Тени Древней Крови: Тайна Пепла, Драконов и Сломанных Душ

      Прошло почти сорок минут после того, как вверху, на холме Главного Дома, затих последний, разрывающий душу крик Саске.       Квартал Учиха погрузился в состояние идеального, безупречного, мемориального покоя. Больше не задевались ветки деревьев, не слышался свист рассекающих воздух сюрикенов, не раздавались шаги убийц. Даже осенний ветер, гонявший по небу багровые тучи, словно выдохся и замер над вымершими улицами.       В темноте картофельного подпола капли материнской крови, падавшие сквозь щели в полу на лицо Акеми, перестали капать. Они загустели, превратившись в тёмные, липкие, медленно остывающие сгустки.       Акеми открыла глаза.       Она лежала на земляном полу, не шевелясь еще несколько минут. Её ядовитая, запечатанная чакра, свернувшаяся в ледяной узел в центре груди, постепенно начала ослаблять свою внутреннюю хватку. Защитный инстинкт, превративший девочку в кусок мертвой земли, уступил место абсолютному, звенящему, суховатому осознанию: все кончено. В доме больше никого нет.       Акеми медленно подтянулась к глиняным ступеням.       Ее руки и ноги были деревянными от длительного сидения в одной позе, а лицо и плечи покрывала подсохшая корочка крови Рен. Девочка протянула руку вверх и уперлась ладонями в тяжелую крышку подпола.       Крышка поддалась с тяжелым, глухим треском. Старый комод и циновка, сдвинутые матерью над тайником, слегка отошли в сторону.       Акеми выбралась из подпола.       Первое, что вернулось к ней вместе с выходом на поверхность, был запах.       Запах на первом этаже барака изменился. Пахнуло не просто свежей медью или воском — в комнате висел тяжелый, плотный, трупный хлад, смешанный со сладковатым, тошнотворным флёром вытекшей желчи и сожженной чакры.       Рен лежала на татами у стены, прямо перед запечатанной панелью комода.       Ее тело застыло в естественной, слегка согнутой позе на боку. Глаза матери оставались широко распахнутыми — они неподвижно уставились в потолочные балки, но в их тёмно-карей глубине больше не было ни мысли, ни страха, ни привычного холода. На груди, в том месте, где клинок АНБУ пробил льняную кофту, образовалось огромное, почти черное пятно запекшейся крови.       Акеми тихо подошла к матери. Она опустилась на колени прямо в алый круг на татами.       Удивительно, но в её груди не проснулось слез. В её глазах не появилось влаги. Воспитание Рен — годы эмоциональной изоляции, научившие Акеми принимать любую боль как естественный кислород, — сослужило ей страшную службу. Девочка не плакала. Она лишь молча протянула свою маленькую, измазанную в грязи руку и кончиками пальцев опустила веки матери, закрывая её остывший взгляд.       — Прощай, мама, — тихо прошептала Акеми.       Ее голос прозвучал как шелест сухих бамбуковых листьев.       Она поднялась с пола, подошла к деревянной лавке у входа и взяла свою серую льняную накидку. Накидка была пропитана кровью Рен в районе плеча, но Акеми не стала её менять. Она туго запахнула ткань на груди, спрятав под полами погнутый кунай Саске, надела старые сандалии и отодвинула дверную раму.       Акеми вышла из дома.       Ночной воздух Южного сектора ударил её по лицу, словно мокрая, пропитаная ядом тряпка. То, что открылось её взору за порогом барака, невозможно было описать никакими словами военным отчетов.       Улица Южного сектора — узкая, размытая осенними ручьями дорога, петлявшая между деревянными постройками побочной ветви и бамбуковой рощей, — превратилась в страшный, сюрреалистический анатомический срез.       Это была идеальная иллюстрация метафоры «Забитых артерий».       В клановой анатомии Учиха всегда существовало представление о том, что кровь и чакра членов семьи подобны речным артериям, несущим огненную силу от великих предков к молодым поколениям. Но сейчас сами уличные артерии квартала оказались буквально захлебнувшимися, заблокированными собственными мертвыми носителями.       Кровь живших здесь людей — бедняков, реставраторов свитков, утильщиков, кузнецов и их детей — не уходила в землю.       Из-за того, что осенние дренажные каналы Южного сектора годами не чистились и были забиты мусором и гниющими бамбуковыми листьями, вытекшая из десятков тел кровь не находила стока. Она смешалась со стоячей канавной водой, с мокрой глиной и илом, превратив суглинистую дорогу в единое, медленно колышущееся, алое болото.       Кровавая жижа стояла по лодыжку. В багровом свете мертвой луны её поверхность казалась черной, маслянистой, покрытой мелкой пеной.       И прямо в этой кровавой артерии, перекрывая проходы и застревая в бамбуковых заслонах, лежали тела.       Акеми сделала первый шаг по улице. Ее сандалии опустились в густую, липкую жижу с чавкающим, нездоровым звуком: хлюп... хлюп... хлюп...       Она шла медленно, аккуратно переступая через мертвых сородичей.       Разрушение Южного сектора поражало своей бездушной, машинной систематичностью. В отличие от Главного Дома, здесь не было следов великих сражений. Не было выжженных стихией Катона деревьев, не было разрушенных каменных стен. Люди побочной ветви были убиты с ужасающей, бытовой легкостью — словно снопы сухой пшеницы, срезанные серпом во время жатвы: • У порога первого барака ничком лежала семья утильщика Сато. Сам старик лежал лицом в кровавой луже, его руки всё еще сжимали деревянный скребок для чистки кожаных жилетов. Рядом вытянулась его дочь с трехлетним ребенком на руках — клинок АНБУ пробил обоих одним точным, глубоким ударом насквозь. • На повороте к клановой водокачке, прямо у мшистого деревянного колеса, вповалку лежали четверо мальчишек — тех самых ребят с черными кольцами на кофтах, с которыми Акеми еще три дня назад виделась на свалке. Убийца срезал их на бегу: их тела застряли между бамбуковыми стеблями, а сбитые с ног сандалии плавали в мокром иле. • У здания архива, где работала Рен, дверь была выбита внутрь. На ступенях валялся старый архивариус, пытавшийся спасти от огня свитки учета. Его седая голова была пробита кунаем, а истлевшие пергаменты плавали вокруг него в кровавой жиже, медленно впитывая алый цвет и превращаясь в непригодные красные тряпки.       Людей с черными кольцами на одеждах вырезали без рассуждений, без жалости и без имени.       Их убивали не потому, что они представляли военную угрозу для Деревни или готовили государственный переворот. Их убивали просто потому, что они носили фамилию Учиха. Для исполнителей Резиденции не существовало разделения на «чистопородную элиту» и «нечистых изгоев».       Для клика Данзо и лезвия Итачи все они были элементами одной единой, подлежащей тотальному искоренению опухоли.       Акеми шла сквозь этот ад, и в её груди тяжелая, вязкая чакра пульсировала в такт шагам.       Она не испытывала ярости. В её сердце не вспыхивала жажда немедленного возмездия. Но каждый метр этого пути, каждый увиденный труп сородича, каждая капля крови, впитавшаяся в подол её серой накидки, выжигали на её детской психике неизгладимый, вечный отпечаток.       Она видела цену клановой гордыни.       Она видела, к чему приводит разделение на касты, к чему ведет Проклятие Ненависти и глупая слепота старейшин Главного Дома. Клан Учиха сжег сам себя — а Резиденции осталось лишь поднести спичку к готовому кострищу.       Акеми миновала бамбуковый заслон и начала подъем по каменистой тропе вверх — к Вержнему сектору.       Чем выше она поднималась, тем менее глубокой становилась кровавая жижа под ногами, но тем страшнее становилась картина разрушения.       У старой водокачки каменистый рельеф менялся гранитной мостовой. И здесь контраст между двумя мирами клана проявился с жестокой, ироничной наглядностью.       В Верхнем секторе лежали офицеры Военной Полиции.       Они пали в своих богатых, отглаженных кимоно, с дорогими мечами и чистопородными красно-белыми веерами на спинах. Некоторые из них успели пробудить Шаринган перед смертью — их застывшие, широко раскрытые красные глаза с черными томоэ продолжали неподвижно смотреть в багровое небо. Они считали себя господами квартала. Они презирали побочную ветвь. Они гордились чистотой своей крови и температурой своего Огня.       Но теперь их тела лежали в той же самой грязи, а их чистопородная кровь стекала вниз по гранитным плитам, смешиваясь с кровью бедняков из бараков в единую, неразделимую алую реку.       Смерть уравняла Главный Дом и Южный сектор за пару часов.       Черные кольца на льняных кофтах бедняков и сияющие лаком веера на шелках офицеров теперь были одинаково запятнаны темной, сохнущей гущей. Ни чистота чакры, ни знание секретных техник, ни близость к Фугаку не спасли никого.       Акеми переступала через тела павших капитанов Полиции с тем же спокойным, ледяным отчуждением, с каким переступала через трупы утильщиков.       Она поднималась к вершине холма.       Воздух Верхнего сектора пах иначе, чем у бараков. Здесь к западу меди примешивался стойкий запах гари — отдельные деревянные павильоны и тренировочные беседки у поместья Фугаку горели, отбрасывая на мертвые улицы длинные, оранжевые отблески.       Наконец Акеми вышагнула на последнюю аллею, ведущую к Главным воротам поместья Главы Клана.       Ворота были выбиты. Сорванный дубовый створ лежали на белом гравии, а по концентрическим кругам сада, которые слуги ровняли каждое утро, тянулась широкая, непрерывная полоса вытекшей крови.       Акеми остановилась у входа во двор.       В самом центре сада, прямо на затоптанном гравии перед входом на веранду, лежал Саске.       Восьмилетний мальчик лежал ничком, уткнувшись лицом в окровавленные доски. Он не шевелился. Его тонкое тело казалось маленьким, хрупким и абсолютно раздавленным среди величественных каменных фонарей и сгоревших кедровых столбов.       Акеми на секунду замерла. Ее сердце сделало судорожный, болезненный толчок.       «Жив?.. — пронеслась в ее голове единственная, отчаянная мысль. — Он жив или...»       Она сделала шаг вперед, ступая сандалиями по запятнанному гравию, и направилась к лежащему мальчику.       И в тот самый момент, когда её нога переступила порог Главного двора, из густой, черной тени под крышей поместья — прямо над телом бессознательного Саске — медленно и бесшумно спустилась высокая, гибкая фигура в серо-черном плаще АНБУ.       Акеми остановилась.       Перед ней на полированной веранде стоял Итачи Учиха.       В его правой руке был зажат обнаженный клинок-тоа, с острия которого на белые татами капала тёмная кровь Фугаку и Микото. А на его бледном, отстраненном лице, освещенном багровым светом луны и оранжевыми отблесками пожара, горел страшный, затягивающий в бездну Мангекё Шаринган.       Два единственных живых ребенка Клана Учиха встретились в самом центре уничтоженного мира.