Любимая бабочка Хуа Чэна

После всего, что случилось, его высочество не позволял Хуа Чэну даже немного потрудиться. Стоило потянуться за малой толикой своих сил, как он встревоженно вскидывал усики, тут же оказывался рядом и предлагал свою помощь. Бесполезно было объяснять, что всё в порядке: его высочество просто знал, что он слаб, и, значит, ему «нужно отдохнуть». Всё из-за дурацкой ошибки в храме. Хуа Чэн чересчур расслабился и позволил его высочеству заметить, как вместе с заклятием перемещения с кожи слетают призрачные бабочки. Но почему эта досадная оплошность означала, что он не годится для службы своему богу? Его высочество сказал, что это всё ерунда, велел заботиться о нём как-нибудь по-другому, потом — и с улыбкой добавил, что пока будет приглядывать за ним сам. Пришлось даже пообещать не тратить силы без крайней нужды, а потом повторить обещание — только после этого тот поверил, сложил крылья и с улыбкой похвалил Хуа Чэна. Но Хуа Чэн всё равно чувствовал себя слабым и бесполезным. Он годился теперь на одни лишь разговоры, зачем нужен такой слуга? Может, лучше было бы не показываться на глаза и не путаться под ногами? Мог бы придумать что-нибудь, отсидеться в пещере с бабочками — не важно. Там бы возносил молитвы и писал портреты, восхваляющие новый облик. Мог бы на это время подобрать слугу получше… У него был полный город всякого сброда на любой вкус. Да хоть вспомнить о долге Черновода! Но стоило только заикнуться об этом, как его высочество погрустнел, и пришлось снова просить прощения. Его высочество объяснял ему как бестолковому ребёнку: — Но, Саньлан, мне ни к чему слуги и охрана, мне нужен ты. Тебе надо просто поскорее набраться сил, вот и всё. Я помогу. Только Хуа Чэн не умел принимать помощь. Как мог он забирать капли с таким трудом добытой силы? Как мог рассиживаться, пока его высочество занят? Как мог отдыхать? Но отказа его высочество слышать не хотел, а соврать на прямой вопрос: «Тебе неприятно?» — Хуа Чэн не смог. Тогда его высочество с гордостью улыбнулся ему — почему? — и, забыв про стыд, залез к нему на колени. Там он убрал волосы с шеи и подставил дыхальца, полные сил. — Саньлан, пожалуйста, пей, — и разве мог Хуа Чэн отказаться от милости своего бога, от глотка силы своего возлюбленного? Так почему бы не прильнуть губами к его шее, не вдохнуть запах волос… И застыть: просто дышать, большего не надо. Он брал совсем немного, но каждая капля стоила всей его мощи. Духовные силы его высочества наполняли тело и утоляли боль, о которой Хуа Чэн и сам не знал. Когда тонкий ручеёк иссяк, его высочество запоздало вспомнил о приличиях и сбежал бы, если бы Хуа Чэн не удержал его и поцеловал в ответ, хоть бы и без духовных сил. Как всегда, его бог тут же отвлёкся и потянулся навстречу, а потом остался в его объятиях, растрёпанный и покрасневший, щекотно дыша ему в шею. Так они и сидели в обнимку. Его высочество продолжал гладить ему спину и плечи, за что-то хвалил и, не переставая ёрзать, время от времени поводил крыльями и то и дело тянулся за поцелуем, а Хуа Чэн изо всех сил старался устроиться так, чтобы его высочество не смог почувствовать неприличное. После этого Хуа Чэн перестал спорить, когда его высочество сосредоточенно трогал ему пульс. Внутренне сжимался каждый раз, услышав: «Ты молодец», — но молчал. Принимал заботу, незаслуженную, на которую он не имел никакого права, радовался ей. Он и представить себе не мог, что это только начало, ведь потом его высочество взялся за него всерьёз. Поняв, что его забота желанна, он взял за правило помогать в каждой мелочи. Каждый день он готовил что-то вкусненькое и с улыбкой смотрел, как Хуа Чэн ест. Простая еда не должна была влиять на силы призрака, но Хуа Чэн не сомневался, что она даёт ему сил, будто живому. Он съедал всё, а когда доходило до десерта, бессовестно просил: — Гэгэ, ещё, — и тот кормил его прямо с рук неровно нарезанными непонятными сладостями и фруктами, качал головой, говорил, что балует своего Саньлана, но всё равно давал ещё кусочек, стоило только открыть рот. А лицо его становилось алее спелых ягод. Наконец, его высочество садился с ним рядом, по-прежнему позволял ложиться себе на колени, не гнал прочь. И, конечно, поил своей силой каждый раз, когда Хуа Чэн пытался его поцеловать. Хуа Чэн не знал, что делать с таким его высочеством. Как отвечать на поцелуи, у которых не стало больше оправдания и повода. Когда останавливаться? И что делать с собой, таким слабым? Он, всего лишь слуга, бесстыдно нежился, пока его высочество носил его на руках через защитные барьеры. Хотелось ли ему прекратить всё это — или продолжать целую вечность? Если бы его высочество лишь терпел его или держал на расстоянии, всё было бы понятнее, проще — и хуже. Но тот радовался близости и украдкой поглядывал на Хуа Чэна. Мог заиграться с бусиной в волосах или в полудрёме горько и сладко прошептать: «Умин». Его высочество звал его своим… Заботился. И слишком, слишком опекал, а все возражения — жалкие и неубедительные — по-прежнему пропускал мимо ушей. Хуа Чэну оставалось подчиниться и заняться городскими делами, а в свободное время или отдыхать снова — или снова резать и плавить воск, если уж ему не было позволено даже размяться в оружейной. Вместо полезных дел он любовался новой формой его высочества, восхвалял её и изучал в движении. Посмотреть было на что. Последняя трансформация прошла в спешке: его высочество беспокоился в первую очередь о том, чтобы залечить раны, да и сил тогда у него почти не оставалось. Потому сейчас крылья в сложенном виде едва доставали до середины бедра, и мало того, что вышли немного недоразвитыми, так ещё и заметно отличались друг от друга по форме. Стальная кромка оказалась непропорционально широкой, пух топорщился клочками, и откуда-то взялся очаровательный шипик выше запястья, которым его высочество наловчился расчёсываться и приглаживать усики. Об этой форме он говорил: — Эта кожа тесновата, скоро опять придётся линять. — Но относился к этому как к мелочи, не стоящей внимания. Хуа Чэн поспорил бы с ним, но, увы, изучать линьку ему пока тоже было нельзя. Его высочество раз за разом раз повторял, что спешить нет никакой нужды и ему ничего не мешает. — Саньлан, ты волнуешься о ней больше, чем я. Это из-за того, что я не могу выйти в мир смертных? Но мне хорошо и здесь. Давай так: когда канги ослабнут, я попробую сменить облик. Я больше не бог, но вдруг у меня получится? Тогда мы сможем выбираться в мир смертных вместе. Хуа Чэн не спорил со своим богом, даже если слова его казались сном, фантазией. Его высочеству было хорошо здесь, в этом городе, с ним? Он правда хотел остаться с ним? Даже когда ослабнут канги? — Всё хорошо, честное слово. Мне нравится и Призрачный город, и бабочкой быть тоже неплохо. И мне нравишься ты, Саньлан. «Неправда. Неправда. Неправда», — повторял голос внутри, но Хуа Чэн не посмел бы — и не хотел, так не хотел! — сомневаться в словах своего бога. Не дождавшись ответа, его высочество коротко махнул крыльями. — Тогда договорились. «Мне нравишься ты, Саньлан», — повторял ночью Хуа Чэн, и музыка этих слов согревала его мёртвое сердце даже во сне.

***

Его высочество начал пропадать на рассвете и возвращаться к завтраку, взлохмаченный и перепачканный. О том, чем он занят, он помалкивал, а Хуа Чэн не стал расспрашивать. На этот раз секреты и жаркие взгляды не беспокоили его, а лишь будоражили любопытство. Что такое задумал его высочество? Он вновь не решался рассказать о своих упражнениях, или, может, хотел дождаться, пока не достигнет в них известных только ему высот? Так позволено ли Хуа Чэну подглядеть, как в прошлый раз? Он подождал несколько дней, но упражнения продолжались, а интерес становился только сильнее. Его высочество ведь не скрывал своих утренних прогулок и не прятался, он даже порывался рассказать, но каждый раз сбивался и краснел. И для упражнений он выбрал ту же бамбуковую рощу у реки. Можно ли было считать это приглашением? Хуа Чэн пообещал себе, что если нет, то он лишь убедится, что всё в порядке и больше не побеспокоит. Как будто не знал, что стоит лишь глянуть — и он пропал. Ни человек, ни небожитель — никто в целом мире не был достоин этого зрелища. И он, недостойный, бесстыдный, тоже не был, но он смотрел. Смотрел, как рассветные лучи играли на крыльях его высочества, окрашивая их в цвета персика, а между пушинками радугой переливались тонкие блики. Смотрел, капли пота блестят россыпью драгоценных камней на груди. Как он замирает в стойке. Как движется. Его высочество тренировался в одних нижних штанах, и, хоть упражнения выглядели несложными, на пушинках выступил пот, кожа разгорелась румянцем, а ко лбу прилипли влажные пряди. Движения казались знакомыми… Одна из школ Сяньлэ, точно, самые её основы. Ещё при жизни, до войны, Хуа Чэну иногда удавалось заглянуть за высокий забор и подглядеть за тренировками — там учили чему-то подобному. Такие простенькие упражнения не годились его высочеству даже на разминку, казалось: он повторит всю последовательность шутя, даже дыхание не собьётся, но нет, почему-то он сбивался, порывался направить духовную энергию не туда и начинал сначала. Сегодня в его упражнениях не было места искусству и вдохновению. Он не пытался управлять ци через крылья как раньше или подстроить движения под себя, а лишь старательно повторял несложную связку, уделяя всё внимание точности. Хуа Чэн не дышал и не двигался, но остаться незамеченным ему не удалось. Его высочество коротко кивнул и вернулся к упражнению. Значит, можно было подойти ближе, рассмотреть окончание необычной связки внимательнее, бесстыднее. Но как сосредоточиться, как оставаться спокойным, если малейшее напряжение мускулов его высочества могло сокрушить Небеса, а мощь его спины — низвергнуть демонов. Что мешало его таланту раскрыться в полной мере сейчас? Хуа Чэн не стал спрашивать или как-то мешать. Он уселся на мягкую траву, отдавая должное и красоте, и упорству, и технике. Его высочество скоро закончил. Он убрал в ножны меч, глотнул воды и сел рядом. Хуа Чэн помог ему укрыться, и тот устало улыбнулся: — Спасибо. Не думал, что будет так сложно перестроиться. Меня учили совсем по-другому, приходится начинать с самых основ, — и на немой вопрос Хуа Чэна отвёл взгляд: — Ты не узнал? Это же упражнения для равновесия ян. Мне их запрещали делать наставники, говорили, что моему пути совершенствования они будут только мешать, но я всегда смотрел, как тренируется Фэн Синь. Не думал, что мне пригодится… Его высочество снова запнулся, а Хуа Чэн не сразу понял. Равновесие ян, которому учили старших сыновей знатных родов. Он… — Гэгэ, не обязательно… Нет, должно быть, Хуа Чэн не так понял! Но его высочество, не поднимая взгляда от земли, замотал головой и упрямо добавил: — Не обязательно, верно. Но, Саньлан, я же правильно понял? Значит, мне пора выучить эти упражнения, я ведь тоже хочу. «Гэгэ ни к чему волноваться о мыслях и желаниях этого ничтожного», — вот что сказал бы Хуа Чэн раньше, но «хочу» делало всё слаще и сложнее одновременно. Любое желание, каждая прихоть его высочества должны быть исполнены. Больше не существовало невозможного и запретного — сами эти слова потеряли всякий смысл, и Хуа Чэн перестал понимать, что ему дозволено и как следует поступать. Он хотел сжимать его высочество в объятиях, сделать что-то — что угодно, как угодно, лишь бы порадовать, но он не смел. Позволено ли ему будет прикоснуться и доставить удовольствие? Можно ли будет целовать ноги, поклоняться, превозносить красоту, силу, совершенство? Ради него его высочество собрался нарушить свой обет и переучивался управлять духовной энергией в своём теле с самых основ. — Гэгэ, но сейчас я не смогу защитить тебя, — бессмысленно выдавил Хуа Чэн, зачем-то сопротивляясь. Его высочество обнял его сам. — Саньлан, но меня не нужно защищать. Если я сейчас лишусь духовных сил, ничего страшного, правда, — улыбнулся он, а потом прижал усики к голове и тихо спросил: — Не надо было так говорить? Или я слишком, хм… У его высочества покраснело не только лицо — горела шея, и даже между пушинками на груди… Нельзя принять такой дар, но и отказаться невозможно. Хуа Чэн притянул его высочество к себе, не переставая шептать, что не слишком, нет — и тот подался навстречу. Они вновь прижались друг к другу, и его высочество снова постанывал в объятиях, тянулся, просил и брал всё больше, и как удержаться и не опуститься вместе на траву, ещё влажную от росы… Хуа Чэн отстранился, тяжело дыша. — Гэгэ, я… пойду, надо приготовить ванну. Он сбежал, но как же хотелось вернуться и прижаться к влажной коже! Губы, руки — всё тело Хуа Чэна служило бы удовольствию его высочества. Пройти за ним следом в купальню и помыть целиком, ласкать, обладать, отдаваться… Но нельзя, нельзя, пока сам не позовёт за собой — нельзя. Хуа Чэн и без того позволял себе многое. Вспоминал обнажённые плечи и белый пух на руках, представлял себе, как дрожал бы его высочество от ласк, как цеплялся бы за волосы… Довольно. Что ещё за мысли? Какие бы упражнения его высочество ни делал, что бы ни планировал, фантазировать о нём — это уж слишком! Видеть его каждый день — уже незаслуженная радость. Хуа Чэн счастлив был тому, что имеет, и всё равно мечтал о большем. На следующий день Хуа Чэн вновь пришёл на поляну. Он больше не таился, и его высочество покраснел под его взглядом, но сказал: «Останься». Жадное внимание Хуа Чэна, может, иногда отвлекало его, но он улыбался всё равно. Новый путь совершенствования давался нелегко. Его высочество немного расстраивался, когда снова путался и по привычке подавлял подъём ян — или наоборот, отпускал слишком много энергии. Хуа Чэн старался помочь. Прежде он смотрел в сторону классических техник Сяньлэ и этого пути самосовершенствования, но за несколько дней выучил все формы. Может, он пока не мог подсказать что-то серьёзное, но исправить самые очевидные ошибки под силу было даже ему. Но чаще его высочество справлялся сам, а Хуа Чэн просто любовался им и бесстыдно радовался возможности дотронуться. Его переполняла гордость. По его вине его высочество стал таким, но это тело — бесконечная тайна, воплощённые сила и скорость. И этот вид! Хуа Чэн был бы благословлён, увидь он приподнявшийся на палец рукав или чуть распахнувшийся халат. Но он каждый день получал больше, чем смел мечтать. Без помех он любовался торсом его высочества и ногами, не прикрытыми слоями ткани. На плечи падали влажные пряди, выбившиеся из причёски. Обнажённая грудь блестела от влаги. Хуа Чэн хотел бы целовать эту кожу. Восславлял бы божество в картинах — лишь бы хватило мастерства прописать эту мягкость пушка. Сумеет ли он однажды смешать краски так, что передаст оттенок раскрасневшейся груди. У его высочества от пупка вниз тянулась дорожка мягкого пуха. Хуа Чэн не смел задержаться на ней взглядом, иначе непременно бы отвлёкся бы на фантази о том, как хорошо было бы провести по ней языком и спуститься ниже, расслабить пояс… Он запнулся и быстро вернул взгляд на плечи. О, прежде он не замечал небольших уплотнений над ключицами. — Когда я начну линять, отсюда потянутся нити для кокона, — объяснил его высочество в ответ на взгляд. — Не больно? — Нет, только немного чешется. Так, давай я попробую ещё раз всё сначала, а потом поедим, хорошо? Хуа Чэн кивнул и приготовился следить за упражнением и подмечать малейшие ошибки. Его высочество особенно ценил такую помощь — конечно, Хуа Чэн не мог подвести. Это значило не отвлекаться, не мечтать, не представлять себе, как потянется полужидкая вязкая нить из этих бугорков. Может, когда-нибудь он отважится попросить у его высочества шёлка на драгоценные нижние одежды — тайное объятие от божества. Но пока и об этом думать было не след. С последним движением его высочество улыбнулся ему, спросил: — Пойдём? — И сам потянулся к нему за поцелуем. Каждая их тренировка заканчивалась именно так. Хуа Чэн прекратил бы, выкажи его высочество хоть тень недовольства, но разочарование и ожидание проступали на лице у него только если Хуа Чэн смел задерживаться или сомневаться в дозволенном. На первый взгляд ничего не изменилось, но теперь не было нужды скрывать свои чувства. Его высочество сам льнул к нему, дышал жаром и по-новому пульсирующей силой. Хуа Чэн не мог не предвкушать, как далеко зайдёт когда-нибудь его высочество. После упражнений и поцелуев они проводили вместе целые дни — лучшие дни в жизни Хуа Чэна. Они занимались обыденными делами: просто обедали, гуляли по Призрачному городу, навещали игорный дом, смеялись, болтали, и каждый вечер Хуа Чэн пил силу с губ и пальцев его высочества, а тот щекотно ощупывал его усиками. Никакие слова и заверения, никакое: «Гэгэ, я уже в порядке», — и никакие фокусы не могли обмануть или успокоить его высочество. Как и все бабочки, он чувствовал, сколько сил у Хуа Чэна на самом деле: пока ещё слишком мало. Но понемногу слова и обещания переставали быть бравадой — и его высочество успокаивался. Он начал соглашаться на короткие поединки в оружейной, хоть оба двигались медленнее, чем могли бы. Перестал спорить, если Хуа Чэн предлагал воспользоваться Сжатием тысячи ли. Он снова начал смотреть на бабочек без тревоги. Но только когда Хуа Чэн вернул свою прежнюю мощь — нескоро, много позже, чем он ожидал, — напряжение, которое незримо ощущалось после битвы, отпустило. Его высочество наконец расслабленно выдохнул. — Я так рад, Саньлан! Хуа Чэн прижал его к себе. Они впервые по-настоящему обменивались силами — конечно, жадно и нетерпеливо. Его высочество забрался к нему на колени, брал слишком много, слишком много отдавал, кусался, двигался — и губы ныли, голова шла кругом, но разве могли они перестать? Нет, Хуа Чэн не мог, просто не мог, ведь из дыхалец текла чистая ци, сладкий нектар. Сила впустую рассеивалась в воздухе — они купались в ней, пили её, передавали друг другу. Хуа Чэн ещё помнил: нужно держаться, чего бы это ни стоило — вытерпеть близость, прикосновения, не выпустить наружу свою похотливую суть. Но его высочество тихо постанывал, начинал тереться о него. И когда Хуа Чэн отстранился, то… Ох, крылья его высочества мелко подёргивались, будто отчаянно хотели раскрыться, а лезвия кромсали покрывало в лоскуты. Его высочество сердито глянул на Хуа Чэна давно забытым взглядом принца, которому посмели в чём-то отказать. Он гневался из-за того, что у него такой непонятливый слуга. «Ещё»? Хуа Чэн так ждал первого шага, знака, разрешения, приказа, но сейчас впервые почувствовал всем существом: его высочество жаждал того же, что и Хуа Чэн. — Саньлан? Я… Он не смел медлить или спорить с желаниями своего бога. Только он — он просто не знал, как. — Гэгэ, что мне делать? Его высочество выдохнул, краснея: — Что угодно, всё, я не знаю, зачем ты спрашиваешь? Просто делай, — и снова потянулся за поцелуем. «Всё»? И даже то, что Хуа Чэн представлял себе, всё, о чём думал? Чего стыдился и о чём не мог перестать мечтать. Посмеет ли он? Как правильно служить сейчас, поклоняться? Ему правда можно? Он подчинялся приказам его высочества, но как же он был слаб! Стоило только услышать: «Ещё» — и он сорвался. Он умирал от нежности, касаясь этих губ, шеи, плеч. Целовал и пил силу, которой делился с ним гэгэ. С губ срывалось: — Пожалуйста, гэгэ… Прости, я не знаю, тебе хорошо? Что он должен был делать? Достаточно ли таких прикосновений — или, наоборот, слишком много? Не слишком ли откровенно, не слишком… Он извинялся за своё нетерпение, за то, что до сих пор не понимает, как правильно. Нет, он ещё помнил: его богу не нравились извинения, но как быть, если руки казались грубыми и неловкими, прикосновения — сильными, бестолковыми. Уже то, что он дотрагивался — святотатством и дерзостью. Он всё равно не мог прекратить. Его высочество вдруг отстранился сам, окинул Хуа Чэна взглядом, покраснел до кончиков волос и прошептал: — Не извиняйся. Просто делай, Саньлан, — и потянулся к своей одежде. Выдержки и решительности хватило ему на то, чтобы развязать на себе халат, но затем он сбился и неловко затеребил завязки одежд Хуа Чэна. — Мне правда хорошо, — едва слышно договорил он. — Давай помогу, — выдохнул Хуа Чэн и прильнул ему к шее. Как давно он хотел провести языком по нежной коже, добраться до ключиц, обвести по краю дыхальца. — Вот так. Между этими поцелуями они в четыре руки распустили пояса и помогли друг другу раздеться дальше. Оба остались в белых и тонких нижних халатах, и в них его высочество казался слишком настоящим и невозможным одновременно. Не верилось, что это правда. И хотелось — нет, необходимо было — сгрести его и вечно купаться в запахе, наполняться им, облизывать, целовать, отдаваться. Пока они оба не потеряют голову, но — Хуа Чэн привычно оборвал себя: нельзя думать так непочтительно… Да почему же нельзя? Теперь можно. Хуа Чэн осторожно подхватил его высочество за талию. Тот с опаской выдохнул и подался навстречу. Ему нравилось, да? Хуа Чэн улыбнулся украдкой, положил ладонь на спину и оттуда спустился на талию, и его высочество сильнее прогнулся в объятиях. И он смотрел. Теперь, когда распахнутые нижние одежды почти ничего не скрывали, он не отводил взгляда от Хуа Чэна, и в глазах у него было не отвращение, о нет! Его взгляд, насыщенный, словно прикосновение, скромно и бесстыдно изучал тело, а усики с любопытством шевелились. Как тут не подсмотреть самому? Как не задержать взгляд на сильных бёдрах и крепкой талии? По низу живота его высочества рос пушок вперемешку с более длинными чёрными волосами. Идеальный член уже поднялся в нарушение всех обетов. Хуа Чэн невольно облизнулся. Он хотел его себе, как угодно, принял бы всё. Мало видеть — ему нужно было почувствовать ещё острее, во рту, на языке, внутри, хотя бы дотронуться. Нельзя так думать! Но его высочество голодно и жадно смотрел на него. Он замешкался не от страха, не от сомнений — нет, он готовился к атаке. И его добычей, его жертвой был Хуа Чэн — это значило, что пощады не будет. Его величество склонил голову, словно вымеряя расстояние, выпалил: — Можно, Саньлан? — и, не дожидаясь ответа, потянулся к члену. Хуа Чэн не смог. Он хотел бы справиться, но что такое прикосновение собственной ладони или чар в сравнении с рукой и взглядом его высочества? Стоило тому только дотронуться до вершины нежными подушечками пальцев, как Хуа Чэн кончил с жалким поскуливанием. Какой стыд! Он же готовился, тренировал волю, должен был в первую очередь доставить удовольствие, а вместо этого опозорился. Конечно, гэгэ будет разочарован — неужели ради такого бесполезного любовника он отрекался от своего пути совершенствования? Ещё не поздно передумать… Хуа Чэн медленно открыл глаза. Его семя попало на них обоих. Пушок на предплечье пятнали белёсые капли. — Прости, я… — Его высочество смотрел на него широко раскрытыми глазами, приоткрыв рот. Он медленно подтянул ладонь к себе, зажмурился и слизал семя. — Не нужно, гэгэ! — Хуа Чэн попробовал удержать, но его высочество увернулся и успел провести по влажному животу. — Мне нравится, правда! Я хочу ещё, — выкрикнул он и спрятал лицо в руках, когда осознал собственные слова. У Хуа Чэна снова вставало. От этих слов? От вида? Его семя осталось на губах его высочества, попало на щёку и даже на крыло… Нет, нельзя задумываться, а то он снова опозорится. Пока его высочество не предпринял чего-нибудь ещё, Хуа Чэн опрокинул его на подушки. — Саньлан! От поцелуя на губах остался собственный вкус. Его высочеству правда понравилось? Хуа Чэн хотел служить ему, боготворить, поклоняться — и терпеть больше не мог. Он опустился на колени перед своим богом-бабочкой. — Гэгэ, пожалуйста, — прошептал он и поцеловал щиколотку. Касаться губами его нефритовых бёдер, сесть между ними — чистейшее наслаждение. О большем он бы и не просил, но его бог хотел ласки — и, конечно, Хуа Чэн не мог не целовать и не тереться щекой о мягкую кожу. Услышав тихий стон, он вскинул взгляд. Ах. Его высочество спрятал лицо в ладонях, но всё равно подглядывал, немного раздвинув пальцы. Под этим восхищённым взглядом хотелось спрятаться от смущения самому — или всё-таки выставить себя напоказ. Его высочество видел слишком длинные тощие руки и ноги Хуа Чэна, углы и рёбра и не просил принять иного облика. Этот взгляд, это внимание к тому, как губы касаются паха, — прожигал насквозь… Как тут не обратиться в прах? Как выдержать? Хотелось спрятаться, но нельзя, нельзя! Хуа Чэн склонился над его высочеством и сразу забрал до горла — так правильнее, так проще, и никуда не сбежать от смущения, насажен… — Саньлан! Нечестн-н-н! — Тут Хуа Чэн сглотнул, и его высочество запнулся на полуслове, выгнулся и подался навстречу. Хуа Чэн провёл бы вечность с членом его высочества во рту, пусть бы пользовался им, лишь бы так же хватался за подушки и шептал обрывки сутр, сбиваясь на «ещё». Хуа Чэн бы с радостью задохнулся, если бы это было угодно его высочеству. — Саньлан! Я тоже… Не могу-у! Хуа Чэн тут же выпустил его. — Что такое, гэгэ? Хуа Чэн успел поймать тяжёлый взгляд. Его высочество с пальцами во рту, взлохмаченный, подрагивающий от напряжения. Усики мелко вибрировали. Хуа Чэн не успел осознать, подготовиться. Бросок — и они оказались на полу, на боку лицом к паху друг друга. И прежде чем Хуа Чэн пришёл в себя, как его высочество повернулся к нему, быстро прошептал: — Я не знаю, как правильно, так что просто буду повторять за тобой, хорошо? — он скользнул усиками по головке и тут же взял до горла, как только что делал сам Хуа Чэн. Тот сдавленно выдохнул и крепко сжал кулаки. Чудом удалось не сорваться. Напротив лица покачивался влажный член его высочества, и Хуа Чэн потянулся к нему. Ствол снова лёг на язык — только так удалось немного отвлечься, и ласки стало выдерживать чуть проще. Хуа Чэн уткнулся носом в мошонку, закрыл глаза и, вдыхая запах, провёл ладонями по бёдрам его высочества. Член так славно скользил по влажным губами; слюны собралось столько, что она стекала на пух у основания и хлюпала на каждом движении. Ладони задели какие-то бугорки на бёдрах — наверное, такие же уплотнения, как и на шее. Каково было бы целовать их во время линьки, покрываясь шёлком слой за слоем? Нет, нельзя отвлекаться, он занят. Его высочество и так стонал горлом, передавая вибрацию, толкался в его рот быстро и жадно. Хуа Чэн поймал ритм, плотнее сжал губы и застонал сам. Этого хватило. Его высочество задвигал бёдрами резче, толкнулся в рот Хуа Чэну в последний раз и кончил. Полный вкуса, духовной силы и торжества Хуа Чэн сорвался сам, застыл и, уткнувшись между бёдрами, пытался отдышаться. Семя его высочества во рту — честь и благословение. Кончить ему на лицо, не выдержав ласк… Хуа Чэн молил бы о прощении, если бы не знал: это не понравится. Он не посмел представлять такие сцены с собой, недостойным. Одна лишь улыбка — больше, чем он мог просить. Воспользуйся его высочество его телом для удовольствия, Хуа Чэн был бы счастлив. Но что, если теперь ему можно мечтать о том, чтобы познать эту милость ещё раз? Его высочество горящей щекой согревал бедро Хуа Чэна и лениво слизывал попавшее на кожу семя. Хуа Чэн дышал его запахом и жаром, а во рту раскрывался множеством оттенков новый вкус. С семенем гэгэ влил в него столько ци! Как тут ни думать, что если бы они легли вместе сразу, он бы восстановился гораздо быстрее!.. Хуа Чэн медленно водил ладонями по коже, успокаивая, стараясь больше не тревожить шёлковые бугорки. Выпустил изо рта обмякший член, но так и продолжил касаться его губами. На лицо налипла пыльца. Крыло прятало его от мира. — Саньлан, — прошептал его высочество, щекоча слишком чувствительную кожу дыханием. — Прости, я немного… — Всё хорошо. — И лицо заляпал… — Гэгэ, я… прости! — Опять ты извиняешься, — засмеялся его высочество и очень тихо добавил: — Мне понравилось, всё хорошо. Лучше, чем я себе представлял. Мы потом попробуем ещё раз?