Жизнь после

Запах был первым. Он ударил в нос ещё на лестнице, пробился сквозь бетон и сталь — сладковато-металлический, с горькой нотой горелой плоти и медицинского спирта. Стив зажал рот ладонью, дыша через рукав куртки, и прижался спиной к холодной стене. За поворотом кто-то прошёл — быстрый шаг, резиновая подошва скользнула по плитке, голос рявкнул неразборчивую команду. Стив замер, считая удары сердца. Один. Два. Три. Пять. Когда шаги затихли, он выдохнул и двинулся дальше. Коридоры «Фасилити» были залиты мертвенным, белым светом. Лампы мигали — то ли аварийное питание, то ли генератор дышал на ладан. Воздух здесь был плотным, как вода, и Стив чувствовал каждую молекулу на языке: смесь едкого аммиака, старой крови и ещё чего-то — кислого, сладковатого, тошнотворного, отчего подкатывало к горлу. Он сглотнул. Слюна была вязкой, как сироп. Руки дрожали, когда он шёл. Пальцы сжимали ручку «бейсбольной биты» — глупость, конечно, против того, что могло здесь быть, но он не мог прийти с пустыми руками. Он видел, как в ТЦ рушились стены, как из людей вырывалось нечто мокрое и живое. Он не знал, что именно ищет. Знал только, что Билли там. Где-то там. Оставленный. Сломанный. — …в секцию три, живо! — голос сорвался из динамика под потолком, хриплый, с помехами. Стив вздрогнул, вжался в тень между дверными проёмами. Сердце колотилось о рёбра так громко, что казалось, его слышно в другом конце коридора. Он подождал, пока эхо растает в бетонных стенах, потом выглянул. Дверь в конце — тяжёлая, стальная, с круглым иллюминатором — была приоткрыта. Из щели сочился холодный голубой свет. Стив пригнулся, пересёк коридор бесшумными шагами. Кроссовки скрипнули по кафелю, и он мысленно выругался. Прижался ухом к щели. Тишина. Где-то внутри — монотонный писк медицинского оборудования. Ни голосов. Ни шагов. Он толкнул дверь ладонью. Та поддалась с маслянистым, протяжным стоном. И он увидел. Комната была небольшой — операционная, по виду. Две кафельные стены, одна — металлическая, с полками, где в беспорядке валялись инструменты: зажимы, скальпели, что-то с проводами. Посередине стоял стол. Металлическая карета. Вокруг неё — лужи. Кровь, смешанная с водой и ещё чем-то маслянистым, чернела на белом кафеле. И на столе, обнажённый, привязанный ремнями за запястья и щиколотки, лежал Билли. Стив не помнил, как подошёл. В ушах зазвенело — громко, как после взрыва. Пол качнулся под ногами. Всё, что было в Билли Харгроуве от человека, держалось на волоске. Его тело было изуродовано. Ожоги — не красные, нет. Фиолетовые, с тёмными, почти чёрными краями, покрывали всё левое плечо, грудь, половину живота. Кожа отслаивалась хлопьями, и местами Стив видел мышцы — розовые, влажные, непривычно живые под слоем обугленной плоти. Глубокие порезы шли от ключицы до пупка — ровные, как будто кто-то провёл скальпелем по живому, вскрывая грудную клетку. Рёбра торчали под кожей — не все целые. Стив насчитал три сломанных, может, больше — левая сторона груди провалилась внутрь, как у сломанной куклы. Грудь Билли поднималась и опускалась. Слабо. Неровно. С каждым вдохом из раны на боку выходил воздух с влажным, булькающим звуком. Лицо его было почти нетронутым — только ссадина на скуле, распухшая губа, запёкшаяся кровь в уголке рта. Ресницы дрогнули, когда Стив склонился над ним. Глаза под веками катались — быстрые, беспорядочные движения, как у спящего, которого мучает кошмар. — Билли, — выдохнул Стив. Собственный голос прозвучал чужим — тонким, сломанным. Билли не ответил. Только губы шевельнулись — беззвучно. Стив оглянулся на дверь. Тишина. Но где-то далеко — голоса, топот. Время сжималось, как пружина. Он потянулся к ремню на левой руке. Пальцы соскальзывали — он не знал, слюна это, пот или чужая кровь, пропитавшая кожу. Пряжка заела. Стив рванул, дёрнул, выругался сквозь зубы. Ремень поддался со щелчком. Рука Билли упала вниз — безвольная, тяжёлая. Стив поймал её, перехватил за запястье. Пульс там был — едва ощутимый, ниточный, но был. — Только не умирай, слышишь? — прошептал он, наклоняясь к самому лицу. Капли пота с его собственного лба упали на щёку Билли. — Только не смей. Он скинул второй ремень. Потом — с ног. Ремни оставляли на лодыжках синие полосы — кожа под ними была бледной, почти белой. Стив отбросил их в сторону. Теперь нужно было поднять его. Билли весил больше, чем казался. Мышцы — то, что от них осталось — висели мёртвым грузом. Стив завел левую руку Билли себе за шею, правой обхватил его под спину, стараясь не касаться ожогов. Ладонь скользнула по влажной, горячей коже, пальцы уткнулись в край раны на боку. Билли всхлипнул — коротко, сквозь зубы, и Стив чуть не отпустил его. — Прости, прости, я знаю, — забормотал он, приподнимая. — Знаю, больно. Тихо. Я тебя вытащу. Он поднял Билли со стола. Голова парня откинулась назад, свет ламп упал на его лицо, и Стив увидел, как дрожат веки. Всё тело Билли было горячим — болезненный, лихорадочный жар, который пробивался даже сквозь холод лаборатории. Стив переступил к порогу. Ноги плохо слушались. Одна кроссовка наступила в лужу — вязкое, тёплое. Он не посмотрел вниз. Просто шагнул в коридор. Дверь за ними закрылась с глухим, металлическим ударом. Коридор тянулся бесконечно. Лампы мигали чаще — свет резал глаза, потом тьма, потом снова белый холод. Стив шёл, волоча Билли за собой. Парень не очнулся, но иногда издавал низкий, гортанный звук — не то стон, не то рык. Стив сжимал челюсть так, что зубы скрипели. — Я не оставлю тебя, — повторял он. Слова вырывались сами собой, с каждым шагом. — Не оставлю. Просто держись. Я тебя слышишь? Держись. На развилке он свернул налево, в служебный проход. Там было темнее. Пахло затхлым бетоном и машинным маслом. Где-то наверху гудел вентилятор — монотонно, как насекомое. Стив перевёл дыхание. Билли всё сильнее сползал вниз, ноги парня волочились по полу, оставляя за ними тёмный след. — Ты тяжёлый, придурок, — выдохнул Стив, и это прозвучало почти как смешок. Почти. Он перехватил Билли поудобнее, приподнял и пошёл дальше. За поворотом показалась ещё одна дверь — не стальная, а обычная, деревянная, с табличкой «Запасной выход. Тревога». Стив толкнул её плечом. Она не поддалась. Он толкнул ещё раз — ногой, вложив весь вес своего тела и Билли. Петли заскрипели, и дверь распахнулась, ударившись о стену. Ночь ударила в лицо. Холодный, влажный воздух, пахнущий травой и бензином. В небе — ни звёзд. Только тучи, тяжёлые, серые, как вата. Где-то за деревьями — шоссе. И его машина. Он заставил ноги двигаться. Трава хрустела под кроссовками, влага пропитывала джинсы. Билли на его плече дышал — хрипло, с присвистом. Стив чувствовал, как пульс парня отдаётся в его собственную шею — медленный, слабый. Слишком слабый. Они добрались до «БМВ» за четыре минуты — Стив считал их, хотя сбивался на каждом шагу. Он открыл заднюю дверцу, почти уронил Билли на сиденье. Парень осел, голова свесилась набок. Стив наклонился, поправил его — закинул ноги, пристегнул ремень, потому что это было правильно, хотя и глупо. — Я сейчас, — сказал он. Собственный голос дрожал. — Я сейчас, просто потерпи. Он захлопнул дверцу, обошёл машину. Сел за руль, повернул ключ. Двигатель взревел — громко, слишком громко. Стив бросил взгляд в зеркало заднего вида: Билли там, на заднем сиденье, неподвижный, как кусок мяса. — Держись, — сказал он сам себе. И нажал на газ. Машина сорвалась с места. Огни лаборатории мерцали в зеркале — два тусклых пятна в серой ночи. Стив смотрел на них, пока они не исчезли за поворотом. Потом перевёл взгляд на дорогу. Руки на руле всё ещё дрожали. Он стиснул пальцы сильнее. В салоне пахло кровью и гарью.