Любимая бабочка Хуа Чэна

Его Высочество последние дни ходил странно сосредоточенный, и эта сосредоточенность выглядела очень славно — словно он нашёл для себя цель, и хоть порой хмурился, из его движений исчезли прежняя потерянность и боль. Хуа Чэн пытался расспросить, в чём дело, но без толку. С неожиданным умением Его Высочество переводил тему или напускал на себя невинный вид. Больше Хуа Чэн давить не стал и продолжил с радостью делиться духовными силами, ведь их стало нужно куда больше, чем раньше. Какая разница зачем, какая разница как долго — если Его Высочество не хочет рассказывать, пусть так оно и будет. Лишь бы оставался доволен, как сейчас. Но Хуа Чэн узнал всё равно. Он за день так соскучился, что сорвался на берег реки, забыв предупредить. Его Высочества не было видно у воды, но под деревом остались его сумка и верхний халат, а из рощицы неподалёку доносился шум и треск. Хуа Чэн не стал выпускать бабочек, чтобы не портить себе сюрприз, а поспешил на звук сам. Там, вдали от посторонних, на вытоптанной лужайке Его Высочество сражался с воткнутыми в землю стеблями бамбука. Взлететь ему не удавалось, но двигался он так легко, что казалось: нет, это ошибка, он в самом деле летит, и в этом полёте крылья разили, словно меч. Мягкие в обычные дни, в бою они стали подвижными и упругими. Его Высочество мог развернуться в прыжке или резко сложить их, устремиться вперёд быстрее ветра и рассечь стебель. Лужайку усыпали щепки, оставшиеся от поверженных и израненных стеблей, но Его Высочество и не думал останавливаться. Ещё один разворот, прыжок назад — эта техника требовала невероятный подвижности и скорости, но разве есть преграды для бога войны? Хуа Чэн так засмотрелся, что едва успел отшагнуть, но поздно: его заметили. Его Высочество оборвал себя на середине движения, неловко улыбнулся и сложил крылья. Хуа Чэн успел разглядеть, как мелькнуло и скрылось под пушистой опушкой медное лезвие. — Прости. Не хотел пока ничего показывать. Его Высочество вздохнул, вдруг сорвался в сторону, рассёк стебель пополам и покачал головой, явно недовольный собой. — У тебя отлично выходит! Может, этим ударам пока не хватало жёсткости и точности, но Хуа Чэн видел потенциал. Скоро контроль над крыльями станет безупречным, а движения - настолько быстрыми, что даже Хуа Чэну будет непросто поспевать за ними. Но это будет потом. Главное, Его Высочество снова сражался! Они вместе пошли к реке. Хуа Чэн вновь ни о чём не спрашивал. — Знаешь, я могу чувствовать других бабочек. Когда ты дерёшься, я слышу, как ты призываешь их, но не меня. И об этом Хуа Чэн мог бы тоже догадаться. Сколько сил, сколько заклятий вложено в бабочек — конечно, его сила связывала их тонкой шёлковой сетью. Его Высочество менялся в пещере под теми же чарами, а потому тоже стал одной из бабочек. И в этом тоже виноват был Хуа Чэн. Он не мог сказать ничего — ни в своё оправдание, ни в утешение, — не мог упасть на колени. Чего будет стоить ещё одно бесполезное «Прости»? Но Его Высочество ласково улыбнулся. — Не переживай, Саньлан. Я не в обиде. Конечно, ты давно привык к другим бабочкам и своей сабле и доверяешь им больше, чем мне. Но я ведь такое же оружие. Не волнуйся, я не останусь в долгу. Его Высочество совсем не понимал. Эмину он не доверял и меньше всего хотел втягивать своего бога в грязные склоки, все эти драки за земли и за власть. Он — не его оружие, всё наоборот! Это Хуа Чэн должен был стать его мечом, его щитом… И не смог, ничтожество, снова не сумел. Но его бог — это бог войны. Что хорошего может выйти, если он будет удерживать его от битв? — Но гэгэ, это слишком большая честь. Я не могу… Его Высочество смотрел прямо и уверенно. Говорят, переубедить его не могли ни наставники, ни отец — в основе спокойствия лежало бесконечное упрямство. Похоже, Хуа Чэн тоже оказался бессилен, да и смел ли он с ним спорить? — Ты не моё оружие и ничего мне не должен. Я приму твою помощь, только если ты в самом деле этого хочешь. У Его Высочества от нетерпения подрагивали кончики крыльев. Он хотел. После этого, уже не таясь, он начал пропадать где-то целыми днями — то в горах, то у реки, то в тех же болотах, и возвращался каждый раз взлохмаченный, грязный, голодный — Хуа Чэн не мог не улыбаться этому виду. Чем лучше Его Высочество управлялся крыльями, тем спокойнее он становился. Скоро ему стало мало стволов бамбука и мешков с соломой, он задумчиво поглядывал на Хуа Чэна, и тогда тот вспомнил про лужайку, где тренировался сам. Когда он там был в последний раз, сто лет назад? Он вроде бы велел, чтобы за ней приглядывали. И в самом деле, она сохранилась неплохо. Он только немного освежил старый павильон, добавил навес от солнца и, когда всё было готово, позвал Его Высочество туда. — Если нравится, то не стесняйся, хорошо? Я тут немного прибрался. Его Высочество задумчиво подошёл к заросшему валуну. Под мхом и грязью угадывались следы старых ударов. — Это Эмин, да? Такой хороший замах, — он замялся и немного смущённо добавил: — Призраки только и говорят о сабле градоначальника. Он не решился попросить, но в этом и не было нужды. Хуа Чэн сам протянул проклятое оружие, внутренне моля: не смотри. Но сильные руки дотронулись до лаковых ножен и твёрдо, но нежно обхватили рукоять. Его Высочество улыбнулся клинку, а тот в ответ зажмурился, бесстыдная тварь, и заклацал, как поварешка о старый котелок. Его Высочество засмеялся и медленно провёл по тонкому серебряному узору — по правде, Хуа Чэн не очень старался, но получилось всё равно не так плохо. Медленно, очень внимательно он вытащил Эмина из ножен и погладил изгиб клинка. Глаз тут же распахнулся, а ручка замоталась, будто собачий хвост. Но несмотря на это, Его Высочество продолжал… трогать. И восторженно шептать что-то, не предназначенное Хуа Чэну. Наконец, он твёрдо вернул клинок в ножны, погладил напоследок и протянул его Хуа Чэну. Тот резко ударил по ручке, тихо скомандовал: «Не сметь», — и повернулся к Его Высочеству. — Гэгэ? — У тебя отличная сабля. Я надеюсь увидеть её в действии. А пока — нападай! — И тут же Хуа Чэн выпустил волну тяжёлой ци, которую Его Высочество сбил крыльями. — Хорошо, ещё! Его Высочество легко принимал его удары, чувствовалось — для него это скорее разминка, и тогда без предупреждения Хуа Чэн отправил вперёд мечника-марионетку. После короткой возни Его Высочество справился и с ним. Его глаза горели. В настоящем бою он учился невероятно быстро, и, когда полегли три мечника разом, Хуа Чэн выпустил к Его Высочеству стаю злых шаров ци, хаотично метавшихся в воздухе и норовивших ужалить со спины. Хуа Чэн не думал, что сможет так нападать на Его Высочество, но стоило только начать — и как тут удержаться? Ведь исполнялись его старые потаённые мечты: не только сражаться рядом, но и показать, что достоин, что вырос — но и грезил о поединке. Чтобы Его Высочество прижал его к земле, чтобы взгляд был направлен только на него. И, может, это тоже исполнится — скоро, так скоро! Когда настало время отдыха, они перебрались под навес. Его Высочество жадно, без сдержанности пил воду — как не смотреть на горло и разрумянившееся лицо? На капли на висках? Как не тянуться к горячему запаху пота?.. Его Высочество с жаром говорил, и Хуа Чэн, который всегда, в любую минуту готов был выслушать, сейчас с трудом удерживал внимание на драгоценном голосе. Почему-то воздуха Его Высочеству не хватало до сих пор, он тяжело дышал, прерывался между предложениями и теребил ленту на шее, а, поймав взгляд Хуа Чэна, неловко улыбнулся. — Не волнуйся, Саньлан, это просто крылья. Для них мне приходится дышать вот этим, — покраснев, он ослабил ленту и откинул волосы от сжимающихся и раскрывающихся отверстий на шее. Хуа Чэн едва удержался, чтобы не потянуться к ним. — Не нужно их прятать, гэгэ. Или нужно? Для других — это просто дыхательные отверстия, чего только не бывало в изменённых телах демонов? Но вблизи Хуа Чэн видел, какие они влажные и нежные, как к ним налипли волоски. Он сглотнул и предложил: — Но если хочешь, я могу скрыть их чарами. — Не стоит, я справлюсь, — медленно сказал Его Высочество и облизнулся. Хуа Чэн поймал его взгляд и едва не застонал. Не говоря больше ни слова, расстегнул ворот, пододвинулся ближе, подставил шею — и охнуть не успел, когда Его Высочество рывком уложил его себе на колени и склонился к шее. Его губы больше не были робкими и несмелыми, о нет. Его Высочество посасывал кожу, слизывал текущую силу вместе с потом, прикусывал, если Хуа Чэн дёргался слишком резко. Он уверенно удерживал Хуа Чэна, и под его ладонями горела кожа. Он дышал жаром, усики пачкали нос пыльцой… Его Высочество ещё раз облизнул шею и, наконец, застыл, прижавшись под челюстью и только мелко-мелко двигал языком по уже влажной коже… Вернувшись домой (он сам не помнил, как) Хуа Чэн на всякий случай наскоро освежил в памяти маскировочные заклятия. Но больше его беспокоило другое. Хотелось сделать Его Высочеству достойный подарок, так чтобы этой длинной шеи и нежнейших дыхалец больше не коснулись плотные заношенные ленты. Бабочки могли ему помочь, но получаться начало не сразу: ткань должна была выйти тонкой и лёгкой, не мешать дышать, но в то же время быть не слишком прозрачной. Ах, Хуа Чэн с радостью соткал бы Его Высочеству нижние одежды, но приходилось ограничиваться малым — тонким шарфом, на котором в ярком солнечном свете поблескивал тонкий узор из цветов и бабочек. Но и этого было мало. Дыхальца выглядели такими уязвимыми, всегда поблескивали от влаги. Как ещё позаботиться о них? Может, Его Высочество полюбил сидеть у воды неспроста? Хуа Чэн на всякий случай вырыл прудик возле тренировочной площадки, а в комнатах расставил чаши с водой и маленькие фонтанчики. Его Высочество в самом деле начал дышать свободнее. Его крылья заблестели на солнце, а полёт стал ещё стремительнее.

***

После упражнений с мечом они часто сидели в главном зале — как сейчас. Хуа Чэн вычёсывал сор из пушистых крыльев. Они собирали на себе всю грязь, и поначалу Его Высочество ходил как есть, с травинками и клоками пыли по спине. Хуа Чэну непросто было одолеть его смущение, но постепенно он расслабился и начал легко принимать эту заботу. Если бы только любое внимание Его Высочество принимал вот так спокойно! Но Хуа Чэн радовался каждому маленькому шагу, умиротворению и расслабленности сейчас. Вот Его Высочество повёл крыльями — возле лопаток было щекотное местечко — и подставил ладонь влетевшей в комнату бабочке. Он улыбнулся ей и кончиками усиков поздоровался с ней, а когда она упорхнула, внимание вернулось к бесполезной сабле: Его Высочество заканчивал её полировать, не забывая то погладить рукоять, то почесать возле глаза. Хуа Чэн вышвырнул бы потерявшего всякое достоинство Эмина прочь, но тогда Его Высочество мог расстроиться и даже подумать, что ему запрещено трогать. Лучше так. Пусть гладит, лишь бы только продолжал тихо напевать под руками Хуа Чэна. Тут их покой нарушили шаги и стук в дверь. Когда ему было нужно, Черновод заявлялся через сжатие тысячи ли, не предупреждая и не спрашивая. Закрой Хуа Чэн от него дом — не постеснялся бы подняться в Игорный дом или обрушить на Призрачный город свои мёртвые воды. Едва завидев гостя, Его Высочество подобрался и собрался подняться на ноги, чтобы поздороваться, безошибочно (и в корне неверно) опознав повадки человека, привыкшего повелевать. Хуа Чэн положил ему руку на плечо: не хватало ещё вскакивать перед кем попало. Черновод коротко глянул на него. — Вот как? Я рад за тебя. — Хуа Чэн не ждал таких поздравлений. — К делу. К тебе в город зачастили небожители. Спина Его Высочества стала прямее, жёстче. — Знаю. Мусор с Нижних небес. — Средних. — Все знают, и они сами знают: это Нижние небеса. — Как пожелаешь. Сейчас в чайной обедает один из помощников Линвэнь. Мне он сгодится. — Тебе это обойдётся недёшево. Черновод развернулся и ушёл, не ответив. От лёгкого настроения не осталось и следа. Как не вовремя. Хуа Чэн не хотел втягивать Его Высочество в их неприглядные дела, но и оставлять в неведении ему тоже не нравилось. — Гэгэ, мне надо идти. Край крыла скрёб по полу, оставляя глубокие царапины, но Его Высочество улыбнулся той самой неискренней улыбкой, которую Хуа Чэн успел возненавидеть — а ещё больше своё бессилие и тех, из-за кого Его Высочество научился так улыбаться. Хуже всего было оставлять его наедине со скверными мыслями. Хотелось успокоить и рассказать, что ни один из этих отбросов не видел его лица — и не увидел бы никогда. Никому из богов не позволили бы приблизиться к Его Высочеству. Повода для тревоги не было: они приходили по своим мелочным делам и держались вдали от Игорного дома, Хуа Чэна и его спутника. Ни один бог не был угрозой, ни один бог не смел бы сказать дурное о спутнике Хуа Чэна. Но всё же. Если бы кто-то из горожан сболтнул бы лишнего, если бы он упустил шпиона — что тогда? Когда Хуа Чэн увидел его Его Высочество в следующий раз, тот сторонился слуг, а после завтрака задумчиво начал заматывать лицо, как в те тёмные дни, когда Хуа Чэн был ни на что не годным и слабым. Потом он передумал и стащил ленты, но тут же начал наматывать снова, сдался и низко надвинул шляпу на глаза. Вчера, едва только освободившись, Хуа Чэн, конечно, рассказал о том, что бабочки следят за городом и никто из богов не посмел бы приблизиться. Его Высочество поблагодарил за заботу, но одна его ладонь лежала поверх другой, усмиряя беспокойство. Они ведь собирались пойти в город, Хуа Чэн обещал познакомить Его Высочество с лучшим кузнецом. Вместо этого он предложил: — Как насчёт того, чтобы никуда не идти? Я бы лучше сегодня потренировался. И Его Высочество с видимым облегчением согласился. После они сидели на берегу. Хуа Чэн тайком разглядывал отражение, зная, что, стоит ему повернуться, Его Высочество примет нарочито-расслабленный вид. Нет, лучше оставаться так и видеть истинные чувства: по-прежнему напряжённую спину, горькую улыбку и взгляд в никуда. Всё-таки Хуа Чэн задолжал Черноводу. Что, если бы на небесах заинтересовались Его Высочеством? На Хуа Чэна всегда смотрели — и это было правильно: пусть видят, пусть боятся. Разумеется, каждый, кто задерживался рядом с ним, удостаивался такого же внимания — совершенно неуместного сейчас. Пожелай Его Высочество, Хуа Чэн явил бы его миру в блеске и славе, а сам стоял бы за его плечом. Но тот не хотел. А раз так, то внимание Небесных Чертогов им ни к чему. Если бы Его Высочество искал встречи с Цзюнь У, то зашёл бы в его храм сам. К тому же его бог, прекраснейшая из бабочек, до сих пор не до конца примирился с новым телом. Хоть он и убеждал себя, что его всё устраивает, но пока что старался быть незаметнее и держался в тени. Он просто ещё не понял, что стыдиться нечего, ведь после преобразования он стал только сильнее и прекраснее. Но ничего страшного, никто не посмеет посмотреть на него косо. Пусть привыкает, сколько понадобится, а если ему будет спокойнее с маской — пусть так. Но чего стоили все усилия Хуа Чэна? Его Высочество в отражении по-прежнему сидел неподвижно, уставший и запутавшийся, а рядом с ним был тот, кто стал причиной всех его бед. Тошно смотреть: в воде отражалось ничтожество. Хуа Чэн так старался, чтобы Его Высочество чувствовал себя как дома, но что это за дом, если там нужно прятать лицо от чужого взгляда? Хуа Чэн работал над маской до самого утра — это меньшее, что он мог сделать. Начал с лёгкой деревянной основы, которую проклеил шёлком и бумагой и спрятал среди тонкой резьбы достаточно отверстий для дыхания. Когда всё просохло, он отполировал её и выкрасил в белый, подчеркнув узоры нефритом и серебром. Ничего общего с той маской, ничего, что бы отдавалось болью в сердце. Вместо похоронного белого Хуа Чэн выбрал благородные цвета кости и нефрита. Никаких слёз и фальшивых улыбок, никаких узких прорезей, которые сжали бы мир в узкую щель — почти половину лица новой маски занимали огромные глаза из чёрной шёлковой сетки, отливающей павлиньим блеском. И, конечно, никакого плача, никакого безумного смеха — нечитаемые на первый взгляд резные узоры, складывались… Возможно, Хуа Чэну удалось передать добрый взгляд и умиротворённый лик Его Высочества? Под утро он украсил завязки бусинами-бабочками и с этим отдал маску Его Высочеству. — Ты сам её сделал? Спасибо, — он легко улыбнулся, грустно, но в глазах его не стояла прежняя боль. — Господин градоначальник — человек множества талантов. Сколько ни ругай себя — Хуа Чэн неизменно таял от малейшей похвалы. — Мне всё-таки больше нравится, когда ты называешь меня Саньланом, — сказал он, не принимая, но и не отрицая похвалу. Серебро, подвески, бабочки — и стыдно, и незаслуженно-сладко было видеть свои атрибуты на Его Высочестве. Хуа Чэн становился ненасытен — как ненасытен любой демон. Кончики пальцев зудели. После того, как он сделал маску, в нём зародилось новое желание: запечатлеть образ Его Высочества. После Тунлу он ваял редко. Лучшая его работа осталась в жерле вулкана, и казалось порой, что там же запечатано и то вдохновение, которое вело тогда его руку. Даже в храме Тысячи Фонарей он обходился портретом, оправдывая себя тем, что храм этот временный, а новому святилищу понадобится достойная статуя. Прежде он изображал лишь совершенный лик бога и оступился лишь однажды, сотворив те постыдные скульптуры. После он не позволял себе подобного, но теперь руки, глаза, сердце хотели запечатлеть Его Высочество иначе: живым, то весёлым, то задумчивым — и хотелось бы, чтобы как можно реже грустным. Его мимолётные эмоции, его радость, его печаль. Когда-то он обходился тем, что удавалось найти, черкал угольком или даже палкой, где придётся, но теперь в его власти было выбрать лучшую шёлковую бумагу и кисти из шерсти лисиц-оборотней. Растереть тончайшую тушь и написать Его Высочество спящим, а затем молиться этому изображению. Или, может, таким, как сейчас, с одним прижатым к голове усиком и нечеловеческим блеском глаз. Смеющимся. Он сдался, начав с быстрых набросков. Хуа Чэн учился ловить улыбку и движение. Снова и снова: Его Высочество вполоборота, танец его рук, раскрытые крылья и боевая стойка. Все рисунки он прятал сначала в кровати, а потом тайком уносил в храм, о котором так и не рассказал. Но скоро рисунков стало мало. Хуа Чэну хватало наглости мечтать не об образе божества и не о парадной статуе особы королевской крови, а о сокровенном портрете гэгэ. Се Ляня. Сделать — и оставить только для себя, сотворить непристойно личную статую, которая уместится на ладони. Прежде Хуа Чэн не работал с таким размером и не собирался повторять прежних ошибок. С него довольно скульптур, позорящих образ божества. Сначала — почувствовать материал, его размер и форму, и только затем — браться за образ Его Высочества. Начал он с восковых фигурок, цветов и бабочек, но ошибался даже в них: неверный масштаб, слишком широкие движения и грубые линии. Эмин оказался велик для такой тонкой работы, поэтому пришлось подбирать правильные инструменты. И, конечно, заранее решить, что подойдёт лучше, мрамор или белый нефрит, выбрать сорт и найти камень без изъяна. Или, быть может, кость? Но самым важным было понять движения Его Высочества, выучить язык тела. Хуа Чэн не мог отвести глаз от своего божества. И отчего-то ловил на себе взгляды, значение которых никак не мог понять.