Любовь рассветного солнца

      Первые солнечные лучи робко скользнули в просторный зал сквозь тонкие шторы. В воздухе в причудливом танце закружились частицы пыли. Тишина бродила по поместью, не нарушая шаткий и хрупкий покой, которого эти стены не видели словно целую вечность, и только лишь мелодичная птичья трель нарушала молчание.       Кэйа перевел затуманенный взгляд на человека в его объятиях. Невозможно было ни вздохнуть, ни даже моргнуть — не хотелось нарушить чужой беспокойный сон, с таким трудом вырванный из когтистых лап боли и тревоги. Оставалось только смотреть на бледное уставшее лицо — такое родное и незнакомое одновременно — и считать глубокие, тяжелые вздохи, чувствуя каждый на кончиках пальцев.       Было страшно. Обманчивое спокойствие прятало за собой ворох недосказанностей, нависших над головой грозовой тучей, готовой в любой момент поразить молнией. Всё вдруг утратило смысл. Всё, кроме человека в объятиях, чье присутствие теперь внушало больше тревогу, чем привычное тепло.                                   Прижимая к груди мягко светящийся артефакт, Кэйа обессиленно привалился к холодной стене спиной и медленно опустился на землю. Милость богов казалась лишь насмешкой, глупой шуткой, но некому было посмеяться.       Взгляд неуверенно поднялся по высокой фигуре напротив. Пальцы крепко сжимали рукоять тяжелого меча, напряженные плечи поднимались, вторя прерывистому дыханию, а взгляд, направленный прямо на Кэйю, горел то ли жгучей ненавистью, то ли отчаянной мольбой — за плотной завесой дождя невозможно было разобрать.       Время, словно издеваясь, текло тягуче медленно, и каждая секунда была сравнима с вечностью. Кэйа ждал: очередного взмаха меча, громких ругательств, проклятий — чего угодно, лишь бы только это молчание прекратилось. Но острые холодные капли были единственными, кто желал коснуться его.       — Поднимайся.       Голос Дилюка — сталь и лютый мороз Драконьего хребта. Взгляд — печаль всего мира, собранная в рубинах радужной оболочки. Сердце Кэйи болезненно сжалось: это его вина.       Дилюк раздраженно вздохнул, и Кэйа, вспомнив о просьбе — или приказе? — поспешил встать. Только меч остался лежать в ногах.       — Не попадайся на глаза, пока я сам не буду тебя искать.       Кэйа только кивнул в ответ, не смея ничего говорить, и виновато поджал губы. Дилюк смерил его долгим взглядом, прежде чем развернуться и скрыться за тяжелой дверью винодельни.       Кэйа судорожно выдохнул, чувствуя, как крепче затягивается в животе узел беспокойства. К горлу подступил ком, и первые слезы упали с дрожащих ресниц, прячась среди застывших на щеках дождевых капель. В груди разгорался пожар — каждый вдох теперь отдавался болью. Хотелось кричать, но силы остались только на тихий жалобный всхлип.       — Пойдем со мной.       Кэйа повернул голову, глядя на опустошенное, но в то же время полное сожалений лицо Аделинды, укрывшей его зонтом.       — Пойдем, Кэйа. Я позабочусь о тебе.       — Он сказал… — слова застряли в горле. Кэйа вновь беспомощно опустил взгляд.       — Он не говорил ничего о том, что ты не можешь вернуться домой.                                   Эта ночь казалась такой далекой, но бинты на руках, обоженных пламенем чужой ненависти, и еще свежие раны в душе отрезвляли — прошло всего несколько дней, и этого слишком мало, чтобы привыкнуть к боли.       За одну ночь было разрушено всё, что они строили долгие годы. Непоколебимое доверие, безусловная поддержка, глубокое взаимопонимание — всё далось тяжелым трудом, ссорами и долгими поисками компромиссов. И понадобилось лишь несколько слов, чтобы всё это перестало иметь смысл.       Все эти дни Кэйа чувствовал себя потерянным и опустошенным. Он с уважением относился к просьбе Дилюка и старался не попадаться ему на глаза: ранним утром покинув винодельню, он вернулся в Мондштадт и следующие ночи проводил в Ордене, отправляя ежедневные послания Аделинде, чтобы дать знать, что он в порядке. Одиночество было невыносимым теперь, когда он стал так зависим от чужой любви, но Кэйа мог только терпеть.                                   Дилюк пришел сам.       Тем вечером Кэйа тщетно пытался заставить себя работать: на столе перед ним лежала стопка отчетов — чей-то пропавший кот, сломанная вывеска, разгулявшиеся похитители сокровищ, кража с огорода в Спрингвейле и еще бесчетное множество просьб о помощи и жалоб. Кэйе было тошно от каждой из них. Какое ему дело до чужого кота или пропавшей моркови, когда вся его жизнь разваливалась, а он мог лишь смотреть на это, не в силах остановить?       Раздраженно бросив бумаги на стол, Кэйа с шумом отодвинул стул и поднялся с места. Он успел только открыть окно, впуская в душный кабинет вечернюю прохладу, когда дверь за его спиной распахнулась и раздались тяжелые шаги, стремительно приближающиеся к нему. Кэйа обернулся, но не сумел и слова вставить, прежде чем чужие сильные руки обернулись вокруг него, а голова тяжело упала на плечо.       Глубоко вдохнув знакомый запах винограда с осевшим горечью на языке привкусом костра, Кэйа наконец почувствовал себя снова живым. Дилюк снова был рядом, в его объятиях, и доверчиво жался к нему, и этого было достаточно. Дилюка, горячо любимого и пылко любящего в ответ, всегда было достаточно.       Облегчение, разливающееся в измученной душе, разбилось с тихим всхлипом. Дилюк крепче сжал пальцами рубашку Кэйи, вжался лбом в его плечо — и Кэйа никогда не видел жеста отчаяннее. Осознание ситуации свернулось комом тревоги меж ребрами.       Дилюк здесь, но он пришел не за примирением. Просто в тот момент, когда его мир перестал быть привычным, ему понадобилось утешение в чем-то знакомом, а Кэйа — последнее, что у него осталось.       Он мог с этим смириться. Мог принять, что теперь он для Дилюка — последняя ниточка к прошлому, и ничего больше. Дилюк ищет в нем утешение? Кэйа готов его дать.       Он отдал бы Дилюку свою жизнь, попроси тот об этом. Только Дилюк не просил, потому что ему это было не нужно. Потому что жизнь Кэйи ничего не значила для него, и Кэйа мог — должен был — принять это.                                   С каждой минутой солнце становилось смелее, пробираясь всё дальше. Кэйа наблюдал, как его лучи мягко коснулись бледных впалых щек, как они легко пробежались по веснушкам, спрятались в густых ресницах, запутались в винных локонах. Осторожно, но настойчиво, они приглашали в новый день.       Кэйа боялся нового дня. Что он принесет ему на этот раз? Сможет ли он сделать ещё один неловкий шаг к Дилюку или вместо этого Дилюк сделает ещё сотню шагов от него? Появится ли в родных глазах хотя бы призрак знакомой любви или ледяное недоверие — единственное, что ему осталось?       Всё ускользало от него, как песок сквозь пальцы, и Кэйа не мог это остановить — лишь беспомощно корил себя за бездействие.                                   Дилюк не сказал ни слова, и Кэйа молчал тоже. Было достаточно вещей, которые они могли сказать друг другу, но прямо сейчас ничего из этого не имело значения — они слишком глубоко упали в чувства и сожаления, чтобы верить друг другу.       Действия говорили вместо них. Кэйа крепко обнимал Дилюка, ненавязчиво обещая всегда быть рядом, какие бы несчастья ни пытались развести их по разным сторонам. Дилюк привел его домой, давая понять, что у них еще есть шанс.       Было сложно смотреть друг на друга — от каждого взгляда просились на волю непрошенные слова и слезы. Дилюк, стоило дверям винодельни закрыться за их спинами, выпустил руку Кэйи из своей и спешно поднялся наверх, скрываясь в своей комнате. Кэйа не последовал за ним: вежливо отказав Аделинде в ужине и разговоре, забился в угол на диване и уставился в окно, за которым догорал закат.       День, наконец, заканчивался. Будущее было непредсказуемо, но, по крайней мере, эта ночь принадлежит им — в этом не было сомнений.       Поместье погрузилось в ночной мрак и тишину, а Кэйа провалился в неспокойную дрёму, когда диван осторожно прогнулся под чужим весом и знакомое тепло рук нежно коснулось лица. Кэйа отчаянно желал посмотреть, но боялся — любой неосторожный взгляд спугнет этот миг умиротворения.       — Мне нужно время.       — Всё время мира — твоё.       Шепот утонул в серебре лунного света и неуверенном, почти даже неощутимом касании губ к губам.                                   Прислушиваясь к негромким звукам на кухне, Кэйа наблюдал, как пышные ресницы, затрепетав, медленно распахнулись. Во взгляде застыла сладкой патокой сонливость и заблестело смущение — короткие мгновения бессознательного, прежде чем всё растворится в холодной отрешенности.       Будущее было непредсказуемо, но этот рассвет они забрали себе. Крепче прижимая к себе родное тепло, чувствуя, как чужое сердце бьется так же спокойно, как собственное, Кэйа обещал бороться — за прощение, за доверие, за любовь, за каждую ночь и каждый рассвет.