Любимая бабочка Хуа Чэна

Се Лянь, конечно, поинтересовался, что это за деревушка и чем здесь живут, но знал по опыту, что и имена, и лица вылетят из головы, едва последние дома скроются за поворотом. Местные легенды спутаются с бесконечным множеством других, которые он слышал раньше и услышит ещё — от тех, кто живёт за перевалом. Пусть так! Но в таких местах странникам всегда были рады. Ему предложили еду и ночлег, и пусть продать ничего не удалось, он всё равно рад был отдохнуть немного, поболтать, поделиться новостями и послушать о том, что творится в округе. Вечером, развлекая гостя у очага, заговорили и о том, что в горах иногда происходит странное: там светилось нечто живое и подвижное, не похожее ни на призрачные огоньки, ни на что-то ещё, простое и понятное. — Может, у нас поселился дух-отшельник? — Да какое там! Это же просто светлячки! — Да какие ж это светлячки в горах, болван! Вот, в прошлую луну пропали сразу трое, а тогда как раз огоньки и зажглись. И что, скажешь, они просто потерялись? — Да мало ли кто пропадает!.. Се Лянь слушал спор и не вмешивался. В горах и правда погибнуть нетрудно. Наверняка просто совпало, но он наутро решил всё же проверить. Приютивший его дед хмуро посмотрел на небо и проворчал: — Что, тебе тоже сказали, что огоньки их сгубили? Брехня. У этих троих дурь всегда шла впереди них. Полезли посмотреть, что там светится, да и сгинули. Ты вроде поумнее будешь, но всё равно молодой ещё, а я-то тут поживаю уже восьмой десяток. Там тропа такая, что не всякий козёл пролезет. Не трогай ты эти огоньки и не лезь к ним. Как они здесь появились, во всей округе ни одного голодного духа не осталось. Вот и пусть светят. Се Лянь кивнул и продолжил собираться. — Я только посмотрю. — Так послушай ещё. На севере намедни такой дождь прошёл, а сейчас видишь, какой воздух тяжёлый, да и кости болят. Значит, скоро польёт и у нас, точно говорю. Но Се Ляню что воздух, что небо казались обычными, птицы летали вроде бы высоко, а этот недавний дождь он отлично переждал в запрятанном в лесу полусгнившем домике. И погода стояла такая славная — ему не терпелось отправиться в путь. Поросшие лесом горы ему всегда нравились больше безжизненных и острых скал, но ему давно не доводилось прогуляться по таким живописным местам, зная, что в конце пути его ждут еда и кров. — Я быстро! — пообещал он и отправился в путь налегке, с одной только сумкой за плечами и длинным ножом на поясе, который, ворча, сунул ему старик. Корзину он оставил в сарае — он планировал вернуться ближе к вечеру и ещё помочь по хозяйству. Дед наверняка преувеличивал, а даже если нет, гроза Се Ляня не пугала, а вот за призраками присмотреть стоило: в непогоду могли бесноваться даже самые мирные существа. Но пока солнце сияло ярко-ярко на чистом небе, и настроение у Се Ляня было отличное. Да, тропинка к огонькам оказалась с характером: она то вела резко вверх, то вдруг заворачивала и становилась такой узкой, что едва умещалась стопа. Ничего, зато виды того стоили. Се Лянь забрался на площадку, откуда стало видно долину, деревеньку и поля размером с ладонь. Там же он нарвал ягод (с прошлого раза запомнил, эти — съедобные) и немного отдохнул, а потом, по-прежнему без спешки, добрался до приметного поворота и развилки у кривой сосны, от которой и следовало искать источник света. Широкая тропинка вела дальше через горы, Се Ляню же предстояло забраться наверх. Подъёмы здесь казались круче, обрывы — опаснее, а прежде надёжная земля начала сыпаться из-под ног. Наверное, на этой тропке и сгинули те крестьяне. Се Лянь присмотрелся, примерился: да, Жое могла тут подстраховать. Они вместе начали пробираться по опасной тропе, но тут с чистого неба закапало, и не успел он добраться даже до первой полки, как начался целый ливень. Тучи затянули небо так стремительно, что какое там вернуться! Он едва успел перебраться со скользких камней на ровную часть тропы и шмыгнуть в укрытие. Дождь, о котором предупреждал дед, накинулся на горы с полной силой. Се Ляню только и оставалось, что сжаться под узеньким каменным козырьком и ждать, пока всё утихнет. Всё-таки зря он не послушал! Кажется, он начинал замерзать — не удивительно, он же вымок насквозь. Дождь и не думал заканчиваться, но вдруг загалдели птицы, и разом всё переменилось: от глухого удара гора содрогнулась, что-то загрохотало и затряслось. Се Лянь не стал дожидаться и кинулся по тропе вниз. Он то и дело поскальзывался на глине и сыпучке, но продолжал бежать, присматриваясь. Он перескакивал обрывы, над которыми ещё недавно пробирался, держась за Жое, но, не задумываясь об этом, нёсся дальше. И ни малейшего безопасного укрытия! Залезть бы наверх, но как? Мокрые и скользкие камни вокруг, скользкая глина — Жое по-прежнему едва удерживала его от падения в пропасть. Грохот приближался. Сель! Се Лянь побежал ещё быстрее — конечно, без толку, но он очень, очень-очень не хотел попасть под грязевой поток. Только его ловкость и сила — ничто против селя, который равно сметал деревья, камни, смёл бы и Се Ляня. Что ему жалкий человек? Такая стихия пожрёт и бога. Он спиной чувствовал смерть, но ленте было не за что зацепиться: не скалы, а гладкая и скользкая глина и хлипкие деревья, едва держащиеся за грунт. Терять было нечего, и на повороте Се Лянь спрыгнул с тропы и вслепую кинул Жое. Жое зацепилась за что-то, рывок — но не успел он перевести дух, как его протащило по склону вниз, вниз, вниз — он цеплялся за что-то, хватался и соскальзывал по глине. Тут его дёрнуло за руку и потащило вверх. Жое удалось обернуться вокруг здорового камня, и Се Ляню осталось только оттолкнуться от склона и нырнуть в нишу под каменным козырьком. Очень вовремя! Скала задрожала от потока камней и грязи. Выдержит ли его убежище? Может быть. Но всё вокруг тряслось, трещало, и камень понемногу начинал крениться. Се Лянь аккуратно переступил на уступе — деваться было некуда, и если всё посыпется, он не удержится, но… о, да ему повезло! Глина за его спиной подавалась, отваливалась, открывая широкую и высокую трещину в скале. Едва не свалившись с уступа, он втиснулся туда и полез вглубь, раздирая одежду, цепляясь, протискиваясь дальше. И не зря! Гора задрожала от удара огромного камня, козырёк накренился ещё — брызги глины долетели до Се Ляня. Так ведь может съехать весь склон, и вместе с ним! Он уже видел такое: вот была гора, а вот её кусок оказался внизу грудой камней и земли. Се Лянь полез дальше, скорее! Нога соскользнула, об острый камень он разодрал подошву ещё годного сапога. Неважно. Нельзя останавливаться. И Се Лянь пробирался дальше, застревая, вырываясь, цепляясь волосами, одеждой, всем. И давно бы пора было остановиться и перевести дыхание, но трещина всё не заканчивалась, и поэтому он лез и лез вперёд, вглубь и вверх — только куда? Нет, лучше было бы остановиться. Откопаться из-под глины проще, чем вылезать из скалы, если вдруг трещина сомкнётся и сдавит… Но с ещё одним ударом от входа перестало тянуть сквозняком, и будто тише стал грохот. Вход завалило? Се Лянь полез дальше — глупо, глупо, глупо, не надо так делать, неужели не может просто расчистить вход потом, когда всё закончится? Он всё равно похорон… заперт под землёй. Се Лянь лез дальше, теперь выпуская вперёд Жое. За сотни лет они научились отлично понимать друг друга. Кромешная тьма? И ладно! Лента просто прощупывала, что там впереди. Если бы лаз стал слишком тесным или опасным, она бы сжала ему руку два раза. Они с Жое выучились этому трюку ещё в первые годы, и ни разу Се Лянь не пожалел о потраченных тогда долгих месяцах тренировок. Успокаивал он себя тем, что трещина будто бы становилась немного шире. Она даже казалась безопасной и удобной. Жое тоже вела себя спокойно. Всё равно вход остался далеко позади, и теперь уже спереди тянуло свежим воздухом и теплом. И, может, демоническим присутствием. В другие дни Се Лянь предпочёл бы не связываться, но сейчас был бы рад и такой компании. С демонами можно или договориться, или сразиться — это лучше, чем тупик или каменные тиски на столетия. Трещина и правда расширялась. Скоро он смог вдохнуть полной грудью и без сил сполз в текущий по дну трещины ручей. Не застрял. И обошлось без маленьких землетрясений. Хорошо. Он ведь правда боялся, что что-то пойдёт не так. Теперь оставалось просто отдохнуть немного и разузнать, что там впереди. Он пошарил в чудом уцелевшей сумке, нащупал своё сокровище — медный фонарик. Увы, его безнадёжно сплющило и перекосило. Се Лянь попытался выправить его вслепую, вздохнул и убрал обратно, пока не доломал окончательно, и вытер руки об остатки одежды. Ничего. Значит, и дальше пойдёт в темноте. Смотреть тут всё равно не на что, а даже если трещина и даст боковой ход, Жое подскажет. Как-нибудь выберется. Странно только, что здесь не было слышно летучих мышей. Плохой знак? И ладно! Он просто лез дальше к теплу и свежему воздуху: немного вверх, почти по прямой. Выход близко? Наверное. Вот и впереди что-то стало видно. Может, свет шёл из трещины в потолке, но что, если ему повезло выйти к тем огонькам? К свету добавились и звуки: журчание воды, лёгкий шорох, движение. Огоньки были совсем рядом. Свет становился всё ярче, ещё десяток шагов, и Се Лянь оказался на месте, оставалось только подтянуться. Он перевёл дыхание и аккуратно заглянул туда, куда привёл его лаз — в неожиданно просторную пещеру, полную света бесчисленного множества бабочек. Светились они сами, светился пол от их пыльцы, а весь потолок, каждый вырост и каждый корень дерева, пробившийся с поверхности, усыпали бледно светящиеся коконы. Се Лянь никогда прежде не слышал о демонических бабочках, но как ещё назвать этих существ, зарождающихся из чистой ци? Расскажи ему кто, он не поверил бы, не смог бы вообразить такую красоту. Влезать внутрь было, наверное, опрометчиво, но как тут удержаться? Бабочки взволнованно закружили вокруг него, но Се Лянь не чувствовал угрозы — следовало бы, но они были такие красивые! Изящные, хрупкие. Быть может, смертоносные. И тогда тем более красивые! Их хотелось рассмотреть получше. Се Лянь выбрался из трещины целиком, напоследок ободрав живот и спину — хорошо не застрял. Руки проскользнули по густому и склизкому. Ну конечно! Весь пол был залит непонятной жижей. Се Лянь попытался подняться аккуратнее, снова ободрал колени, весь перемазался и встал только с третьей попытки, вымокший насквозь, — мало ему было дождя и глины! Хорошо хоть пахла эта штука… никак. Даже приятно. Да, здесь надо было смотреть под ноги: этот липкий слой покрывал весь пол. Он огляделся по сторонам. Из главного зала выходила ещё одна комната, которая, похоже, никуда не вела. Ни выхода, ни подходящего лаза наружу — лишь трещина, из которой он вылез, и ещё узкая щель в потолке, из которой сейчас водопадом лилась дождевая вода, собираясь в чашу в углу. Пока Се Лянь решил не думать о том, как отсюда выбираться. Думать вообще не хотелось ни о чём. Бабочки садились ему на плечи и лицо — как тут было не улыбнуться? Да, нельзя верить демоническим созданиям, но его переполняла опасная уверенность, что они бы поладили, что эти бабочки не захотят его одурманить и сожрать. По крайней мере, сейчас они ему (кажется) не угрожали. Любопытные создания. Се Лянь рассмотрел бы их как следует — и их, и эти коконы. Но почему бы и нет? Он же за этим и пришёл! Он никуда не спешил, а заодно мог согреться и обсохнуть. Как-нибудь потом выберется отсюда — всё-таки эта пещера залегала совсем неглубоко. Он справится. Решившись, он отложил на уступ вымокший и выпачканный насквозь заплечный мешок, там же сложил и верхний халат. Затем он кое-как распутал пальцами волосы и заплёл кривую косу, почесал глаз и полез по стене наверх, туда, где с поверхности выходил надёжный и прочный на вид корень дерева. Се Лянь удобно повис на нём, но вот незадача: руки стали липкими, будто бы его кожа начала сама выделять эту жижу, густеющую, словно клей из рыбьих костей. Он перевёл дыхание. Ничего. Если это клей — значит, он не соскользнёт с этого корня и обойдётся без вывихов и ушибов. Се Лянь качнулся как следует, обхватил корень ногами и продолжил лезть дальше, а с пальцев капала и капала эта странная клейкая штука. Может, это бабочки виноваты? Похоже на то. Значит, они себя в обиду не дадут. Хорошо. …Хорошо для них, а не для него: а вдруг он так и прилипнет насовсем? — но от этой бесполезной мысли Се Лянь легко отмахнулся. Важнее было долезть до самого верха, а потом поспать. Просто он очень, очень устал, переволновался, разодрал до кости стопу или, может, промёрз? А здесь так тепло и уютно. Он оттолкнулся от корня, упёрся стопами в потолок и прилип совсем. Склизкая масса пропитала его испорченные сапоги, залезла через швы и дырявую подошву. И ладно. Он расслабился и провис. Кажется, клейкая жижа, на которой он висел, вытянулась в нить, которая легко удержала его вес. Зудела вся кожа, и с неё текло всё больше слизи. Даже во рту скопилась ужасно тягучая липкая слюна. Он бы с радостью поел чего-нибудь, но теперь чего уж? Оставалось только спать… Казалось, позвоночник растворяется, а затем пытается собраться вновь с приятной болью, как от хорошего массажа, а лопатки ныли и чесались от того, что над ними что-то росло, вытягивалось и менялось. Се Лянь ощущал эти странные и жутковатые, наверное, изменения, как через дурман или опьянение, почти сквозь сон. И, наверное, поэтому его совсем ничего не пугало. Тепло и хорошо. Он меняется — что тут страшного? Он висел, и его кокон медленно вращался.

***

Кто-то осмелился войти в сердце пещеры, туда, где сгустки сил Хуа Чэна обретали форму. Этот наглец не тронул барьер на входе, не использовал заклятие сжатия и не разрушал стен, но как-то смог попасть внутрь. Как? Кто посмел? Хуа Чэн не стал бросать все дела: бабочки могли и сами разобраться с проблемой. Они не беспокоились, а значит, всё шло хорошо. Но всё же ему было любопытно — он бы посмотрел на то, что осталось от этого вора. Только вора не было, а под потолком висел огромный кокон, слабо светящийся серебром. Хуа Чэн обошёл его по кругу. Нет, за помутневшей оболочкой ничего было не разглядеть — чья-то голова, чьи-то руки. Наверное, человеческое тело. Но кем было это существо раньше, что ему хватило сил на живой настоящий кокон? Может, сильным даосом или сильным призраком? Или даже к нему пожаловало божество? Нет, глупости, уж эту дрянь бабочки почувствовали бы сразу. В стороне на уступе лежала потасканная мокрая сумка, из дыры в которой просыпался всякий хлам — значит, наверное, человек? Смешно, он так бездарно растратил ауру героя или даже будущего божества. Тем хуже для него. Сок, переполненный духовной энергией, уже начал его менять. Может, лучше сразу убрать этот мусор? Даже если он сумеет вылупиться, получившееся существо милосерднее будет убить. Или всё-таки понаблюдать? Дикие бабочки Тунлу брали начало из ци, разлитой в воздухе и земле, а здесь они зарождались из его собственных сил. Пробовал ли кто-нибудь когда-нибудь сделать бабочку из человека? Хуа Чэну начинало казаться, что у него может получиться. Этому несчастному не пришлось наращивать кожу и плоть из чистой энергии: новая сущность меняла то тело, которое уже было. Аккуратной куколки из него, конечно, не вышло, но в этом странном и неправильном силуэте хотя бы в целом угадывалась форма тела и слабые зачатки светлых крыльев. Из щелей тонкой оболочки торчали края драной одежды, а снизу свисал кончик растрёпанной косы. Хуа Чэн улыбнулся и направил бабочек соткать кокон для этого нелепого существа. Всё-таки ему было любопытно. Бабочки почему-то не уничтожили гостя — значит что-то в нём было? И если он переживёт трансформацию, то Хуа Чэн бы не отказался от сильного и необычного слуги. Убедившись напоследок, что барьеры действительно в порядке, а бабочки не пострадали от нового соседа, Хуа Чэн поспешил отсюда. Во время линьки бабочки с трудом терпели даже его. Следующий всплеск энергии Хуа Чэн почувствовал через двенадцать дней. Он не стал тратить время даром и бросил кости сразу: в Игорном Доме разберутся сами. Он же хотел увидеть свою «бабочку». Заглушив колокольчики на сапогах, он вошёл в пещеру. Пустой кокон покачивался под потолком, а рядом с ним, держась за корень, висело мокрое… нечто. Хуа Чэн бы посмеялся над несчастным, запутавшемся в то ли полурастворившихся, то ли изодранных шёлковых нитях и остатках собственной одежды. Грудная клетка и руки казались слишком сухощавыми для его телосложения, а по предплечьям почти до кистей спускался белый мокрый пух. Сбившиеся в жуткий колтун волосы проще было бы обрезать, чем распутать, а по шее вдоль позвоночника в два ряда тянулись дыхательные отверстия. Наконец, крылья, мокрые и скукоженные, едва ли годились для полёта, но какими они станут, когда раскроются? Никогда Хуа Чэн не видел у своих бабочек такого странного узора — будто их попросту перепачкали в глине. Да, впору было пожалеть это нелепое существо и даже умилиться ему. Оно неловко шевельнуло выросшими надо лбом… ветвистыми усиками? — и медленно развернулось к Хуа Чэну. Здесь, под потолком, в тайной пещере висело его божество. Наполовину бабочка, наполовину человек. Здесь. В этой пещере. Его Высочество, которого он искал… …столько лет. Его Высочество наследный принц Се Лянь пришёл к нему сам, пришёл — и попал в ловушку. Телосложение его осталось почти человеческим, но… …на спине выросли крылья. Пусть пока они оставались измятыми и трогательными (Хуа Чэн не смел употреблять это слово, даже думать так не следовало — он всё равно думал), но какими пушистыми они станут, как развернутся во всей красе! Каким мягким станет пушок на руках и ногах… К счастью, изменение мало затронуло лицо, но пока Хуа Чэн боялся поднять взгляд — и в то же время отчаянно жаждал посмотреть. Он не успел. Одурманенный трансформацией, Его Высочество пока плохо координировал свои движения — так бабочки делают первые неловкие взмахи и врезаются в стены пещеры. Он попробовал развернуться, ладонь соскользнула с корня и — Хуа Чэн успел. Тело действовало быстрее рассудка, он успел. Его Высочество сбил его с ног, и они оба повалились на пол — Его Высочество сверху, неожиданно тяжёлый, невозможно настоящий. — Гэгэ, — само собой вырвалось обращение, которого он не знал в детстве, что-то из далёких снов и забытых фантазий. За эти годы Хуа Чэн так и не придумал, как правильно будет обратиться. По имени, как в самой бесстыдной фантазии? Или то «Ваше Высочество», которое в прошлый раз его так разозлило. Тогда уж тем более он едва ли будет рад услышать «Сяньлэ», да и сам Хуа Чэн не любил этот его титул. «Гэгэ» тоже звучало слишком неприлично, но отступать было поздно. Это слово сладостью легло на язык. Хуа Чэн повторил, чтобы распробовать: — Гэгэ? Его Высочество наконец посмотрел в ответ — задумчиво, пытаясь сосредоточиться… Лицо изменилось за прошедшие столетия, стало твёрже, сохранило в себе след пережитых испытаний, напряжения — но в то же время осталось прежним. Только странно и незнакомо смотрели глаза, будто залитые чернилами. Усики над бровями подёргивались. Хуа Чэн ещё не понимал этот язык, но готов был ему учиться. Его Высочество почесал затылок… склонился ниже и усиками ощупал лицо Хуа Чэна, щекотно и ласково. Его Высочество дотрагивался до него, словно пёрышками гладил этими мягкими и любопытными усиками. Он погладил ещё раз, от губ к шее, а затем приоткрыл рот, и наружу высунулся розовый закрученный хоботок. Как бабочка тянется к нектару, он коснулся шеи Хуа Чэна там, где возле кожи бился пульс ци, и начал аккуратно тянуть оттуда силу. Его Высочество пил его силу! Медленно, чтобы не вспугнуть, Хуа Чэн шире приоткрыл каналы, моля невозможное и прекрасное не переставать дотрагиваться, не исчезать. На запах силы начали слетаться остальные бабочки — быстрее, быстрее, пока пир не кончился. Они торопились, спускались по стенам, выгрызали себя из коконов, облепляли Хуа Чэна и пили. Да, тот всегда кормил их вдосталь, даже если это означало рассеивать понапрасну часть своей ци, но сегодня был особенно щедр, ведь он стал пищей для голодного Его Высочества. Хуа Чэн потерял счёт времени. Его Высочество почти лежал на нём, и если ему было на костях Хуа Чэна теплее и мягче, чем на голом камне, то большего и не надо. Бабочки беспрерывно садились на него, щекотали шею и лицо, ели, а потом улетали, их сменяли другие. Новым бабочкам было нужно много сил — Хуа Чэн давал их в избытке, так, что воздух звенел от растраченной ци. Он дал бы ещё, столько, сколько надо. Но Его Высочеству хватило самой малости. Скоро глотки стали реже, не такими жадными, и наконец он оторвался от шеи. Тогда Хуа Чэн дотронулся до него сам. Украдкой, замирая от собственной наглости погладил белый пушок на предплечье, и тут же с другой руки вскинулась белая лента. Хуа Чэн раскрыл ладонь и позволил обвить её, а потом погладил ленту большим пальцем. Она защищала Его Высочество. И она тоже хотела попить ци Хуа Чэна. Только замотав задремавшую ленту вокруг запястья Его Высочества, Хуа Чэн посмел посмотреть на того ещё раз. Крылья успели подсохнуть и расправиться, но так и не обрели настоящей жёсткости, а легли на плечи пушистым мягким плащом, отчасти прикрывавшим наготу. Под ними виднелись липшие к телу изодранные лоскутки в бурых пятнах — всё, что осталось от одежды. Пуха на теле не было — тут Хуа Чэн отвёл взгляд, он не должен был видеть даже этого. Голова шла кругом. Наконец-то Его Высочество был рядом. Хотелось о стольком спросить, узнать, как он, защитить, слушать голос — или молиться ему, молча служить, не отпускать и, если позволит, всегда поить энергией. Быть полезным хоть в этом, раз не смог найти вовремя. Но что значит — «полезным»? Он не спас от беды, не помог, только сам создал проблему. Хуа Чэн сделал бы что угодно, лишь бы вернуть всё как было, но как бабочка не может сама по себе стать голодным сгустком энергии, так и божественное тело не вернуть так просто к прежнему состоянию. Успеть бы исправить самое важное! Хуа Чэн поймал взгляд Его Высочества. Тот смотрел на мир чуть более осмысленно — попробовать стоило. — Гэгэ, послушай, это важно. Пока есть время, попробуй понять, мешает ли тебе что-то? Ничего не болит? С пьяной сосредоточенностью на лице Его Высочество осмотрел свои руки, повёл усиками, скрутил и высунул хоботок, а затем помотал головой и неловко улыбнулся — Его Высочество улыбнулся ему! Ему не больно и не плохо! Губы шевельнулись, но вместо слов получились только невнятные звуки. Его Высочество нахмурился, кончик языка — не языка, нет, хоботка: длинного, тонкого, — скрутился и раскрутился пару раз, а потом вдруг коснулся губ Хуа Чэна будто в поцелуе. Всей закалённой веками воли Хуа Чэна едва хватило на то, чтобы не рассеяться фейерверком бабочек. Это прикосновение он запомнит и будет дорожить им, как самой сладкой драгоценностью. — Тогда попробуй вернуть язык. Я помогу. С бабочками работало: в первый час, пока их покровы не отвердевали окончательно, они могли немного измениться. Кому-то Хуа Чэн помогал вырастить крылья-лезвия для боя, другие становились быстрее ветра, а третьи — прозрачными и лёгкими шпионами. Иные же, ни к чему особо не годные, успокаивали его гнев и тоску. Сработает ли этот приём сейчас? Его Высочество сосредоточенно выдохнул, направил ци как следует, и Хуа Чэн снова дотронулся до его предплечья — выше он не смел. Рука напряглась под прикосновением, и тогда Хуа Чэн зашептал: «Гэгэ, не бойся, тебе не будет больно, поверь мне, я не сделаю тебе больно, никогда», — и от шёпота Его Высочество расслабился и позволил волне пройти по телу. Что-то в нём изменилось, он кивнул и снова облизнулся — уже обычным, может, только чуть длинноватым языком. — А глаза сможешь? Его Высочество поднял на Хуа Чэна взгляд, этот взгляд чёрных-чёрных глаз: ни белка, ни радужки, — помотал головой и снова попробовал воздух языком. Хуа Чэн снова заговорил, быстро и не задумываясь, что угодно, лишь бы избавиться от наваждения и успокоить, лишь бы только исчезла складка между бровей: — И ладно, нет, значит, нет. Главное, что тебе ничего не мешает. Ты ведь хорошо видишь? Тогда всё в порядке, у тебя чудесные глаза, гэгэ в любом случае очень красивый, настоящая бабочка. Какие красивые у тебя крылья! И какие сильные, уверен, они будут самым лучшим оружием. Всё хорошо, ты в безопасности… Его Высочество в ответ улыбнулся во весь рот и залился краской. И вдруг зевнул, довольно клацнул зубами, без сомнений улёгся Хуа Чэну на грудь и в одно мгновение задремал. Трансформации выматывали даже бабочек… Но сложно было не принимать улыбку на свой счёт, не думать, что гэгэ успокоили его бездумные похвалы — похвалы чудовища, виноватого во всём. Он скоро поймёт, и всё изменится, но пока что Его Высочество сладко спал у него на руках. Хуа Чэн обнял его, приказал бабочкам накрыть их лёгкой вуалью и закрыл глаза сам. Он купался в запахе, близости; наслаждался тем, как тяжело и ощутимо лежит на нём Его Высочество, а тёплые и тяжёлые крылья укрывают их обоих. Но в то же время пришло осознание: он мог навредить ещё больше. Он подумывал о том, чтобы уничтожить кокон, но что-то в нём узнало Его Высочество даже в таком виде. Бабочки поняли раньше него самого. Но к чему утешать себя, он ведь уже навредил! Кто будет рад такому подарку? Эти усики, странные глаза и, может, странные повадки — в таком виде лучше не показываться среди людей. От них придётся скрывать даже крылья, эти совершенные и прекрасные крылья, которые понемногу раскрывались во всей красе, пушистые, как у ночных мотыльков, в светлых пыльных разводах и с отпечатком шляпы на спине, который становился всё ровнее и чётче, а с одного края угадывался след от прорехи. Его Высочество неизменно прекрасен в любом облике, а сам Хуа Чэн мог бы выйти к нему в облике юноши, созданном специально для того, чтобы радовать взгляд… Но откуда ему было знать? Да и какая разница, как он выглядит? Ни к чему пытаться понравиться и приуменьшить свою вину. Да, скоро всё изменится, но пока Хуа Чэн мог вдыхать запах его волос — совсем как в детстве… Но эти тихие мгновения запретной радости длились недолго. Скоро Его Высочество зашевелился у Хуа Чэна на груди. Сонный — вот прекраснейшая из картин! — он приподнялся и, проморгавшись, вдруг отпрыгнул с невероятной лёгкостью. Его подвёл изменившийся баланс. Он пошатнулся, взмахнул руками, распахнул крылья — и на землю рухнул срезанный, словно острым мечом, кусок скалы. Край крыла блеснул медью, которая до того была скрыта мягкой опушкой, будто ножнами. Его Высочество посмотрел на обломок, взмахнул крыльями ещё раз и попытался их ощупать, удивлённо шевеля усиками. Наконец, он посмотрел на Хуа Чэна. …можно ли восхищаться им ещё сильнее? Взгляд Его Высочества с лица спустился ниже: на грудь, на пояс, к восторженно дрожавшему Эмину и снова наверх. В его лице не было ни отвращения, ни гнева, которых ждал Хуа Чэн. Но и узнавания не было, оно и к лучшему. — Гэгэ, прости… — Простите, я… Оба начали одновременно и сбились. Его Высочество покачал головой и заговорил снова: — Меня зовут, — он запнулся и закончил: — Хуа Се. Приношу свои глубочайшие извинения… Если Его Высочество решил представился этим именем, пусть будет так. С улыбкой и лёгкостью, которую он заставил себя разыгрывать, Хуа Чэн представился:  — Меня зовут Саньлан. И не надо извинений. Это я виноват, что ты оказался в такой ситуации. Сразу пресекая все извинения, он вытащил кости и подошёл к начертанному на полу заклятию сжатия. — Мне передать… кому-нибудь весточку, что гэгэ в добром здравии? — спросил Хуа Чэн, сам не зная, порадует ли его ответ — презирая себя, жалкое создание, за эти сомнения. — Нет. Ничего никому не надо передавать, — легко и грустно улыбнулся Его Высочество. — Или… Нет, если не сложно, то передайте старику Гао, что я в порядке. Он живёт в деревне к востоку отсюда. Я ведь не послушал его и пропал. Он ещё давал мне нож, только где он?.. — Тогда, если гэгэ никуда не спешит, может, он согласится посетить мои владения? — Боюсь, мне не стоит… Хуа Чэн подхватил окончательно испортившуюся за эти дни сумку, подал упавшую на землю шёлковую накидку и ступил вперёд. — Стоит. И, разумеется, не нужно считать это долгом. Добро пожаловать в Дом Блаженства. Стало немного неловко от громкого названия, данного на вырост. И резиденция, и город, и храм, и игорный дом — они все были пока далеки от той роскоши, которую он видел вблизи лишь однажды. Его имение пока не могло сравниться с сиянием императорского дворца Сяньлэ. Хуа Чэн работал над этим: храм становился всё торжественнее, оружейная ширилась, а жилище становилось раз от раза прекраснее, удобнее и совершеннее во множестве мелочей, о которых он прежде не задумывался. С первого дня здесь были выделены покои для Его Высочества, всегда готовые принять его — на короткие мгновения или навсегда. Но хоть это жильё было пока далеко от совершенства, Его Высочество оглядывался, широко распахнув глаза, и Хуа Чэн впервые подумал, что, может, сделал не так мало. — Ты голоден? — Нет, я… — Его Высочество широко зевнул, слегка прикрыв рот. — Прошу прощения. — Тогда я распоряжусь насчёт ванной и одежды, — Хуа Чэн глянул на полупрозрачную вуаль, в которую кутался Его Высочество, на грязную сумку, и после кивка велел слуге унести их прочь. «В мои покои», — уточнил он по сети духовного общения. Горячую воду принесли вместе с новыми одеждами. В сокровенных покоях Хуа Чэн держал на всякий случай несколько наборов скромных на вид монашеских одежд без знаков богов, стран или эпох — ни рисунка, ни вышивки, просто отлично выделанные шерсть и шёлк. Хуа Чэн время от времени обновлял их, даже если сам не верил, что этот случай представится, а когда становилось особенно трудно, воображал, недостойный, будто это не просто бесполезная комната в доме, глупость и потакание несбыточной мечте — нет, Его Высочество бывал здесь, просто отбыл и когда-нибудь непременно вернётся вновь. — Сапоги тоже вымокли… Се Лянь снова покраснел. Неужели он думал ступать по его коврам босым? Это было бы честью. Или — нет, просто собрался сидеть в грязной и изорванной обуви, не замечая неудобства. Хуа Чэн сейчас снял бы мерку с его ноги, так, чтобы нигде не давило и не болталось, заказал бы ему новые и сам обул бы, преклонив колени… — Я распоряжусь, чтобы их починили и почистили. От невозможной близости, от радости и вины мысли срывались с привычно натянутого поводка воли. Довольно. Хуа Чэн сбежал в главный зал. Не успел он успокоиться и перевести дыхание, как Его Высочество вышел к нему, чистый и невозможно красивый. Так и не расчёсанные толком волосы он собрал в неаккуратный пучок, топорщившийся во все стороны, как воронье гнездо. На ногах его были мягкие войлочные туфли с вышитыми серебряными бабочками. Штаны висели будто бы слишком свободно, торс же скрывала шёлковая лента и, кажется, обрывки грязной вуали и старых одежд. Верхний халат был наброшен на плечи поверх крыльев. Его Высочество неловко одёрнул края. — Прошу прощения за неподобающий вид, я немного, ха-ха… Стараясь не засматриваться, Хуа Чэн подошёл к нему сзади — почему, почему он вдруг так сжался? — рванул на спине ткань и помог протянуть крылья под испуганное: «Не надо». Но что значит — не надо? Он не портил халат, а делал его лучше. Потом придумает что-нибудь удобное, красивое, достойное Его Высочества и его драгоценных крыльев. — Ужин? — с сомнением уточнил он. На столе стояли фрукты и орехи, но нет, Его Высочество засыпал на ходу. — Тогда еда и разговоры подождут, — решил Хуа Чэн и повёл Его Высочество обратно в его покои к кровати. По пути тот, не просыпаясь и не останавливаясь, стащил из вазы персик и засунул в рукав. У кровати он запнулся о собственные ноги, ещё раз зевнул, сонно и виновато улыбнулся, и, невнятно пожелав спокойной ночи, забрался в кровать, повозился немного и перекатился на живот. Хуа Чэн накрыл его одеялом, но Его Высочество тут же заворчал, повёл крыльями и отправил его на пол. — Сладких снов, Ваше Высочество. Он посадил бабочку у изголовья, а сам сложил одеяло на кровать и тихо вышел прочь. Надо было распорядиться об обуви, еде, придумать, как перешить одежду и убедиться, что всё будет готово в срок. Найти того деда и узнать, не осталось ли у него вещей Его Высочества. Закончив с этим, Хуа Чэн вернулся в личные покои и позволил себе отдаться воспоминаниям о прикосновениях, запахе, улыбке и волшебном миге, когда бабочка оказалась вдруг Се Лянем. Но не забывал он и про то, что по его вине изменилось божественное тело, и теперь Его Высочеству будет трудно жить среди людей. Ему стало неудобно даже просто спать на спине — в этом снова виноват он. Но гэгэ улыбнулся ему, уходя спать… он здесь, нашёлся. В углу лежали его вещи, а по комнате растекался неуловимый успокаивающий и будоражащий запах… настоящий. Дыша им, Хуа Чэн задремал. — Хуа Се, — прошептал он новое имя с улыбкой и ещё тише выдохнул: — Се Лянь.