За окном шумел ветер. Он не знал, сколько просидел так. Может, час. Может, два. Он смотрел на тёмный силуэт на кровати, слушал дыхание — хриплое, но живое. — Ты справишься, — повторил он в тишину. И сам не знал, кому это говорит.