Любимая бабочка Хуа Чэна

Проснулся Хуа Чэн с панической мыслью: «Исчез, пропал, никогда и не было». Что, если показалось? Ему давно не нужен был воздух, но он задыхался. Нет. Не привиделся, не показалось. Вещи Его Высочества в самом деле лежали на полу, а посланная бабочка успокоила: Его Высочество крепко спит. Но что, если он исчезнет с рассветом? Хуа Чэн свернулся под одеялом. Его Высочество нашёлся, в самом деле нашёлся, но как поверить в это? И как же страшно потерять обретённое счастье! Если бы только Его Высочество посмотрел на него и сказал, что он здесь и никуда не уйдёт, потому что ему нравится быть в этом доме, в этом городе, с Хуа Чэном. Если бы только он имел право мечтать! Если бы заслужил хоть улыбку. Но Хуа Чэн всегда хотел слишком многого. Почему ему недостаточно того, что он может прикоснуться к его одежде? Это же совсем не мало! А он смеет мечтать о большем. Хуа Чэн поднялся с кровати и торопливо оделся. У него столько дел, а он только и делает, что фантазирует! Из купальни, расположенной над горячим источником, он принёс воды и принялся отстирывать вымазанный в глине и слизи халат — это дело он ни за что не доверил бы слугам. Лучше бы Его Высочество никогда больше не надел его, но выкинуть без ведома его вещи — немыслимо. Какими бы они ни были, Хуа Чэн с благодарностью касался ткани и не смел зарыться в неё лицом. Он находил дыры и неровные заплатки из ткани не в масть, застарелые пятна и потёртости — будет ли Его Высочество благодарен, если он хотя бы немного подлатает в самых заметных местах? Или лучше будет сделать вид, что не заметил? Он решил оставить в основном как есть, но то здесь, то там незаметно укрепил канву тончайшим шёлком. Зато корзину, принесённую из деревни, он выправил без сомнений и залатал прореху в боку запасного халата. А вот закостеневшую от грязи и попахивавшую плесенью сумку было уже не спасти. Хуа Чэн ковырнул высохшую в камень слизь, намешанную с глиной и бурой грязью, и застыл. Бурые пятна на одежде и сапогах — это не грязь, а кровь. В прошлое полнолуние в горах сошёл сель — спасаясь от него, Его Высочество забрался в трещину в скале и по ней смог добраться до пещеры. Хуа Чэн в своё время проверял, тогда ни одна трещина не выходила к пещерам, но с тех пор прошло много лет и несколько землетрясений. Если бы Его Высочество смело потоком… Если бы зажало в камне… Он бы не умер, нет, но Хуа Чэн бы спокойно жил во дворце, не зная, что Его Высочество так близко — погребён под глиной и камнями, изломан, не может вдохнуть. Он избежал этой участи, но Хуа Чэн не имел никакого отношения к его спасению. Руки тряслись, и Эмин на подставке раздражающе дребезжал — бесполезный, как и он сам. Побежать бы в храм, свернуться у ног статуи, не молясь, но приходя в себя после встречи с призраком неслучившейся беды. Кинуться бы к Его Высочеству за утешением — нет, он бы не посмел. Но что толку себя жалеть? Хуа Чэн просто закончил со стиркой и вошёл в заклинание сжатия тысячи ли. Он не слишком любил бывать в пещере после того, как все бабочки вылупились: безжизненно и пусто, только хрустят под челюстями голодных жучков пустые оболочки куколок. Без пульсации ци, в полутьме он чувствовал себя, словно в гробнице: простое тело, которое не сможет больше служить Его Высочеству. Бесполезные, ни на что не годные шутки разыгравшегося воображения! — они только отвлекали от главного. Хуа Чэн выпустил сразу сотню бабочек и под их светом, ярким, но холодным, в наступившей тишине забрал остатки кокона, соскрёб с пола подсохшую слизь и собрал просыпавшиеся из сумки мелочи. Вот и всё. Больше его ничего здесь не держало. Беда только в том, что Хуа Чэн совершенно не представлял, как вести себя дальше, когда он вернётся. Вчера они оба были не в себе, но сегодня Его Высочество немного придёт в себя и отдохнёт. Что сказать ему, и как? Хуа Чэн столько думал о встрече. То решал, что его бог может скрываться от мира в хижине отшельника или в дальнем монастыре — конечно, Хуа Чэн не посмел бы нарушить его спокойное довольство жизнью и навещал бы его, как странник, ищущий, где укрыться от непогоды. Или, может, Его Высочество был всегда в пути? Представлялась удобная повозка или, скорее, прекрасный конь, с которым они вместе одолевали горы и даже бывали у океана. Хуа Чэн тогда бы молился о том, чтобы на его пути никогда не повстречалось безрадостных пустошей, напитанных смертоносной энергией. Но лучше всего было бы, чтобы они встретились под горящими листьями клёнов. Хуа Чэн предстал бы перед Его Высочеством в лучшем из своих обликов, не слишком взрослом, не слишком серьёзном — совсем не отталкивающем. Он помог бы с какой-нибудь безделицей и показал, что может быть полезен, пусть даже Его Высочество справился бы с затруднением сам. А если бы знакомство не задалось, он смог бы иногда проходить мимо и просто знать, что всё хорошо. Вдруг однажды Его Высочество захотел бы с ним поговорить? А Хуа Чэн стал бы смотреть, сделался бы слугой, спутником — кем угодно. Стал бы готовить ему и помогать во всём. Но вместо этого нашёл — вот таким. Хуа Чэн не готовился к такой встрече, он и вообразить не мог, что Его Высочество будет носить протёртые до дыр одежды и перелатанные много раз сапоги, что в его корзине старьёвщика среди разного хлама найдётся лишь горсть побывавших в земле гнутых монет. Все эти годы, неужели он жил так все эти годы!.. Как же плохо Хуа Чэн искал.

***

Он вошёл в зал подавленный и злой на себя. На дворе ещё стояла ночь, но Его Высочество уже проснулся и в божественном великолепии скучал за столом, дожидаясь Хуа Чэна. Он не начинал завтрак один — и как же неправильно это было! Он поднялся Хуа Чэну навстречу. Видеть, как его божество ждёт его, кланяется ему, улыбается — непосильная ноша. «Прекрати», «Нет», «Не надо»! Но губы не слушались, и с трудом удалось выговорить: — Гэгэ, не стоило меня ждать. Его Высочество в ответ покачал головой и вернулся за стол, украдкой задвинув за тарелку косточку от вчерашнего персика. Сегодня он казался собранней, а в его движениях вновь стали заметны грация и уверенность бога войны. Высохшие крылья лежали словно полы тяжелых одежд. Хуа Чэн засыпал бы своего бога подарками, но вместо этого — лишь протянул ему найденные в пещере вещи, стараясь не досаждать лишними прикосновениями. Вчера их и так было предостаточно. Но Его Высочество как будто потускнел — почему? Что Хуа Чэн опять сделал не так? Ведь в первые мгновения глаза Его Высочества сияли, но сейчас без особого интереса он спросил: — А ты случайно не видел мою шляпу? — и вопрос прозвучал так, словно вертелся на языке, но вдруг стал не так уж и важен. — И да, и нет. Им принесли зеркало, и Хуа Чэн, тщательно стараясь лишний раз не дотронуться, указал на круглый рисунок на спине. Торчавший во все стороны пух немного скрадывал форму, но видно было всё равно. — Жаль. Хорошо хоть Жое в порядке. Лента высунулась из рукава на звук своего имени и обвилась вокруг пальца, а Его Высочество погладил её с выработанной за много лет привычкой. Теперь Хуа Чэн смог разглядеть её, как следует. Просто лента, напитанная ци. Только ткань немного пушилась, а возле «головы» торчали два неоформленных крылышка. Хуа Чэн не знал, что сказать. Он бы добыл любую шляпу, которую Его Высочество только пожелает, — но будет ли подарок желанным? — Гэгэ, извини, давай всё-таки поедим, пока не остыло. Они принялись за еду, и очень скоро Хуа Чэн понял, что Се Лянь выбирает самые скромные блюда, быстро хватает с тарелки пустую булочку и то и дело поднимает взгляд на тарелку Хуа Чэна. И это никуда не годилось. Он взял дело в свои руки: стал чаще подливать чай и подкладывать Его Высочеству на тарелку самое вкусное. Всего понемногу: сладкое, острое и пряное или пресные монашеские блюда. Как ещё разгадать вкусы божества, если наверняка ему не смогли ответить даже ученики учеников придворных поваров. Да, они слышали, что Его Высочество во время визитов во дворец просил подавать ему монашескую пищу — но из необходимости ли или по собственным предпочтениям? Сейчас Его Высочество ел всё с равным аппетитом, изящно и без очевидной жадности, но в то же время очень быстро и сам не замечая, что выхватывает в первую очередь самые сытные кусочки. Его подавленное настроение понемногу развеивалось, но мёртвая грудь Хуа Чэна болела. Почему, что случилось с Его Высочеством? Как он жил эти годы? Хуа Чэн не смел спросить и отвлечь от еды. Но даже когда тарелки опустели, усики продолжали ищуще шарить над столом. — Гэгэ, хочешь ещё? — Нет, я… нет? — Его Высочество быстро глянул на шею Хуа Чэна и отвёл глаза. — Извини, я не знаю... Конечно, он не знал, но Хуа Чэн сглотнул. Он-то должен был догадаться сразу. Бабочки питались его ци в чистом виде, и особенно важно было хорошо кормить их в первые дни. Его Высочеству тоже надо, вот и всё. — Ничего, ты просто хочешь ци. Прости, я не понял сразу. Не стесняйся, ты мой гость. Позволишь? После кивка Хуа Чэн, замирая внутри, взял руку Его Высочества в свою. Перецеловать бы каждый палец, лёгким дуновением вложить силы — но нельзя, нельзя, нельзя. Он сжал зубы и вместо этого лишь дотронулся до запястья, направив туда пульс ци. И ничего не вышло: что-то мешало току энергии. Плотное, как покровы бабочек, оно защищало кожу, и вложенная сила рассеивалась без малейшего толку. Хуа Чэн попробовал ещё раз с точками в центре ладони и на линии сердца на безымянном пальце. Всё без толку. Он не посмел дотронуться до центра живота, но и там, наверное, результат был бы тот же. — Саньлан, не выходит? — спросил Его Высочество. Его руки в ладонях Хуа Чэна подрагивали от едва сдерживаемого нетерпения. — Нет, прости. Придётся… — Хуа Чэн снова сглотнул и расстегнул ворот. Его Высочество кивнул и залился краской, замешкался — да, Хуа Чэн бы тоже не захотел касаться себя без необходимости. Держаться за руки — уже слишком, а что уж говорить о прикосновениях к шее?! Но всё равно он мечтал, мечтал об этом и не знал, как вынесет на самом деле. К тому же, вчера Его Высочество вытягивал силу хоботком, но как он поступит теперь? Всей силы воли Хуа Чэна хватило на то, чтобы подняться, а не побежать навстречу или не кинуться прочь — не зная, чего из этого хочется больше. Он просто шагнул вперёд, предлагая себя, а Его Высочество, больше не скрывая спешки, подтянул Хуа Чэна за одежду к себе. Он торопливо прошептал неразборчивые извинения, сбившись на середине, зажмурился и, привстав на цыпочки, крепко прижался к шее, начал жадно тянуть силу прямо с кожи. Закружилась голова: от касания губ, от ощутимого глотка сил. Его Высочество прижимался к нему, волосы щекотали нос и подбородок. Голод Его Высочества, как же он велик! Как только он вытерпел завтрак? Хуа Чэн же вынудил ждать и просить, когда должен был бы догадаться с самого начала. Больше такого не повторится. Его Высочеству не придётся просить, и наконец-то силы Хуа Чэна пойдут на настоящее дело… После пары глотков Его Высочество отшатнулся, сбивчиво извиняясь. — Никаких извинений, гэгэ, просто бери, сколько нужно. Замявшись и горя щеками, Се Лянь вновь приник к нему с жадностью и с наслаждением, с каким пил бы сладкий сок. Смел ли Хуа Чэн надеяться, что ему хоть немного приятен вкус его силы? Хотелось бы верить. Беспокоило другое. Отчего-то Его Высочество цеплялся за него так, будто кто-то посмел бы прервать его пир. Почему? Что эти сотни лет сделали с ним? Что толку в молитвах, в храме и сокровищах, если бог не смел просто взять со своего слуги то, что принадлежало ему по праву? — Гэгэ, пожалуйста, ешь сколько угодно, всегда, — хрипло шептал Хуа Чэн, удерживая себя на грани опасных фантазий. Он провёл бы так вечность, но любой пир подходит к концу, и скоро Его Высочество смог снова осмысленно смотреть на мир. Он отступил от Хуа Чэна, вновь красный от смущения, боясь поднять взгляд. — Прости, пожалуйста, прости. Я знаю, что тебе неприятно, но… — Не говори так. Всё хорошо. Пора было прояснить самое важное: — Гэгэ, бери, что тебе надо и когда надо. Если нужна моя сила — бери и пей, сколько захочется. Мой дом — твой дом. Ты не пленник, и ничего мне не должен. И если ты закончил, то можем пойти — я тебе здесь всё покажу. И… если ты захочешь уйти, я не стану удерживать, и ты всегда сможешь вернуться. Его Высочество успокоился только после уверений, что ни в коем случае не будет обузой. Хуа Чэн пообещал непременно найти ему дело по вкусу и способностям. Да, Его Высочество мог бы не делать ничего и, конечно, ни в чём бы не нуждался. Хуа Чэн исполнил бы любую прихоть, но знал, что натура Его Высочества не позволит тому сидеть без дела. Сначала надо было привыкнуть к новому телу и новому дому. Хуа Чэн оставил Его Высочество обустраиваться, а потом, как и обещал, повёл по Дому Блаженства, показывая, что где — так показывают не гостю, а будущему хозяину, — но если Его Высочество и поглядывал настороженно на Хуа Чэна, то всё равно молчал и просто шёл за ним следом. Он пока ещё немного неаккуратно управлялся с новым телом. Крылья задевали мебель, а усики пачкали пыльцой драпировки. Он неосторожно взмахнул крыльями в главном зале, и бусины от завесы разлетелись во все стороны. — Всё хорошо, гэгэ. Его Высочество помечал своим присутствием холодное и неприятное прежде поместье, и оно становилось обжитым, настоящим. Но вместо того, чтобы гордиться этими метками, Его Высочество неловко извинялся, говорил, что всё возместит, что крылья пока просто никак не слушаются и будто живут своей жизнью. Каждое его извинение болело в Хуа Чэне. Раз за разом он говорил в ответ: эта ерунда не стоит внимания, не стесняйся, не обращай внимания, не надо «возмещать» — просто делай всё, что захочешь. Никаких запретов и закрытых дверей, и комната эта — его, и всё, что только найдёт здесь, — тоже. Но Его Высочество расстраивался всё равно, и потому Хуа Чэн махнул рукой на оставшиеся комнаты и узкие проходы и повёл Его Высочество на просторный балкон верхнего этажа, откуда открывался вид на город: лавки и жилые дома, скопище призрачных огоньков у пруда. Весь город в алых, золотых, багровых фонарях — от них над торговым кварталом поднимался подсвеченный красноватым дым. И ярче всех сиял праздничный и злой игорный дом. Его Высочество, приоткрыв рот, вертел головой по сторонам, даже привстал на цыпочки и высунулся наружу. Вдохновлённый его интересом, Хуа Чэн принялся рассказывать обо всём: о том, кто где живёт и что происходит — но сбился на полуслове. Его Высочество жил так долго, даже дольше, чем сам Хуа Чэн. Разумеется, он повидал в своей жизни множество городов. Наверняка какие-то понравились ему куда больше Призрачного города: громкого, шумного, лишённого утончённости. Вдруг стало неловко. Одно дело — ребёнок, посвятивший божеству наивный рисунок и кривого человечка из глины. Похвальное намерение, но смешное и жалкое, когда взрослый рассчитывает на похвалу за такую же поделку. Нет, Его Высочеству не место в этом городе. — Гэгэ не место в этом городе, — тихо сказал он, глядя вниз. Там, в дыму, у ворот валялся дебошир, которого только что вышвырнули охранники. Его обходили, не удостаивая взглядом, и спешили дальше, внутрь. На что тут любоваться? Чем хвастаться? Он повернулся к Его Высочеству: — Гэгэ, ты как? Побудем здесь? Тот задумчиво посмотрел на Хуа Чэна и развернулся спиной к балкону, городу и процессии призрачных фонариков, которую до сих пор с таким интересом разглядывал. После этого он перестал улыбаться так беззаботно. Даже оружейную оглядел с немного грустной улыбкой и не стал заходить внутрь, и Хуа Чэн не понимал, что сделал не так. Может, город стал напоминанием о том, на что обречён теперь Его Высочество, и том, кем он стал? — Давай я лучше покажу тебе сад. И это решение было правильным. Только у маленького прудика среди цветов Его Высочество вновь немного расслабился. Они уселись у воды, и Хуа Чэн решился заговорить снова. Его рассказы, как он надеялся, не были слишком затянутыми или унылыми, но Его Высочество начал отвлекаться, а потом и вовсе кивать только из вежливости и с большим интересом теребить пух на руке. И снова он не догадался вовремя! А Его Высочество снова стеснялся своих потребностей. Хуа Чэн распахнул ворот, шагнул вперёд и опустился на колено. Он задержал дыхание — рядом с Его Высочеством в нём просыпались давно забытые привычки из тех времён, когда он был живым — и закрыл глаза, когда шеи коснулись мягкие и требовательные губы. Ах, первые дни бабочки всегда были такими: голодными, сонными и немного одурманенными. Хуа Чэн давал им прийти в себя, и потом они становились его лучшим оружием и надёжнейшими помощницами. …Но каким станет Его Высочество, когда придёт в себя и осознает в полной мере, что с ним произошло? Сейчас он дремал, наевшись, в объятиях Хуа Чэна. Его Высочество — спящий, беззащитный, в его доме… Чувства, пропитавшие душу и плоть Хуа Чэна, с невиданной силой бурлили в его груди. В своей любви он прежде не ощущал такой нежности. Его Высочество был рядом — и чувства менялись, с каждым мгновением расцветали, раскрывались… Тем больнее станет миг, когда Его Высочество не захочет иметь с ним ничего общего. Но пока этот миг не настал, Хуа Чэн собирался служить своей любви всем, чем только может. Он подхватил Его Высочество и бережно понёс в его комнату. Больше всего на свете хотелось бы остаться рядом, укутать теплом, лаской, но он никогда бы не посмел. Он и так слишком долго любовался украдкой его сном. Довольно. Хуа Чэн аккуратно опустил его на кровать и подтянул одеяло поближе — на случай, если Его Высочество всё-таки замёрзнет. Он огляделся. Сколько раз Хуа Чэн сидел здесь один, сколько раз переделывал здесь что-то, от мелочей до полной обстановки, но всего день — и комната стала милее и уютнее, чем когда-либо. Сам Хуа Чэн, хоть порой ему хотелось как-то придать комнате жилой вид, никогда бы не оставил небезупречно сложенную одежду, не разложил бы для просушки потрёпанные свитки и уж конечно не пристроил бы в углу за ширму залатанные старые сапоги. На столике среди бумаг и треснутых тарелок стоял перекошенный медный фонарик. Хуа Чэн попробовал выправить его, но металл слишком сильно смялся. Оставалось забрать его в мастерскую вместе с битой посудой. До ночи Хуа Чэн чинил и вычищал его от пригоревшей грязи и золы, а доделав, не удержался и прикрепил цепочку с серебряной бабочкой, надеясь, что Его Высочество не сочтёт жест собственническим. Он и так бессовестно пользовался состоянием Его Высочества, но через пару дней всё изменится. Да, Его Высочество придёт в себя и будет относиться к нему так, как он того заслуживает. Перестанет с нежной улыбкой и нетерпением тянуться к нему, а если понадобится ци, будет брать её с тем же чувством, с каким принимают горькое, но необходимое лекарство. Пусть так. Он заслужил. Утром Хуа Чэн ждал, что улыбка станет натянутой, а взгляд — настороженным, злым (лишь бы не загнанным!), но почему-то этого не происходило. Его Высочество, довольный жизнью, продолжал день ото дня делить с ним трапезу, только извинялся, что поначалу был немного не в себе. Он искренне радовался и восстановленному фонарику, и тарелкам с золотыми швами по старым трещинам — эту идею Хуа Чэн подсмотрел у Черновода, который тащил себе в логово барахло с затонувших кораблей. За один только восторг в глазах Его Высочества Хуа Чэн готов был простить заметную часть долга, отдать за треснутые тарелки с дурным рисунком цену императорского фарфора. Едва придя в себя, Его Высочество с неловким смехом попросил показать дом ещё раз, потому что он не всё запомнил — и на этот раз оружейной было уделено должное внимание. Но как он ни скрывал голод за улыбками и смешками, Хуа Чэн видел: Его Высочеству по-прежнему нужно пить ци. Он наверняка терпел бы, если бы Хуа Чэн вновь не предложил горло в открытую. Как сладко облизнулся он перед тем, как припасть к коже! Но как виновато смотрел потом. Оторвавшись от шеи, он сбивчиво заговорил: — Саньлан, прости, у меня не вышло. Я пытался обойтись медитацией, честное слово! Ты наверное сам заметил... — В голосе зазвучала боль, и Его Высочество оттянул ленту на шее, открыв впившуюся в кожу кангу. — Не самое приятное зрелище, я знаю. Из-за неё у меня толком не получается… Если бы кто-то решил назвать четыре самых чудовищных зрелища в мире, то одним из них несомненно стала бы вросшая в кожу канга, эта удавка из грубо сработанных звеньев, вросших в кожу. Хуа Чэну хотелось то ли рухнуть на колени, то ли обнять, шепча на ухо, что эта канга — позор для самих небес. Что он бы избавил от оков, если бы знал, как. Что прикосновения — самый сладкий, самый долгожданный знак внимания. Эмин, предатель, хлопал глазом, но Хуа Чэн знал лучше него — Его Высочеству нужны были другие, но столь же искренние слова и улыбка, которая стоила ему всех сил. — Гэгэ, я с самого начала видел, что ты божество. Но мне всё равно, смертный ты, бог или демон. Ты наелся или будешь ещё? Его Высочество кивнул, красный до ушей, и вновь прижался к его шее. Хуа Чэн усилием воли едва удержал себя от того, чтобы не положить руку ему на затылок. Другой, более сильный человек, поискал бы накапливающий силы талисман, а если в сокровищнице вдруг не окажется подходящего, сделал бы сам. Он мог ведь сказать: «Гэгэ не придётся терпеть каждый раз», — и сдержал бы слово. Но Хуа Чэн позволял себе наслаждаться этим, дразнить и даже подманивать Его Высочество на запах силы. А тот неизменно краснел, но ни разу не попросил прекратить. Пожалуй, с ним происходило что-то странное. Будто бы дурман не сошёл до конца, и Его Высочество продолжал охотно болтать с Хуа Чэном, смеялся его шуткам и улыбался рассказам о Призрачном городе. Никаких чар на нём, конечно, не было. Только он почему-то не считал, что Хуа Чэн виновен в чём-то и изучал обновлённое тело скорее с интересом. Он охотно протягивал руку, если нужно было проверить меридианы, слушал с улыбкой, а иногда говорил странное: — Саньлан, не стоит проводить всё время со мной, честное слово. Наверняка у тебя полно дел. Или: — Как жаль, что в собственном городе ты не нашёл, с кем поговорить. Как вышло, что они каждый раз устраивались бок о бок? Почему Его Высочество не стремился отодвинуться? И когда Хуа Чэн тайком дотрагивался, он со страхом ждал настоящей, правильной реакции: ведь Его Высочеству следовало избегать нежеланных прикосновений. Но вместо этого вечерами они стали зажигать тот фонарик, садились близко-близко, и тихо разговаривали при уютном свете, пока Се Лянь не начинал зевать. Стоило им оказаться рядом, как улыбка сама собой расцветала на лице Хуа Чэна (лишь бы только в ней не отражались отголоски древних боли и страхов), а Его Высочество улыбался в ответ. Он легко позволял Хуа Чэну немыслимое. Так, однажды Его Высочество пытался продрать пальцы сквозь запутанные до сих пор волосы, но всё без толку: слишком сильно они перемазались тогда в слизи, склеились и завязались сотней узлов — их едва удавалось держать в хоть подобии порядка. Он дёрнул раз, другой, тихо вздохнул и начал собирать причёску как есть. Конечно, Его Высочество волен устраивать на своей голове всё, что пожелает. Хуа Чэн радовался бы любой его прихоти, лишь бы нравилось ему самому. Но Его Высочество правда старался расчесаться, а на волосах, иссечённых и будто бы навсегда присыпанных пылью, были написаны все тяготы жизненного пути. Хуа Чэн не выдержал и попросил дозволения заняться его причёской самому. Из шкатулки на столе он достал костяной гребень, мягко напомнил: «Гэгэ, не надо стесняться, в этой комнате всё принадлежит тебе», — и аккуратно развязал ленту. Му Цин там, на далёких небесах, до сих пор взрывался от одного только упоминания о метле, что порождало только больше смешков и разговоров. Да разве мог он понять, какая честь оказана Хуа Чэну. Ему дозволено дотронуться до волос Его Высочества, иссушенных ветрами, секущихся от небрежности. Хуа Чэн не умел аккуратно расчёсывать, а тем более никогда не распутывал такие колтуны. Прежде, пока он ещё не научился в совершенстве управлять своим телом, он попросту выстригал запутавшиеся или испорченные пряди, и какая разница, как лягут оставшиеся вечно всклокоченные волосы. Почему-то эта небрежность приводила жителей города в восторг. Но никогда в жизни он не обошёлся бы так с Его Высочеством. Хуа Чэн разбирал по прядям драгоценные волосы со всем старанием, на которое только был способен, но совсем не дёргать не получалось. Се Лянь ни разу не подал вида, что что-то не так. С трудом одолев плотный клубок на затылке, Хуа Чэн хрипло прошептал: — Гэгэ стоит использовать масло. Я распоряжусь. Как будут выглядеть эти волосы, когда наполнятся живым блеском, станут гладкими и тяжёлыми? Хуа Чэн собрал волосы, качая головой: Его Высочество нарезал на полосы свой старый халат вместо того, чтобы выбрать какие угодно ленты, шпильки или заколки. — Гэгэ? …Тот дремал. Поддавшись слабости, Хуа Чэн коснулся губами только расчесанных кончиков, уложил Его Высочество на кровать и тихо вышел из комнаты — сбежал, иначе это назвать было нельзя. Он хотел бы не обременять своим присутствием и видом дольше необходимого, но слишком часто не мог удержаться. Хотелось — хотелось чего-то неизведанного. Впервые так сильно хотелось для себя. Сила новых желаний сбивала с толку. Из-за них он раз за разом оговаривался и отвечал не так, как следовало бы. Так, на следующий день Его Высочество долго вглядывался в него и потом спросил задумчиво: — Я никак не пойму, это настоящий облик или нет? Ой, прости, пожалуйста, об этом, наверное, нельзя спрашивать? Просто ты такой… У Хуа Чэна вырвалось: — Страшный? — Нет же, внушительный, красивый. Он очень тебе подходит… — Его Высочество спрятал лицо в ладонях, а себя — в крыльях. — Ха-ха, не слушай, что я говорю. — …Настоящий. Этот облик настоящий. Я могу сменить на что-то более приятное, если гэгэ пожелает. Но тот только яростно замотал головой. Хуа Чэн надел бы любой образ, позволил бы разобрать себя до последней косточки, лишь бы гэгэ трогал, проверял, расчёсывал. Чтобы снова бесхитростно польстил, назвав «красивым». Опасное, пьянящее чувство. Как похмелье, следом приходило осознание собственного бессилия и вины. Как мог он наслаждаться обществом Его Высочества, если не сумел даже исправить содеянное? А ещё мнил себя знатоком чар! Бесполезный. Опустив голову, он признавался Его Высочеству, что снова ничего не смог придумать, но тот улыбался и отвечал, что ничего страшного, что спешки нет, и даже предлагал свою помощь. На первый взгляд Его Высочество легко принимал все изменения. Но потом он поймёт, что не сможет жить, как прежде среди людей. Но пока он разглядывал свою пушистую руку и с улыбкой спрашивал: — Как думаешь, этот пух согреет зимой? Было бы неплохо… Зимой Хуа Чэн хотел бы укутать его в меха и шерстяные одежды на шёлковом подкладе. Но примет ли Его Высочество этот дар? Задержится ли хоть ненадолго в его жилище, в последние дни ставшем вдруг тёплым и приятным. Теперь, уходя по делам, Хуа Чэн мечтал вернуться скорее и ещё больше узнать о том, как сладко приходить в дом, где живёт Его Высочество. Даже когда не выходил сразу навстречу, Хуа Чэн замечал то примятую подушку, то следы грязных ног у входа— неявные признаки того, что в доме он больше не один. Он выпускал бабочку, чтобы поздороваться, и Его Высочество улыбался, заметив посланника. Он жил очень тихо, двигался аккуратно и экономно, но дом наполнился жизнью, едва ощутимым шуршанием, движением, отзвуками разговоров с Жое и светом. Крылья, с которыми он только учился управляться, порой не слушались его, и тогда что-то падало, звучали торопливые шаги — Хуа Чэн едва сдерживался, чтобы не кидаться на звук, зная, что так сделает только хуже. Его Высочество слишком расстраивался из-за хлама, и никакие уговоры тут не помогали. Хуа Чэн предпочёл украдкой закрепить всё, что мог, отчаянно надеясь, что не обидел. Его Высочество снова ничего не сказал, но прошло совсем немного времени, и нужда в предосторожностях отпала, но на стенах и мебели сохранилось несколько глубоких засечек в память о былой неловкости. Их Хуа Чэн собирался оставить как знак, что божество в самом деле почтило его дом своим вниманием, — и как напоминание себе о том, почему это произошло. Как тут поверить, что это его жизнь! Что это не сон, а все прекрасные моменты произошли взаправду: вдвоём еда, вдвоём разговоры. И тот сокровенный миг, когда гэгэ припадал к его силе! Конечно, Хуа Чэн старался не утомлять Его Высочество рассказами о рутине без нужды, а вместо этого слушал, как прошёл его день. Тот занимал себя медитацией и прогулками в саду, где каждый раз находил что-то новое, осваивался в новом теле и в новом доме. Он успел познакомиться со слугами и часто смотрел, как работает повар, знаменитый при жизни и оставшийся готовить даже после смерти. Хуа Чэн бы с радостью делил с ним все эти прекрасные моменты, но его присутствия требовали здесь и там. Прежде он даже не замечал, сколько времени отнимает игорный дом и город, но сейчас, стоило отвлечься немного, как какие-то бездельники начали гадать, с чего вдруг он вышвырнул из игорного дома проигравшегося бога — то ли был в хорошем настроении, то ли испугался. И если в хорошем настроении, то почему. Тут кто-то заметил, что вечерами он спешит домой, и посмел покуситься на владения Хуа Чэна. Эта мелкая неприятность, как и множество других, требовала его личного внимания. Не говоря уже о том, что он не успевал проверять заклинания с бабочками. Никому на свете он не доверил бы такое важное дело, но увы, даже спросить было не у кого. Он бы отбросил свою гордость, поклонился даже Небесному Императору, но и так знал — без толку. Едва ли кто-то в этом мире знал об этих чарах столько, сколько Хуа Чэн. Он сам когда-то привязал диких бабочек к себе — и заклятие придумал тоже сам, найдя лишь короткую заметку в книге из императорской библиотеки Уюна. Теперь тоже приходилось придумывать всё самому и тратить время на нелепые попытки сделать то, что, может, вообще невозможно. Отступать он не собирался. На пустыре, в стороне от Призрачного города, он вливал бесконечные силы в сок и запускал превращение, обращал в бабочек призрачные фонарики и собственных кукол, а однажды — даоса, который поставил своё «что угодно» на то, чтобы сгубить своего благодетеля. Ничего не получалось. И каждая неудача делала чувство вины горше. Снова и снова, пока однажды он не нашёл в себе сил сразу пойти к Его Высочеству и, глядя ему в глаза, сказать, что вновь оказался бесполезен. Он бы принял любое наказание, но его бог ни разу не высказал даже тени неодобрения. Напротив, он попытался бы утешить Хуа Чэна, а потом посадил бы рядом с собой на тёплую шкуру и укрыл крыльями. Именно этого Хуа Чэн не мог вынести, не хотел — и в то же время хотел больше всего на свете. Как он мог принимать заботу Его Высочества, которому самому было одиноко и плохо? Лезть к нему, напоминая о том, что сам стал причиной его бед и не в силах даже исправить свою ошибку. Хуа Чэн тихо вернулся домой и долго сидел в спальне, набираясь сил. Но рассказать о провале надо было, однако же в зале никого не было. Его Высочество остался в своих покоях? Нет. Пусто было в спальне и во всех комнатах. Бабочки привели Хуа Чэна в дальний тихий угол сада. Его Высочество не слышал его шагов и вздрогнул от неожиданности. Он торопливо улыбнулся, пряча горечь во взгляде. — Тебя долго не было. — Задержали дела. Прости, гэгэ. Что-то не так? Его Высочество помотал головой. Он врал. Мог ли Хуа Чэн вообразить, что когда-то станет выискивать ложь в словах и действиях Его Высочества — в том, как привычно тот скрывал неудобство (а мог скрывать и боль). Хуа Чэн не стал спрашивать, но, наверное, что-то в его позе или лице заставило Его Высочество начать оправдываться: — Нет, правда, всё в порядке. Я просто, — взгляд метнулся в сторону города, и всё стало ясно: ему было одиноко и тесно во владениях Хуа Чэна. — Гэгэ, ты не пленник и ничего не должен… — Я знаю, — сказал он, но улыбка по-прежнему оставалось неестественной. — Но я не могу вернуться к людям, и ты сам сказал, что в этом городе мне не место. Да, но ещё Хуа Чэн сказал Его Высочеству, что тот волен поступать как угодно… Но, видимо, сказал мало и показал недостаточно, и обещания прозвучали пустой данью вежливости, если не издевкой. Его Высочество ни разу не высказал желания выйти в Призрачный город. Ни разу Хуа Чэн не видел, чтобы он хотя бы любовался с балкона. В хорошие дни Хуа Чэн надеялся, что тому просто нужно освоиться, но в плохие — дышал болью от того, что Его Высочество слишком вежлив, чтобы показать своё отношение к призракам, и город, его гордость, показался слишком шумным, слишком бедным и хаотичным. На что тут смотреть, куда идти? Кто знал, что на самом деле вина Хуа Чэна ещё сильнее. — Гэгэ, я так виноват. Если я и сказал, что тебе не место в этом городе, то только потому, что он тебя не достоин. Его Высочество покачал головой и наконец-то перестал так натянуто улыбаться. Хуа Чэн вновь не смог сделать всё как надо, но в который раз ему был дан шанс исправить хоть что-то. – Хочешь, я покажу тебе всё сам? Сейчас? Сейчас. Хуа Чэн организовал бы парадный выход Его Высочества из Дома Блаженства со всеми почестями, которые полагались ему по праву, но Его Высочество не хотел такого внимания. Заклинание сжатия открылось возле главных ворот, но даже там оказалось слишком шумно для Его Высочества. Он отшатнулся, охнул, напрягся, но затем уверенно шагнул на вытоптанную мёртвую землю. — Мы можем вернуться в любой момент. — Всё в порядке, Саньлан, просто… немного неожиданно. Они постояли немного в стороне от толпы в относительной тишине, а затем двинулись по центральной улице мимо торговцев и бездельников, и Его Высочество всё время поглядывал по сторонам, пугался, смеялся, и, сам того не замечая, постоянно тянулся к усикам и чистил их от воображаемой пыли. На его лице ни разу не мелькнуло и тени неприязни или отвращения к ничтожным жителям города и их повадками. Его Высочество добр, кому, как не Хуа Чэну, было об этом знать. К отбросам, к вороватым торговцам и к шлюхам, которые смели предлагать себя ему, несмотря ни на что. Они шли дальше. И скоро из-за лавок торговцев показался он — храм Тысячи Фонарей, о котором Хуа Чэн до сих пор не знал, как рассказать. Какому богу посвящено это место, почему нет таблички с именем. Но Его Высочество лишь похвалил красные колонны на крыльце, задержался, разглядывая резные фигурки и цветы на крыше, постоял немного и затем повернулся к Хуа Чэну: — Хорошо, что у вас есть свой бог, — улыбнулся он. — Надеюсь, он всегда слушает и исполняет ваши молитвы. Нет, Хуа Чэн был уверен, что его молитвы улетают в никуда, но не прекращал ни на день. В этом храме, который до сих пор не был достоин своего бога, возносились самые искренние молитвы — и вот они все исполнились, но совсем не так, как он представлял. — Хочешь зайти? Его Высочество мотнул головой и пошёл прочь. Хуа Чэн поспешил за ним — не хватало ещё им потеряться в толпе. Хуже того, стоило отстать всего на пару шагов, как Его Высочество начали теснить любопытные демоны! Они нахваливали его, как нахваливали всё, что связано с Хуа Чэном, и даже звали «новой бабочкой градоначальника»! — Сгинули! — рыкнул Хуа Чэн. Но что толку? Бесполезные твари продолжали перешептываться у него за спиной, и спасало их лишь то, что они очень вовремя начали возносить красоту и силу Его Высочества и — вот это было лишним! — милосердие самого Хуа Чэна, а потом праздничные фонарики отвлекли Его Высочество от пересудов. Они дошли до сердца Призрачного Города — Игорного дома. Хуа Чэну вдруг ужасно захотелось покрутить в руках что-нибудь — коралловую бусину, быть может, — или просто развеяться фейерверком бабочек. Как же шумно, как же громко! Не слишком ли это для Его Высочества? Надпись, всегда казавшуюся отличной насмешкой, захотелось убрать, сжечь или хотя бы успеть сделать вид, что он не имеет к ней отношения. Но как быть, если Его Высочество успел увидеть её, написанную диким почерком, бросающуюся в глаза — конечно увидел, ведь так и было задумано: таблички висели так, что не заметить их было нельзя. Его Высочество увидел — и захихикал в рукав. «Вот это почерк» в его устах звучало, словно похвала, — пусть даже похвала тому, насколько ужасна каллиграфия Хуа Чэна. Оно того стоило, раз насмешило Его Высочество. Сердце согревала дерзкая мысль, что ему смешны те же шутки, что и самому Хуа Чэну. Они уже восемь раз смеялись вместе. Его Высочество поднялся по лестнице и застыл в дверях. — Гэгэ, мы можем прийти в другой раз. Или не идти вовсе. — Ничего, просто я не ожидал такого. Улыбка в ответ была достаточно искренней, чтобы Хуа Чэн не стал настаивать. В самом деле, пусть Его Высочество увидит всё сразу — ни к чему оттягивать, лучше не будет, если он потом придёт один. И по ступенькам, устланным мягким ковром, он пошёл следом за Его Высочеством. Со всех сторон восхваляли его, «господина градоначальника», — разве могли они понять, что сейчас ему оказана величайшая честь: следовать по стопам Его Высочества. А тот шёл вперёд с выученным вежливым выражением лица, а когда Хуа Чэн тихо спросил, не хочет ли Его Высочество сыграть, только неловко рассмеялся в ответ. — Мне всё равно нечего поставить. Да и моя удача… Хуа Чэн отдал бы ему столько удачи, сколько надо, поставил бы свой прах против припрятанной в рукаве половинки булочки. Но какой в этом смысл, если прах уже принадлежал Его Высочеству с первого дня. — Тогда… Просто посмотрим? — и по наитию опустил над помостом завесу тишины. Его Высочество улыбнулся ему с благодарностью — той благодарностью, которую Хуа Чэн не смел принять. Когда вечером они вернулись домой и Его Высочество ушёл спать, Хуа Чэн принялся без жалости перебирать все свои ошибки. Его Высочеству было очевидно неуютно, плохо… Было ли дело в городе, его жителях или в самом Хуа Чэне? Почему-то на следующий день Его Высочество сам пошёл в город. Что, если ему всё-таки что-то пришлось по вкусу? Или ему стало так тесно в одной резиденции с Хуа Чэном, что он готов был бежать даже в Призрачный город — об этом говорило и то, что он избегал шумных площадей, предпочитал бродить по окраинам, выходить к болотам или спускаться в низины, полные ядовитого тумана. Хуа Чэн ходил бы с ним, но разве мог он навязываться? Он только распорядился, чтобы никто даже не подумал тронуть Его Высочество — если вдруг кто-то в городе не понял сам. И, конечно, проследил, чтобы ни один из приблудных богов не посмел заглядываться, куда не просят. Хуа Чэн не навязывался, но как правильно поступить, если Его Высочество одновременно и смотрит в окно, и не даёт прервать разговор. Хуа Чэн решился предложить прогуляться вместе и показать красивые места за городом. Его Высочество почесал усики, которые последнее время стали выглядеть немного неряшливо и покрылись восковым налётом, хоть он их постоянно чистил — или слишком много теребил? — и кивнул. Конечно, надо было понять раньше: Его Высочество просто не слишком любит находиться в шуме и толпе и, увы, прячет лицо под старой шляпой, которую раздобыл где-то в городе. Надо было, надо было догадаться и показать по-настоящему зачарованные места, чтобы тому не пришлось гулять по скверным топям, полным болотных огоньков, откуда Его Высочество вылезал бледный, говорил, что случайно, но всё равно лез снова. По пути Хуа Чэн купил булочек и повёл Его Высочество от города к реке на границе миров. Это место он оставил только для себя, тихий берег, откуда через завесу тумана открывался вид на людную дорогу вдали. Люди не видели их, а они почти не видели людей. — Гэгэ, ты всегда можешь приходить сюда, не спрашивая. Если мой город тебе не по вкусу, то… — Мне там правда нравится, правда! Просто там слишком шумно, — тихо закончил Его Высочество, ещё раз почистил усики и отвёл взгляд. — Но ничего! Не волнуйся, Саньлан, я просто мажу их воском, так становится полегче. Просто в казино правда… громко. А значит, из-за него Его Высочеству было плохо, а он даже не догадался. И не смог понять, что неряшливый вид усиков — это не просто так. Хуа Чэн наполнил ладони духовной силой и погладил усики. Его Высочество странно выдохнул. — Вот так. Должно хватить на пару дней, потом я обновлю. Ты всегда можешь стряхнуть это заклинание, если понадобится или будет мешать, — и после паузы умоляюще добавил: — Пожалуйста, говори мне, если что-то не так, гэгэ. Что угодно. Его Высочество солнечно улыбнулся в ответ. — Так лучше. Уже не болит, спасибо, Саньлан, — хотя Хуа Чэн, конечно, совершенно этого не заслужил. Они остались здесь, на берегу. Его Высочество завернул штанины и с задумчивой улыбкой болтал ногами во всегда холодной воде. Хуа Чэн же не мог отвести взгляда от его усиков. Они были такими чувствительными и невероятно мягкими. Их никак не намазать воском, можно только накапать с горящей свечи. После такого промаха Хуа Чэн пообещал себе ещё внимательнее относиться к неожиданным новым привычкам Его Высочества. Только казалось, что это не поможет, — и он не справится, снова.