Проект "Элефтерия"

Он проснулся снова уже в темноте. Долго лежал, глядя, как шевелятся на потолке тени деревьев. Качались они, качался фонарь, и Десмонду казалось, он плывет в сероватой мгле, плывет в никуда. Он заставил себя подняться, посмотрел на часы — стрелки светились зеленоватым и показывали начало восьмого. Что сейчас, утро, вечер? В доме было очень тихо, будто он снова наконец-то один. Не включая свет, Десмонд вышел в холл, спустился по лестнице на первый этаж. Здесь темноту разбивал большой полукруг желтоватого света на полу — уличный фонарь светил через ажурное окошко над входной дверью. Утро или вечер? Десмонд подошел к окну, посмотрел в щелку меж ставней. Не понять. За спиной раздался шорох, и он вздрогнул, отшатнулся в сторону. Мидори. Она сидела на диване в темноте — недвижная, неслышная. Десмонд прошел и сел в кресло. Говорить не хотелось. Ничего не хотелось. Они оба смотрели в темноту и молчали. — Так значит, вы умерли, — произнесла Мидори странным, зажатым голосом. Десмонд растерялся. Что она имеет в виду? Она все поняла или просто припомнила ему его же слова? — И кого похоронили вместо вас? — все с тем же странным выражением спросила Мидори. Все кончено, она знает. Десмонд потер руками лицо. Это случилось. Должно быть, на телевизору показали его фото, и она его узнала. А дальше все просто: имя сестры он сам ей сообщил, упоминал крупный бизнес, умершего отца… Конечно, она догадалась, справился бы человек и поглупее. — Ну… — получилось хрипло, он прокашлялся. — Я же говорил, мой родственник застрелился… Он выстрелил себе в лицо, и я… — И вы решили стать им? — на последнем слове голос Мидори задрожал и вдруг сменился смехом — сдавленным, отрывистым, жутким. Десмонд поднялся и ушел на кухню. Налил воды себе, выпил, наполнил чашку для Мидори и принес ей. — Пейте, — сказал сухо. — Мне надоели ваши истерики. — Мои истерики, — пробормотала она, но чашку взяла и послушно выпила. Сказала насмешливо: — Вода. — А вы чего ждали? Он вернулся в кресло, испытывая досаду — она ведь говорила ему, что в шкафчике есть коньяк, он совсем об этом забыл. Проклятье, выпить чего-то покрепче им было бы полезно. Он вздохнул, снова поднялся. Как она говорила, второй шкафчик слева? Ему не хотелось включать свет. У него болели опухшие глаза и волосы наверняка были в беспорядке, одежда опять измята. С поиском он справился довольно быстро — нащупал бутылку, открыл, понюхал. Да, коньяк. Судя по плеску, его тут едва ли половина. Гораздо дольше он искал стаканы, но его это не раздражало, наоборот. Пока он занят делом, он не обязан говорить. Наконец нашел, налил в каждый понемногу, ориентируясь на звук, аккуратно переставил стаканы на поднос. Подумал и добавил к ним бутылку. Когда он вернулся в темную гостиную, Мидори щелкнула зажигалкой, и на несколько секунд он увидел стол. Поставил на него поднос и подумал отстраненно, что она сделала это не для него и не из вежливости, а только затем, чтобы не остаться без коньяка. Выпили молча. Десмонд повертел в руке пустой стакан. — Да, я решил стать им. — Вы безумны, — выдохнула Мидори. — Опять судите, ничего не понимая, — вяло огрызнулся он. — Думаете, посмотрели телевизор — и все вам стало ясно? Вы понятия не имеете ни о чем. Просто не имеете понятия. — Откуда мне знать больше. Вы ничего не рассказываете. С этим глупо было спорить, и Десмонд не стал. Вместо этого он налил себе еще и снова выпил. Знал, что не стоит, но выпил. А потом заговорил. Рассказал, как открылась правда о мошенничестве и о своем разговоре с Флойдом. О том, как поздно вечером позвонила перепуганная Айрис, кричала, что муж сошел с ума, заперся и угрожает покончить с собой. И что он тут же примчался, но все равно не успел. Про остальное рассказал тоже, но очень кратко. Подробности такого рода не рассказывают… И стараются не вспоминать. — Если вы можете придумать решение лучше… — он замолчал. Звякнуло стекло, это Мидори налила себе немного коньяка. Теперь-то она поняла? Наверняка, вон как долго молчит. Задумалась. — Вы опять врете, — произнесла Мидори со вздохом. — Что?? Вру? — у Десмонда дыхание перехватило от ярости. — По вашему, такое придумывают? Если бы я хотел себя обелить, я бы сочинил что-то повеселее! — Ваша история нелепа, — бесстрастно прервала его Мидори. — Полная чушь, потому что вы не сказали главное. — И что же я не сказал?! — Что это вы его убили. Не знаю, один или с сестрой. — Да вы просто сумасшедшая! Никто его не убивал! Слышите, никто! Зачем? Вы что, думаете, мне нравится вот это все? Это то, о чем я мечтал? Стать этим никчемным хлыщом с его платками и золотыми побрякушками? Или, может быть, Айрис мечтала поваляться в крови своего мужа? Что вы несете! — А вы?!! Мидори прежде не повышала голос, и Десмонд опешил от того, какой громкой она умеет быть. — Что вы несете, только послушайте себя! Кто в это поверит! Человек украл у вас кучу денег только затем, чтобы застрелиться? Потому что ему вдруг стало стыдно? Вы сами бы такое стали слушать? Да он бы уехал, вот и все! Новое имя, новая жизнь, зачем вы ему нужны с вашими претензиями. Он уже все смог, понимаете? У него получилось! И он был готов к тому, что вы узнаете! Может, даже хотел, чтобы узнали! А вот вы, вы не были готовы! И вы его убили. Может быть, сгоряча, в это я могу поверить, и теперь вам жаль. Да, наверное. Но прекратите же наконец врать! Это невыносимо! — Я его не… — Десмонд бессильно всплеснул руками. Как она может такое говорить! — Это все ваши выдумки! — Перестаньте, — с тихим вздохом сказала Мидори. — Просто хватит. Вы все равно не умеете врать, выходит одна нелепость. Эти люди на дороге! Они лежат на спине, у них закрыты глаза. Даже ребенок не поверит, что их придавило деревом. Поэтому просто перестаньте. Лучше ничего не говорите. — Но я же не вру! — Десмонд вцепился себе в волосы, готовый выть от бессилия. — Ладно, ладно, я не знаю, что случилось на дороге, я подумал, что на них упало дерево… Была ночь, сильный ветер… Я их не рассматривал! Может, вы и правы… Но Флойда я не убивал, клянусь! Как мне вам… Я могу доказать! Вот! Он торопливо достал бумажник, бросился к выключателю, споткнулся обо что-то, нащупал рычажок на стене. Свет, который представлялся ему неярким, ожег глаза, и он зажмурился, заморгал. Проклятье! — Я докажу, — повторил он упрямо. — Сейчас, минуту. Нет, сначала вот что! У вас есть ручка? Перо, карандаш? Мидори помолчала, потом он услышал ее шаги. Да когда же вернется зрение! А, вот, немного видно. В руку ему лег карандаш. Десмонд выхватил его и бросился к столу. — Вот, смотрите! — Он быстро написал на какой-то квитанции «Это мой почерк». — Видите? Я пишу мелко, без наклона. А теперь смотрите, это предсмертная записка Флойда Ламберта. Мидори чуть свела брови, щурясь, потом потребовала: — Дайте посмотреть. — Вот, смотрите, у него очень узнаваемый почерк, — он протянул ей записку. В одно мгновение Мидори выхватила записку, метнулась на кухню и захлопнула за собой дверь. Десмонд бросился следом, но не успел, конечно. — Откройте немедленно! — кричал он снова и снова, потом попытался ее выбить, ударяя плечом — еще раз, еще! Проклятье, дверь толстая, крепкая! Как та, в охотничьем домике. Он раз за разом бился в нее плечом, кричал, ругался, просил… Когда дверь неожиданно открылась, он не удержался на ногах и упал. — Ну что, с враньем покончено? — раздалось у него над головой, но он не слушал. Он медленно поднялся и стоял, не сводя глаз с черных хлопьев в раковине. Рядом валялась золотая зажигалка. Звучали еще какие-то слова. Он слепо попятился. Наткнулся на дверь, моргнул. Заставил себя отвести глаза от того, что еще пять минут назад было запиской Флойда Ламберта. Вышел. Ослепший и оглохший, побрел по лестнице наверх. Все, шептал он. Все кончено. Оборвалась его последняя его связь с той, нормальной жизнью. С правдой. Он криво усмехнулся — ну да, ведь сегодня день похорон. Так и должно быть, после смерти наступает пустота. На что он надеялся? Глупец. Всегда им был. — Да подождите вы! Десмонд обернулся. Мидори поднималась следом. Бешенство взметнулось так ярко, так соблазнительно — один удар! Просто толкнуть ее, и она нелепой куклой покатится вниз, на узорную плитку холла! Ее безмозглая голова расколется с хрустом, как арбуз. Он же убийца! Она сама сказала! Он стиснул зубы, заставляя себя выдохнуть, но соблазн был слишком сильным — это так быстро. Один удар в грудь и все. Тишина. Ну же! Он зарычал и бросился по лестнице наверх. Влетел в ее спальню, щелкнул за собой замком. Ей нравится отнимать чужое? Значит, такие в этом доме правила? Он согласен! Одним ударом ноги Десмонд опрокинул изящный столик, с него посыпались флакончики и какая-то дребедень. Схватил за ножку, размахнулся и запустил табуретку в зеркало. Ух, как брызнуло! Это Мидори кричит? — Весело вам? — смеялся он, с грохотом снося дверцу шкафа. Все воздушное и цветное он выхватывал и раздирал, то, что не рвалось, топтал. Полетели на пол коробки, он пинком отправил их под кровать. Это, что, шляпка? И ее ногой. Все у них теперь будет честно! У него ничего не осталось, и она обойдется! Вот так! Дверь за спиной распахнулась, Мидори что-то кричала, хватала его за руки, он ее отшвырнул. — Иди еще что-нибудь сожги! Опрокинулась этажерка, разлетелись осколки вазы. Чемодан, один из двух, так и стоял неразобранный, Десмонд схватил его, снова отпихнул Мидори, за что-то зацепился часами на руке, дернул, выпростал запястье, рванул замки чемодана. Закрыто? А если так? Грохнул об угол кровати, еще, еще. Трещало дерево, рвалась кожа, но дорогой чемодан держал марку. Наконец крышка его скособочилась, отвалилась, и туго увязанные рулончики посыпались на пол. Это же… Десмонд остолбенел. Это же деньги. Только не кирпичики пачек, а плотно скатанные цилиндры разной толщины. В комнате вдруг стало очень тихо. Он медленно перевел глаза с денег, покрывших пол спальни, на Мидори. Моргнул. Она стояла, тяжело дыша, опустив руки. Черная сеточка обтягивала ее коротко стриженную голову, в разорванном вороте блузки виднелось белье — слишком высоко задранное, почти до ключиц, и грудь бугрилась там, где ее никак не могло быть. Мидори сглотнула, не сводя глаз с денег, и под кожей шеи двинулся вверх-вниз острый кадык. Десмонд издал горлом нелепый, нервный звук. И еще раз. А потом захохотал. Смех хлестал из него как рвота, текли по щекам слезы. Мидори же спокойно стянула сеточку, тряхнула головой, высвобождая свои волосы, одну за другой расстегнула уцелевшие пуговки на блузке и сбросила ее на пол. Туда же отправилось атласное белье, его туго набитые чашки устремились острыми кончиками в потолок, как маленькие сахарные головы. Пока Десмонд размазывал слезы и трясся, Мидори выдвинула ящик, достала джемпер и надела. — Вам полегчало? — спросила она. Или он? Десмонд глупо прыснул. Юношеский голос! Как он мог этого не замечать? Сколько этому мальчишке, лет семнадцать? И тогда, на дороге! Он ведь бежал по-мальчишески! Высоко вскидывал колени и выбрасывал локти перед собой, девочки никогда так не делают! А сам-то он хорош, он же обратил на это внимание, даже удивился, как мог не понять? Десмонд уперся в колени, пытаясь отдышаться. Правда сыпалась на него увесистыми кусками, как связки денег на пол из разодранного чемодана. Ладно, узкие бедра и прямые плечи, но как он тогда бросился в драку! Жесткий, худой, злой. Не по-женски сильный! Наглый, дерзкий мальчишка. Безмозглый. — И как теперь… тебя… называть? — выдавил он, все еще тяжело дыша. Тот пожал плечами, перешагнул через мятую коробку и вышел из комнаты. Десмонд двинулся следом. — И это меня ты обвинял во вранье! — не мог он успокоиться. — Ты! Ты вообще кто такой? Это же придумать надо, миссис Гришэм! Никто ему не отвечал. — Твой дом, да? Ловко! Такой же бродяга! И откуда у тебя ключи? Мальчишка плюхнулся на диван, разбросав длинные ноги, откинул на спинку голову и закрыл глаза. — Ты правда не догадывался? — спросил он, и Десмонда вдруг озарило. Он же слышал эту ровную интонацию прежде, слышал не раз у образованных китайцев, что работали на отца. Вроде бы и чисто говорят, но без всякого выражения. Ну конечно! — Да ты никакой не японец! Мальчишка хмыкнул, но глаз не открыл. — Все мы для вас на одно лицо, — пробормотал он. — Узкоглазые. Скажешь, нет? Нет, подумал Десмонд. Таких красивых китайцев он никогда не видел, он бы запомнил. Он разлил остатки коньяка по стаканам, сунул один в безвольно брошенную на диван руку. Пальцы с алыми ногтями шевельнулись, сжали стакан. Выпили молча. — Прости за записку. Десмонд удивленно повернулся к мальчишке. — Я был уверен, что ты врешь, — продолжал тот, глядя в потолок. — Даже мысли не допускал о самоубийстве Флойда. Это так нелепо… Невозможно. Ты просто не понимаешь. Так он был знаком с Флойдом. Он знаком с Флойдом! Нет, сегодня не день похорон. Сегодня день открытий. И от их количества у Десмонда уже голова шла кругом. — То есть вы с Флойдом были?.. — Любовниками? — мальчишка фыркнул. — Не говори ерунды, он всегда любил женщин. Даже слишком. Это точно, подумал Десмонд. Это точно. — Мой отец тоже человек известный… По-своему, — продолжал мальчишка. — И когда я влип в неприятности, он нанял Флойда, чтобы тот помог мне скрыться из Лос-Анджелеса. Ну как нанял… Тот был отцу должен, это услуга в счет долга. Гениально, скажи? Кто станет искать китайца с Западного побережья среди нью-йоркских богатеев? Он помолчал и закончил с неожиданной тоской: — Все бы получилось. Если бы не ты. Мальчишка поднялся, сходил на кухню и вернулся с зажигалкой. Снова распластался на диване, но теперь с сигаретой, а еще с той же грацией и неспешностью, что была в Мидори. Но даже теперь, когда он не играл женщину, это все равно выходило у него совершенно естественно, и Десмонд следил с интересом и завистью. Как они это делают? Флойд, этот мальчишка… Как выходит, что им легко так вести себя? Валяется на диване, словно кот, а совсем недавно был совсем другим, сдержанным, с жесткой спиной. К тому же женщиной. Впрочем, теперь Десмонд и сам себя чувствовал лучше, напряжение схлынуло с него, будто не было, и это тоже его удивляло. Казалось бы, столько всего случилось, саднит от крика горло, на руке царапина и болит отбитое плечо. А ему почему-то свободно и спокойно. — Как все-таки мне тебя называть? Мальчишка пожал плечами. — Зови Генри. Раз уж ты Деймон, — и выпустил струйку дыма сквозь вытянутые трубочкой губы. Они у него от природы пухлые, яркие. Округлая линия челюсти, небольшие руки и ноги. Нетрудно нарядиться женщиной, имея такую внешность. Но Генри ведь не просто нарядился, он ей был! Иначе держался, говорил как образованная женщина… И планировал ей быть довольно долго, судя по гардеробу. Зачем? — Никогда бы не поверил, что он с собой покончит, — продолжал Генри. — Только не он. В нем было столько жизни! Он очень любил жить, был страшно жадным до всего — женщин, еды, выпивки… Ты не понимаешь, конечно. — Однако это случилось прямо при мне, — сухо возразил Десмонд. — Он это сделал. Куда уж ему понять душу Флойда Ламберта! Он не то что своровать чужое никогда не умел, он и свое-то потерял. — Может, выпил лишнего, — легко согласился Генри. — Меры он не знал, вечно влипал в неприятности из-за этого дела. Десмонд нахмурился, пытаясь припомнить. Он, кажется, не слышал о проблемах Флойда с алкоголем. Нет, он пил, конечно, но пьют все. Оказывается, он и тут выделялся. В курсе ли Айрис? Наверняка. Значит, покрывала его, не хотела скандала? Что ж, ее можно понять. — Ты так хорошо его знал? Генри снова пожал плечами. — Где такому, как Флойд, получить всего вдоволь? Только в Чайна-тауне, там много вкусной еды и веселых женщин. Белые в этом мало смыслят. — Глупость. В Лос-Анджелесе полно ресторанов со всякими певичками, актрисами… — Ты говоришь о том, в чем не разбираешься, — оборвал его Генри и добавил тише, будто сам себе: — Только и умеете, что считать себя лучше всех. — Что? — опешил Десмонд. Генри слабо махнул рукой и замолчал. Да кто он такой? Десмонд нахмурился. Он был уверен, что знает о китайцах побольше прочих. «Вудс и сыновья» начинала в Макао, использовала умение работать с азиатами уже здесь, в Америке, а после того, как в сорок третьем Сенат снял ограничения на иммиграцию, даже организовывала завоз контрактированных рабочих из Китая. Он видел множество китайцев и знал, что это за люди — некрасивые, щуплые, шумные человечки, лишенные самых начальных представлений о приличии, зато неприхотливые и готовые работать по четырнадцать часов кряду без всяких профсоюзов. Некоторые из них выглядели по-европейски, знали английский, носили костюмы и были богаты, даже отправляли детей учиться в Европу, но с этой прослойкой Десмонду дел иметь почти не приходилось, и потому теперь он во все глаза смотрел на Генри. Они такие, эти дети китайских богачей? — Где ты учился? — спросил он. — Университет Южной Калифорнии, я же говорил,— усмехнулся Генри. — «Никому не будет отказано из-за расы». Японцев там тоже было полно, но их кого интернировали, кого выслали, а я доучился. Закончил в сорок шестом. Десмонд сердито потер шею под подбородком. Проклятая щетина вечно чешется. Этот тип опять морочит ему голову? Выпуск сорок шестого означал, что ему двадцать пять! А Генри выглядел старшеклассником. — И поэтому ты решил изображать японку? Разве вы с ними не враги? Генри молчал какое-то время, сигарета дымилась в его неподвижной руке, Десмонд ждал. Он читал, что потери Китая в войне с Японией составили более двадцати миллионов человек. Некоторые называли цифру в тридцать пять, то есть даже больше, чем у Советов. Огромная цифра, целая страна, и все погибли. Каково это, иметь такого врага? А может, Генри считает себя американцем? Но Соединенные Штаты хоть и потеряли на всех фронтах относительно немного, четыреста тысяч, все равно их ненависть к Японии беспредельна. — Тем более не заподозрят, — ответил наконец Генри. Его рука с сигаретой снова двинулась ко рту. — Хоть Америка и большая страна, спрятать в ней китайца трудно. Крошечный окурок ткнулся в губы, Генри вздрогнул и потер их. Обжегся. — Что же ты такое сделал, что тебя ищут по всей стране? — Меня ищет не полиция, а свои, и значит, тебя это не касается, — отрезал Генри, дотянулся до пепельницы и растер в ней окурок. — Флойд тоже не знал, но он и не лез. — Зато ты постоянно лезешь в мои дела. — Потому что ты влез в мой дом! — Ну да, ты же миссис Гришэм, — хмыкнул Десмонд. — Я первый придумал тут прятаться. Здесь все было готово для меня, а ты вломился. — Ты должен был тут встретиться с Флойдом? Генри потрогал обожженую губу кончиком пальца, провел по ней языком. — Это он придумал спрятать меня в этом странном месте, раздобыл ключ, все приготовил. Я приехал, чтобы дожидаться его здесь. Вот был бы сюрприз, если бы вы с Флойдом встретились! Вздор, подумал Десмонд. Он и не подумал бы появляться в этих краях, если бы не смерть Флойда, встретиться здесь им было не суждено. Хотя нет, ведь он планировал показывать дом в четверг… Не так уж невероятно. И вот еще вопрос, знали ли Пикетты о планах Флойда? Они бы заметили, конечно, что в доме кто-то живет, потому что регулярно обходили территорию «Элефтерии». И они могли знать, есть ли у мистера Гришэма жена, а если есть, то как она выглядит. Десмонд нахмурился. Флойд мог предупредить их, конечно, но… — Пойдем, у меня есть кое-что для тебя, — Генри пружинисто поднялся на ноги и тронул его за плечо. Легко, как погладил, и чуть побарабанил пальцами. Десмонд проводил его озадаченным взглядом. Что это еще за очередная смена настроения?