Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Восьмилетний Саске Учиха задержался в тот вечер дольше обычного.       Когда занятий в Академии шиноби закончились и шумные стайки учеников разбежались по улицам центральной Конохи, Саске не пошел домой вместе со всеми. Он остался на дальнем полигоне за учебными корпусами. До самого заката он изнурял себя повторением базовых стоек тайдзюцу и метанием сюрикенов в промерзшие мишени из сосновых срубов.       Он делал это не потому, что этого требовала программа Академии. Учителя и так ставили ему высшие баллы, называя «лучшим учеником потока». Саске оставался на полигоне по другой, куда более болезненной причине: он до смерти боялся возвращаться домой ранним вечером.       Возвращение в Главное поместье всегда означало одно и то же: тяжелый, суровый взгляд отца, стоящего на веранде. Скажет ли Фугаку хоть одно теплое слово? Спросит ли, как прошли занятия? Или снова сухо бросит: «Итачи в твои годы уже освоил два стихийных элемента. Ты должен стараться сильнее, Саске»?       Саске метал сюрикены до тех пор, пока на его пальцах не лопнула сухая кожа, а плечи не начали гореть от тупой судорожной боли. Лишь когда багровый, налитый медью диск заходящего солнца окончательно утонул за горным хребтом, а над деревней поднялась низкая, грязно-красная луна, мальчик аккуратно собрал железо из мишеней, застегнул сумку на бедре и отправился в путь.       Путь от Академии до квартала Учиха занимал около двадцати минут.       Сначала Саске шел по центральным улицам Конохи. Там еще теплилась редкая городская жизнь: горели теплые желтые фонари у лавок с раменом, прохожие спешили укрыться от осенней сырости в своих домах, у ворот Резиденции Хокаге сменялся караул. Но по мере того как Саске приближался к западному административному периметру, городские звуки начали глухо затихать.       За пятьсот метров до главных ворот квартала Учиха Саске впервые остановился.       Что-то в окружающем воздухе казалось не правильным.       Обычно на подступах к землям клана висела оживленная, строгая атмосфера: патрульные экипажи Военной Полиции проезжали по улицам каждые пятнадцать минут, у главных ворот всегда горели яркие лаковые светильники с гербовыми веерами, а двое дежурных шиноби в синих жилетах останавливали любого чужака для проверки пропусков. Клан Учиха гордился своей охраной.       Сегодня же на перекрестке перед главными воротами не было никого.       Ворота — массивные, оббитые железом дубовые створы — были распахнуты настежь. Светильники по обе стороны от арки не горели. Бумажные фонари с гербами повисли на столбах мешками, а один из них сорвался с крепления и валялся прямо в грязи мостовой.       Саске поправил лямку сумки на плече и нахмурился.       — Эй... — тихо позвал он, подходя к арке ворот. — Есть кто?       Его голос прозвучал удивительно тонко и одиноко в звенящей тишине.       Никто не ответил. Будка дежурного офицера Полиции пустовала. Дверь в неё была приоткрыта, и внутри в полумраке раскачивалась на сквозняке непотушенная масляная лампа, отбрасывая на стены длинные, дерганые тени.       Саске сделал шаг за порог ворот, переступая черту, отделяющую Деревню от территории Клана Учиха.       Первое, что ударило его по нервам, был холод.       Это не был обычный осенний заморозок.       Воздух внутри квартала казался вымороженным, тяжелым и стоячим, словно он прошел через глубокий подземный погреб. В нем полностью отсутствовали привычные вечерние запахи: не пахло жареной рыбой, которую обычно готовили на ужин в домах первой линии, не тянулось дымом из кузнечных труб, не слышался детский смех из дворов.       Квартал Учиха выглядел так, словно из него в одну секунду выкачали всю живую человеческую жизнь.       Саске медленно пошел по главной улице Верхнего сектора.       Каменная мостовая, выложенная серым гранитом, простиралась перед ним во тьму. По обе стороны дороги возвышались добротные, двухэтажные дома офицеров Полиции и членов Совета клана. В окнах этих домов не горел ни один светильник. Бумажные перегородки сёдзи были глухо задвинуты, двери закрыты, и только багровый, мертвый свет луны отражался в лужах на камнях мостовой.       — Что происходит?.. — прошептал Саске, чувствуя, как где-то глубоко в животе начинает закручиваться тугой, холодеющий узел тревоги. — Почему никого нет? Неужели... опять срочное собрание у храма Нака?       Он попытался убедить себя в этой мысли. Да, конечно! Отец, вероятно, созвал всех шиноби клана на очередное закрытое совещание. Именно поэтому патрули сняты, именно поэтому на улицах пусто. Отец снова произносит речи о гордости Учиха, об обидах со стороны Деревни, о том, что клан должен показать свою силу...       Но даже эта мысль не смогла заглушить нарастающий, животный страх.       Если все шиноби на собрании, то где женщины? Где дети? Где старики, которые обычно сидят на верандах в этот час? Почему в окнах не горят свечи?       Саске ускорил шаг.       Его сандалии щелкали по гранитным плитам мостовой, и этот звук — тук... тук... тук... — казался слишком громким, слишком святотатственным в этой гробовой тишине.       Пройдя около ста метров по центральной улице, Саске внезапно ощутил новый запах.       Он не сразу понял, что это за запах. Сначала ему показалось, что где-то прорвало водопроводную трубу или кто-то разлил на улице техническое масло из кузницы. В воздухе стоял густой, тяжелый, слегка сладковатый флёр, напоминающий запах раскаленного железа, мокрой меди и сырого мяса на мясном рынке Конохи.       Этот запах был настолько концентрированным, что от него у восьмилетнего мальчика мгновенно закололо в носу и выделилась слюна.       Саске опустил взгляд себе под ноги.       Перед ним на каменной мостовой расстилалась широкая, темная лужа. Она занимала почти всю ширину дороги, вытекая из узкого переулка между двумя жилыми домами.       Саске остановился у самого края этой лужи. В багровом свете луны жидкость казалась не прозрачной водой, а густой, почти черной, маслянистой массой, которая медленно, неохотно текла по наклонным плитам вниз — в сторону Южного сектора.       «Вода?.. — подумал Саске, и его сердце сделало дикий, болезненный толчок в ребра. — Почему она такая тёмная? Дождь ведь закончился днем...»       Он сделал осторожный шаг вперед и наступил подошвой сандалии в край лужи.       Жидкость оказалась густой и липкой. Она с нездоровым, чавкающим звуком облепила тканевый верх его обуви.       Саске опустился на одно колено, вытянул дрожащую руку и кончиками пальцев коснулся поверхности темной массы.       Жидкость была еще теплой.       Он поднял руку к лицу. Его пальцы были испятнаны тёмно-бордовой, почти черной гущей. Когда он поднес их к носу, острый, всепроникающий запах меди и свежего железа шибанул ему в мозг с такой силой, что мальчик едва не задохнулся.       Это была кровь.       Не несколько капель от порезанного пальца. Это были литры, десятки литров свежей, еще не остывшей человеческой крови, которая щедро заливала улицы квартала, словно русло реки, вырвавшейся из берегов.       Саске резко отдернул руку и вытер ее о свои шорты, но темное пятно лишь размазалось по ткани, оставив на ней грязный, липкий след.       — Нет... — прошептал Саске. Его голос сорвался на писк. — Нет, нет, нет...       Он поднял глаза на переулок, откуда вытекала эта кровавая артерия.       Там, в глубокой тени между домами, прямо на каменных ступенях крыльца, лежало что-то темное.       Саске сделал два шага вперед, нахмурившись и щурясь в темноту.       На ступенях лежал человек.       Это был офицер Военной Полиции — дядя Яширо, которого Саске прекрасно знал с самого детства. Яширо часто давал ему сладкие рисовые шарики, когда Саске прибегал к штабу Полиции, и всегда хвалил его за успехи в Академии.       Теперь Яширо лежал на спине, неестественно подогнув под себя левую ногу. Его синий кимоно был разорван на груди, а голова запрокинута назад под таким диким углом, что лицо смотрело не в небо, а в сторону переулка. Его глаза — широко раскрытые, затянутые мутной стеклянной пеленкой — неподвижно уставились в багровый диск луны.       Из его рассеченного горла все еще медленно, толчками вытекала тёмная струйка крови, пополняя ту самую лужу на мостовой.       Саске отшатнулся.       Он зажал рот обеими руками, чтобы не закричать. Его маленькое тело сотрясала дикая, мелкая, непрекращающаяся дрожь. Колени подгнулись, и он едва не упал прямо в кровавую жижу на мостовой.       — Дядя Яширо?.. — прохрипел Саске сквозь сжатые пальцы. — Дядя Яширо, вставай... Что случилось? Кто это сделал?!       Труп не ответил.       И в этот момент до сознания восьмилетнего мальчика наконец дошло то, что его разум так отчаянно пытался отрицать последние десять минут.       Это не тренировка. Это не собрание клана. Это не ошибка.       В квартал Учиха пришла Смерть.       И она не просто прошла мимо — она прошлась по этим улицам, вырезая каждого, кто встречался у нее на пути. Главные артерии квартала, по которым раньше текла гордая, горячая жизнь величайшего клана Конохи, теперь были наглухо забиты трупами и задернуты кровавым саваном.       Паника — дикая, первобытная, неконтролируемая — захлестнула Саске с головой.       Забыв об отцовских уроках, забыв о гордости шиноби, забыв о контроле чакры, восьмилетний ребенок развернулся и со всех ног бросился бежать.       Он бежал по центральной улице, спотыкаясь о выступы каменных плит, разбрызгивая сандалиями кровавые лужи, не разбирая дороги.       Вокруг него стояли мертвые дома. В их открытых дверях, на балконах, у заборов Саске мельканием выхватывал новые и новые тела: • На скамейке у чайной лавки ничком лежала тетя Микото-сан из третьей ветви. • У тренировочного столба вповалку легало трое молодых шиноби, с которыми Саске еще вчера отрабатывал броски сюрикенов. • На пороге собственного дома вытянулся старый старейшина, чья седая голова была рассечена до самого подбородка.       Никто не кричал. Никто не просил о помощи.       Убийства были совершены с такой страшной, филигранной, нечеловеческой скоростью, что жертвы даже не успели осознать, откуда пришел удар.       Саске бежал наверх — к холму Главного Дома.       Его дыхание рвалось из груди сухими, кровоточащими хрипами, слезы застилали глаза, смешиваясь с сажей и пылью на щеках. В его голове стучала одна-единственная, спасительная мысль:       «Отец! Отец сильный! Отец — глава клана, у него Шаринган! Итачи там! Итачи — капитан АНБУ, он всех спасет! Они живы! Они обязаны быть живы!»       Он выбежал на последнюю аллею, ведущую к монументальным воротам поместья Фугаку Учихи.       Ворота поместья были выбиты.       Один из тяжелых дубовых створов, покрытых свежим красным лаком, сорвался с железных петель и рухнул на мелкий белый гравий саду. На полированном дереве ворот отпечаталась тёмная, окровавленная ладонь.       Саске вбежал во двор Главного Дома.       Концентрические круги на белом гравии, которые слуги вырисовывали каждое утро, были истоптаны тяжелыми сапогами и залиты густыми, чернеющими пятнами крови.       В доме было тихо.       Дверь на центральную веранду стояла настежь распахнутой, и из глубины темноты родовой резиденции пахнуло таким концентрированным холодом и смертью, что Саске на секунду замер на пороге, не смея сделать последний шаг.       — Отец?.. — тихо, едва слышно позвал мальчик, переступая через выбитый створ ворот. — Мама?.. Итачи?.. Вы здесь?..       Ответа не было.       Лишь багровая луна, светившая сквозь открытые двери поместья, выхватывала из темноты коридора длинный, свежий след крови, тянувшийся прямо в святая святых дома — в личную комнату Фугаку Учихи.