Любимая бабочка Хуа Чэна

Раньше, когда его высочества не было рядом, Хуа Чэн всё успевал. Тогда казалось, что часы и столетия тянутся равно уныло и долго. Но теперь игорный дом и планы Черновода, город и эксперименты с бабочками — всё так ускорилось, и рутина со срочными делами накрыли с головой. С чего вдруг он понадобился всем и повсюду? Рук не хватало, и медленно ползущего времени стало вдруг невозможно мало. Хуа Чэн не отходил бы от Его Высочества, но как пустить всё на самотёк? За ним всегда пристально наблюдали: ловили каждое слово, замечали каждую ошибку. Стоило зазеваться, и кто-нибудь непременно пытался бы урвать кусок его власти, силы, влияния, а без них — что он? Ничто. Ему нечего будет предложить Его Высочеству кроме своей безграничной преданности. Это немало, но он сам убедился, что её одной бывает недостаточно. Но как управиться, если бывает мало целой армии слуг? Линвэнь держала целый дворец помощников, и что же? За ними тоже приходилось проверять, переделывать, награждать и наказывать. Не всё можно было доверить этой суетливой толпе. Ему — как и ей — совсем бы не помешал доверенный человек, личный помощник. Но не было никого, кто был бы ему настолько обязан, и Хуа Чэн сам был слугой единственному человеку, которому доверял. Приходилось обходиться так. Может, на самом деле он всё успевал, просто свободное время стало желанным и теперь пролетало незаметно? Рутина, разделённая с Его Высочеством, наполнялась новым смыслом, приносила новые переживания и новые радости. Его Высочество обживался в его доме, улыбался — улыбался ему. Они обедали вместе, проводили вместе день, а после заката желали друг другу спокойной ночи и расходились по спальням. Хуа Чэн не мог спать, полный сил и вдохновения. Он засиживался в мастерской, личных покоях, прямо на кровати, или перебирался в храм. В нём всё жарче разгорался жар творения, засыпанный за века пеплом терпения и ожидания. В этой тёплой радости застала врасплох суета возле тайника с кольцом. Тихой ночью Хуа Чэна вдруг слегка кольнуло тревожным сигналом и тут же в меридианы вернулась ци, годами идущая на поддержку заклинания. Он мог бы спать, и тогда манёвры врага остались бы незамеченными. Что за наглость! Хуа Чэн едва не снёс все барьеры и не кинулся туда. Нет. Нельзя. Он только спугнёт вора. Наглец одолел первый рубеж, а потом отступил под защитными чарами. Конечно, он вернётся, чтобы закончить дело. Хуа Чэн начал следить: через день вор пришёл снова и отступил. Всё? Нет. Бабочки нашли оставленные на будущее засечки в чарах. Терпение. Кольцу ничего не угрожало, у вора были лишь запредельная наглость да несколько фокусов. Но, конечно, такое нельзя было спускать с рук. Ничего. Вор выбрал правильные дни: расположение звёзд, потоки природных энергий и баланс ци давали ему шанс, который выпадает, может, несколько раз в столетие. Несложно вычислить, когда он придёт вновь, а уже Хуа Чэн встретит его у сокровищницы, а заодно заберёт прах с собой. В хранилище за пятью заклятиями и барьерами больше не было нужды. Перед долгой разлукой — четыре, а может и пять дней порознь! — Хуа Чэн зашёл к Его Высочеству попрощаться и досыта накормить духовной силой. Однако же тот дожидался его в дорожной одежде, до того висевшей нетронутой в шкафу. Рядом стояла всё та же залатанная корзина. — Гэгэ? — Мне показалось, ты хотел, чтобы мы пошли вместе, — и когда Хуа Чэн не ответил, продолжил с фальшивой улыбкой: — Прошу прощения, вероятно, я неправильно тебя понял. Хуа Чэну в голову бы не пришло обременять Его Высочество своими проблемами и не стоящими внимания делами. Он просто хотел, чтобы тот не беспокоился и дождался его дома, тренируясь, отдыхая, гуляя по городу — как пожелает. Но вместо этого только расстроил. Ну конечно. Хуа Чэну давно пора было запомнить своё место. Кто он такой, чтобы запрещать богу войны выбирать себе битву? — Гэгэ, прости. Если ты в самом деле хочешь пойти, я буду только рад компании. Его Высочество довольно кивнул и легко подхватил с пола корзину. Дом Блаженства от тайного хранилища отделяло лишь три броска костей, но между ними, от заклятия к заклятию, путь лежал неблизкий. — Прости, гэгэ, идти придётся долго. Если оставить короткий путь, по нему всегда может кто-то пробраться. У вора не было и такой роскоши: ему предстояло пробираться там, где дороги не было вовсе, карабкаться по отвесному ломкому камню и просачиваться через трещины, а потом искать слабые места в барьерах такой силы, что Хуа Чэн сам бы предпочёл не связываться. — Ничего страшного. Зато твои сокровища в безопасности, — ответил Его Высочество и вошёл следом за Хуа Чэном в первое сжатие. Дорога ему была в самом деле не в тягость. Он легко порхал что по тропке, тянущейся вдоль извилистой реки, что по мёртвому лесу. Он будто не глядел под ноги, но даже в наступивших сумерках ни разу не запнулся. На самых сложных препятствиях он выбрасывал вперёд Жое и двигался дальше, продолжая болтать с Хуа Чэном о том о сём, а за спиной у него висела корзина в половину его веса — «просто на всякий случай». С неизменным любопытством на лице он выбрался из горного болота — недавние дожди сделали трудный путь почти непроходимым — чуть перевёл дыхание и ступил через заклинание на безжизненные камни опутанного чарами плато. Они пришли. Пока Его Высочество осматривался, Хуа Чэн подобрал место для лагеря среди камней и спрятал его за его барьером, а следом отправил бабочек уничтожить все следы. От безмолвного приказа Его Высочество застыл и тут же расслабился. — Прости. Но тот в ответ дёрнул усиками, отряхнул крылья и молча начал готовить место для ночлега — так Его Высочество поступал, когда считал, что Хуа Чэн извиняется напрасно. Хуа Чэн не стал спорить и дал себе зарок сосредоточиться на том, как порвать эти чары, раз уж главная цель пока оставалась недостижима. Но это — после, а сначала он должен был убрать мусор. Чтобы ненароком не спугнуть вора, Хуа Чэн снова выпустил бабочек. На этот раз он распределял силу точнее, и Его Высочество продолжил тихо напевать, не потревоженный поисками. Когда Хуа Чэн закончил, костёр ярко горел, а над ним в котелке выкипало нечто, пахнущее едва ли съедобно. В животе забурлило. — Саньлан, я приготовил ужин. Ты будешь? Когда он кивнул, Его Высочество усадил его на циновку и протянул полную миску… еды. Эта жижа, подгорелая и в то же время полусырая, напомнила Хуа Чэну о старухе, которая кормила приблудных кошек, собак и его, не разбирая. Теперь, много лет спустя, он познакомился с лучшей кухней всех провинций и научился готовить сам. Он платил поварам втрое больше, чем они стоили, чтобы узнавать у них секреты изысканных блюд на самый разный вкус. Переводил горы продуктов и кормил всю бедноту в округе, пока не получал достойный результат. Он даже сумел найти уцелевшего в войне ученика младшего придворного повара Сяньлэ и выкупил у него несколько старых рецептов. Он научился понимать, что находят в этих крошечных сладостях, сложных закусках и изысканных соусах, понял, как разбирают на составляющие ароматы и начал ощущать нюансы драгоценных специй. Но как забыть тот вкус — вкус еды, которая спасла его одной холодной зимой. Тогда на нём вдруг перестали сходиться тёплые вещи, которые спасали прежде, а в старом доме провалилась крыша. Он начал постоянно болеть, а старуха плескала в миску тёплое варево для собак и для него, без разбора. Хуа Чэн хлебал через край, не зная ни ложки, ни палочек. Этот вкус возвращал ему жизнь, которую он обещал прожить ради Его Высочества. — Гэгэ, тебе стоит готовить почаще, — искренне сказал он, доев всё до последней капли. Как же удачно этот вор к нему полез. Сунься он в хранилище всего лишь несколько месяцев назад — о, в каком бешенстве был бы Хуа Чэн, в каком бы напряжении выжидал! Но теперь благодаря ему он отлично проводил время. Они погуляли с Его Высочеством, потом вместе поужинали — и Его Высочество готовил для него! , — а теперь отдыхали в тишине зачарованного плато. И проведут несколько дней наедине — чего ещё желать? А когда они поймают наглеца, Хуа Чэн разберёт сокровищницу, и наконец-то кольцо окажется там, где должно быть. Пока же они сидели у невероятно громко трещащего костра и пили чай. Будь Хуа Чэн один, он обошёлся бы без еды и сна, но как сказать: «Не надо», — когда Его Высочество заботливо спрашивает, будет ли он ещё чаю. Из его рук он хотел всё. Будь Хуа Чэн один, он не услышал бы смешную — совсем не смешную — историю о том, как Его Высочество работал на чайной плантации, а когда прилёг отдохнуть, на него напала панда. — Но я не знал, что они могут так быстро бегать, Саньлан! Хорошо, что рядом росло дерево. Я просидел там целый день, а она всё не уходила. Потом мне сказали не врать и что панды никогда так не делают, представляешь? И даже не заплатили за те дни, что я отработал… Саньлан, тебе, наверное, скучно? — Нет. — Всё равно уже поздно. Ложись спать. Я разбужу. Хуа Чэн не стал спорить. Он лёг и через полуприкрытые веки долго любовался сидящим вполоборота к нему гэгэ и его полуулыбкой. А тот смотрел на звёзды. На второй день засада стала ещё больше походить на ленивый отдых на природе. Вор не показывался, но и они никуда не спешили. Когда бы ещё выпала бы возможность побыть так долго наедине. Тем более, что Его Высочество не скучал и не тяготился ожиданием. Он снова готовил, разминался, думал о чём-то своём и любовался окружающими камнями и чахлыми травами. Его занимали даже самые простые цветы. — Гэгэ? — Странно. Я же помню, у этих цветов такие простые лепестки, а здесь они почти светятся изнутри, и посмотри на эти крапинки, они как россыпь серебра. Но у цветка были простые гладкие лепестки, на которых можно было разглядеть разве что намёк на рисунок. Скрытую красоту мира видел только Его Высочество своими новыми глазами — не удивительно, что он так полюбил скромный сад при Доме Блаженства. Вор пришёл на третью ночь. Тихий и ловкий, он затаился среди камней. Хуа Чэн ни за что бы не заметил бы его сам, но ещё до того, как сработали сигнальные чары, его Его Высочество повёл усиками и уверенно указал туда, где не было, на первый взгляд, ничего. — Да вот же, Саньлан, ты не видишь? Хуа Чэн развеял остатки костра, но он по-прежнему не видел и не слышал ничего. Этот вор крался как змея, сливался с поверхностью и ступал без единого звука. Тихий вор в тихой ночи — как только гэгэ заметил? Тёмный силуэт среди теней. Только чары подсказывали: вот здесь, идёт. Не настоящий вор, пока нет — всего лишь двойник. Они затаились. Спугни они его сейчас, вор просто исчезнет без следа. Они ждали. И вот, покрутившись возле сокровищницы, с лёгким дуновением двойник развеялся. Тут же во тьме среди камней показался новый силуэт. Его Высочество чуть приоткрыл рот, нахмурился и высунул кончик языка. Наконец, он стащил с шеи ленту и покачал головой. Ещё один двойник? Да. Хуа Чэн подготовил заклятья — поймать или уничтожить, уж как получится! — а Его Высочество встал рядом и повёл крыльями, уверенный в себе и готовый действовать. Как красив он был в этом напряжении перед боем! Единственный раз, когда они сражались бок о бок — тогда, в далёком прошлом, — Хуа Чэн был почти бесполезным грузом. Тогда ему кое-как удалось одолеть пару десятков бину, но Его Высочество заметил и похвалил даже за это! Так каково будет сразиться рядом теперь? Второй двойник тем временем обошёл камень и завозился у тайника, закрепляя на нём талисманы. Воздух задрожал от нестабильной ци. Она стремительно уплотнялась, раскалялась, вибрировала, и только Хуа Чэн выставил щиты, как талисман взорвался, разом снося все барьеры вокруг сокровищницы. Где же, где же он? Двойник давно развеялся — значит, настоящий вор должен был прийти сейчас! Где он? Его Высочество принюхался, похлопал Хуа Чэна по руке и указал на подбиравшуюся с противоположной стороны густую тень. Вор, на этот раз настоящий, подобрался ближе — ловкий, едва заметный. Ещё шаг к барьеру, и бабочки окружили его, закрыв путь к отступлению. Хуа Чэн выступил вперёд и отправил Эмина в бой. Вор неплохо держался. Кем бы он ни был, в его ударах чувствовалась мощь свирепого, не меньше. Уже то, что он добрался до сокровищницы, дорогого стоило! Он мастерски владел заклинаниями и достойно защищался, но против Хуа Чэна ему было не выстоять — однако ж нет, он не пытался сбежать. Не потому, что бежать не было смысла. Нет, даже проигрывая, вор упрямо подбирался к следующему барьеру. Ничего у него бы не вышло, но эта наглость! Что ещё он подготовил? Да какая разница?! Хуа Чэн начал атаку, и тут же понял свою ошибку: в центре серебряного облака бабочек в бой кинулся Его Высочество. Даже отмени Хуа Чэн приказ, это не меняло того, что Его Высочество уже сражался! Оставалось только следовать за ним и без слов угадывать следующий шаг. Вдвоём теснить врага от сокровищницы, вдвоём давить и окружать. Убить? Нет, взять в плен. На запястье подрагивала Жое, готовая сорваться и связать. Каждый следующий шаг был кристально ясен, Хуа Чэн понимал все команды без слов. Будто они уже не один раз сражались вместе. Шаг в шаг, Хуа Чэн следовал за Его Высочеством — вплоть до мига, когда аккуратно и расчётливо движущийся Се Лянь вдруг оттолкнулся от камней, прыгнул сверху — крылья замелькали со смертельной скоростью — плеснула кровь, ещё, и затем в мгновение ока вора развеяло облаком праха и пыли. В наступившей вдруг тишине Его Высочество опустился на землю. Он взмахнул залитыми алыми крыльями — лезвиями мечей, — оросив землю кровавым дождём. Мокрые тяжёлые одежды, алые и густо пахнущие кровью, казались свадебным нарядом. Прекрасное божество шагнуло навстречу Хуа Чэну и впилось ему в шею. Он тянул силу жадно и не сдерживаясь, но ему было мало, мало, мало, и тогда он прижался к Хуа Чэну всем телом и приник к губам. Когда долгим поцелуем он утолил первый голод и отшатнулся, враз придя в себя — лицо ярче одежд, рот приоткрыт, — Хуа Чэн не смог ничего выговорить. Его губы теперь знали вкус поцелуя. Их коснулось божество, только что сражавшееся за него. Он получил бесценный дар, хоть и не имел на него никакого права. Он едва держался на ногах. Он хотел ещё. Но для Его Высочества это был просто голод. Они стояли друг против друга. Его Высочество не поднимал взгляда. Хуже того, Хуа Чэн не мог смотреть в ответ. У его немоты и стыда была простая причина, низкая и грязная: губы манили, он жаждал снова целовать и поить силой. Глядя в сторону, Его Высочество попросил прощения за поцелуй. Он запинался и сгорал от ненужного стыда. — Гэгэ, тебе не за что просить прощения. Но тот молчал, упрямо считая себя виноватым, и Хуа Чэн не знал, как ему объяснить и быть дальше. Признаться ли, пошутить… поцеловать снова? Остаться на ночь как планировали или предложить пойти сейчас? В голове панически билось: остаться на ночь — означает спать рядом, на одной циновке. Что, если Его Высочество пожелает идти в темноте по порталам, лишь бы не оставаться с Хуа Чэном наедине? Может, тогда лучше рассеять защиту, а потом уже как-нибудь собраться и отстроить заново. Во второй раз должно получиться быстрее и проще. Его Высочество нервничал всё сильнее — о, это было то самое знакомое волнение и знакомая тревога. Он не двигался, но дыхальца часто-часто сжимались, и Жое высовывалась то из рукава, то из выреза на груди. Это волнение звенело в пространстве между ними, и вот Его Высочество высунул язык, пробуя воздух, глубоко вздохнул и, шагнув вплотную к Хуа Чэну, привстал на цыпочки. Тут же, опомнившись, он застыл, неловко ухватившись за ворот, и опять, опять зашептал что-то извиняющееся. Эти губы, часто обветренные и искусанные… Ранки на коже Его Высочества заживали так быстро, но, увы, появлялись ещё стремительнее… Нельзя смотреть! Но как ни отводи взгляд, этот запах, которого разом стало слишком много, перебивал запах смерти. Как перестать им дышать? Они стояли так близко, что если бы Хуа Чэн посмел, он мог бы опереться подбородком о взлохмаченную макушку. Разве… можно не смотреть? На лице Его Высочества были написаны сомнение и вина. Но там прятались и отголоски чего-то иного, может, нетерпения, интереса. И голода. Если ему это чудилось, то пускай. Хуа Чэн хотел недозволенного с такой силой, что лопалась закаленная столетиями воля. Пусть лучше Его Высочество винит его, чем себя. Хуа Чэн склонился и поцеловал сам. Показалось, или Его Высочество подался навстречу? Наверняка им двигал лишь голод и отзвуки связывающего их заклинания, но только представить: этот поцелуй желанный? Хуа Чэн прижал Его Высочество к себе и ахнул от его жадности, от того, как тот пил текущую с губ силу. Хуа Чэн отстранился, облизнулся… В мгновение ока Его Высочество оказался по другую сторону костра. Хуа Чэн спросил с нарочитой лёгкостью: — Надеюсь, гэгэ не злится? Тот замотал головой и закрыл лицо ладонями, но Хуа Чэн хотел бы думать, что облегчение ему не привиделось. Что, если Его Высочеству не было противно, и в следующий раз он потянется за поцелуем сам? Это — опасные и запретные мечты. — Хорошо. Тогда не возражаешь, если мы останемся здесь на ночь? Я пока приберусь, а ты — хочешь, сходи к краю плато, там можно помыться в ручье. Когда Его Высочество ушёл, Хуа Чэн принялся за дело. Если он хотел подарить кольцо сегодня, следовало поторопиться. Работы было достаточно, несмотря на то, что Эмин сам всё помнил: яма в три клинка глубиной, в ней ящик, набитый опасным и про́клятым барахлом, до которого никак не доходили руки. Под ним же, на глубине трёх ладоней лежало присыпанное землёй и скрытое заклинаниями кольцо. Когда-то владения Хуа Чэна были небезопасны, но те времена прошли. Когда-то он должен был беречь свой прах и ждать Его Высочество, но те времена прошли. Теперь кольцо лежало у него на ладони. Но торжество момента раскололось, стоило ему услышать резкий и страшный выдох. Хуа Чэн быстро сунул кольцо за пазуху и обернулся. Его Высочество тоскливо глядел на яму, сжав кулаки. Хуа Чэн выбрался из ямы и аккуратно отвёл застывшего гэгэ к огню и обнимал, пока дыхание не успокоилось. Он шептал: «Всё хорошо, всё в порядке», — сам не зная, что именно в порядке и что только что случилось. Тени прошлого снова и снова догоняли Его Высочество. Сколько боли, сколько тайн он хранил, что за воспоминания мучили такого сильного Се Ляня? И Хуа Чэн — бесполезный, не был с ним в те тяжёлые, невыносимые моменты прошлого… Не мог ничего сделать и теперь. Только помнить и не повторять своих ошибок. После они лежали на тесноватой для двоих циновке. Хуа Чэн мог чувствовать свежий запах волос Его Высочества, топорщащихся после холодной воды из ручья. Но сейчас в сердце Хуа Чэна не нашлось бы и тени непристойной мысли. Он бы просто обнял Его Высочество, утешил, если бы тот позволил. Он бы позволил? Нужно ли бы ему было сейчас это объятие? Хуа Чэн так и не посмел приблизиться, не посмел спросить. Так они и лежали в тишине и темноте. Не спалось обоим. Наконец, Его Высочество заговорил — не о том, что его так испугало только что: — Однажды я поклялся, что больше никогда не заберу чужую жизнь мечом. До сих пор я держал слово. Жое хорошо умеет убивать, — от его интонации мороз шёл по коже. — Но крылья убивают быстрее. — Гэгэ, прос… — Не за что извиняться. Я пошёл не для того, чтобы прятаться у тебя за спиной, но я надеялся, что смогу удержать бой под контролем. Потом… Я просто сделал то, что следовало — медлить было нельзя. Только сейчас я понял, почему. Ты видел печать у него на груди? Я её вспомнил. Она копит ци, а потом разлетается ядовитыми иглами. И она была на пределе, хватило бы одного удара. Пробило бы и тайник, и твою защиту. Достаточно одной иглы… Они раскрываются как цветок. — Меня бы не убило, гэгэ. — Меня тоже не убило, — без интонации сказал Его Высочество. — На этот раз всё обошлось. Я всё сделал правильно. И нарушил пусть не букву, но дух клятвы. Хуа Чэн сжал кулаки. Он не спрашивать должен и не соболезновать. Ему бы валяться в грязи, бесполезному отродью. Не должен… — Я не соглашусь, гэгэ. Крылья — это такая же часть тебя, как рука или нога. Отрицать это — всё равно, что прыгать в бою на одной ноге. — Думаешь? — Он слышал улыбку в голосе. — Мне кажется, это не так просто. Но всё равно спасибо. Его Высочество замолчал и перевернулся на живот, подтянув к себе одеяло. Скоро он задремал. Хуа Чэну хотелось выть. Его Высочество так рисковал из-за него! Его Высочество считал, что нарушил ради него клятву. И все эти годы в разлуке!.. Добыть бы прах этого вора, оживить и под пытками вытащить, откуда он узнал про эти иглы, залить кровью тот край, откуда они взялись, и сто раз уничтожить тех, кто ранил его бога. Почему, почему он не нашёл его раньше? Он вскочил на ноги. В сумке Его Высочества — тот позволил в своей щедрости без спроса брать всё, что понадобится — Хуа Чэн отыскал измятый кусок бумаги. С ним он ушёл прочь от огня и сел, свесив ноги в яму, больше похожую на могилу. При свете бабочек он делал набросок за наброском, и каждому из них лучше было бы гореть. Нет, Хуа Чэн не посмел бы уничтожить образы Его Высочества, даже столь недостойные. Но лучше бы им было вовсе не появляться на свет. Образ божества в алом. Его Высочество в бою. Голодный взгляд. Голодное напряжение. Развёрнутые крылья и напряжение перед боем. Хуа Чэн не мог больше отрицать очевидное: в облике бабочки Его Высочество стал ещё прекраснее и смертоноснее. Ему нравилось, что Его Высочество носит в себе часть его силы… Несмотря на запрет, Хуа Чэн не переставал думать о поцелуе смертоносного божества — да, он смел считать это поцелуем! Гордился бы, ничтожный, что смог накормить, сгодился хоть на что-то. И да, Хуа Чэн гордился, но ещё грезил о невозможном, и его руки не находили покоя. Перед рассветом он спрятал рисунки у сердца и со всем почтением надел кольцо на шею Его Высочеству — тот прошептал во сне: «Саньлан». На сердце впервые за долгое время стало легко и спокойно. Зря только откладывал и боялся. Это следовало сделать ещё на руинах Сяньлэ, просто тогда он не знал, что так нужно. Но теперь прах наконец-то оказался там, где ему место. Хуа Чэн скользнул взглядом по шее и затылку Его Высочества и заснул у него под боком в тепле и настоящей безопасности. Утром Его Высочество, конечно, спросил, что это за кольцо. И ответу Хуа Чэна: — Так, безделушка, оставь себе, — он наверняка не поверил, но поблагодарил всё равно и обхватил кольцо с такой заботой, что сомнений не было: оно останется у него, будет защищено и согрето, всегда. И — это же вышло случайно? — на обратном пути их руки соприкоснулись. Хуа Чэн замер, но когда Его Высочество обернулся, покачал головой. Случайность, просто случайность, он просто слишком много додумывает. Но как не додумывать, если канга по-прежнему не позволяла Его Высочеству пользоваться собственными духовными силами? Тот старался сдерживаться и если не голодать, то хотя бы пить с шеи, но сильным крыльям нужно было больше пищи. Всё равно он срывался и целовал Хуа Чэна, а после сбегал, красный, и бесконечно просил прощения. Но понемногу он привыкал, не терпел до последнего и быстрее решался на поцелуй, а если нет, Хуа Чэн подходил к нему сам. Конечно, он бы перестал, заметь хоть малейшую неприязнь, но почему-то Его Высочество после обмена энергией не указывал Хуа Чэну на его место, не торопился оторваться от губ, обнимал с нежной улыбкой и потом весь вечер витал в облаках. Он продолжал по-прежнему садиться к Хуа Чэну, привык вместе есть и вместе жить. И пусть пока он не обрёл уверенности полноправного хозяина, но он перестал отсиживаться в своей комнате и несмело замирать на пороге. Больше он не сомневался в том, что ему открыты все двери в этом доме и просто заходил, куда нужно. Он привыкал и к городу. Маска перестала быть обузой, став таким же предметом одежды, как верхний халат или пояс. Горожане, эти ничтожества, относились к Его Высочеству с восторгом, пусть и без должного почтения. Его звали старшим дядюшкой и многоуважаемым господином Мотыльком, от чего Его Высочество смущался и краснел так, что даже маска пылала. Он искренне радовался, когда горожане звали его снова и снова: «Хуа Се! Посмотри! Послушай!» Он смеялся легко и открыто, и может ли быть, что несмотря ни на что, Хуа Чэн на этот раз смог сделать хоть что-то правильно?

***

Его Высочество едва ли не поселился в оружейной. Там он отдыхал, там мог сидеть целыми днями, там бы и спал. Он говорил, что только смотрит, но на самом деле уже выучил, что где, едва ли не лучше хозяина, и понемногу начинал наводить там свои порядки. У него появлялись любимчики, которые занимали почётное место на стойках. Одни мечи убирались с глаз, вместо них выставлялись другие — о некоторых даже сам Хуа Чэн успел позабыть. Наконец, Его Высочество начал носить с собой лёгкий меч, хоть в этом не было никакой нужды. Он смеялся и иногда говорил, что это глупо, что в этом нет никакой нужды, но через день или два снова забирал меч в свою комнату и не выходил без него из дома. Главной радостью и величайшей честью для Хуа Чэна стало присутствовать при упражнениях с оружием из дальних краёв. Его Высочество пытался угадать правильные движения лишь по форме и весу клинка, довольно кивал себе, если удавался непривычный выпад или получалось примерить стойку, увиденную в иноземных книгах. Если бы ему захотелось узнать побольше, Хуа Чэн нашёл бы любых наставников и переводчиков, но пока в том не было нужды. Ведь сейчас всё внимание Его Высочества занимало дело поважнее: он выстраивал для себя новую технику боя. В основу её он положил классическую имперскую школу Сяньлэ, в которой давно превзошёл своих наставников. Остальное пришлось изобретать самому, ведь движения крыльев требовали новых форм, невиданных ударов, неожиданных решений. Крылья становились сильнее, Его Высочество управлял ими всё увереннее, делал всё меньше ошибок, двигался иначе — смертоносно и смертельно красиво. Атака роя бабочек не шла ни в какое сравнение с напором бога войны. Он выжигал барьер Хуа Чэна и рассекал любую защиту. Ни одно движение, ни один выпад не оставались без внимания. Его Высочество запоминал каждое движение и потом использовал это знание в бою. Нужда в двойниках и заклинательских игрушках давно отпала. Хуа Чэн выходил на бой сам, и уже теперь расслабляться было нельзя. Крылья двигались так быстро и точно — не уследить, не предугадать. Чувствовалось, что недалёк тот день, когда Его Высочество потребует большего. Так оно и оказалось. Очень скоро взгляд тёмных глаз Его Высочества прикипел к поясу Хуа Чэна. — Я тогда не очень хорошо рассмотрел, как ты управляешься с Эмином. Покажешь? Как тут отказать? Хуа Чэн украдкой ударил по лезвию, встал в стойку и выпустил Эмина в полёт. Клинок плавно заскользил по залу, набирая скорость, и Его Высочество ловил каждое движение: все развороты на месте, петли и змеиный ход, сбивающий с толку, дрожь и мерцание. Хуа Чэн знал, что не допустит ни единой ошибки — его контроль был безупречен. Знал, что даже если ошибётся, Его Высочество не осудит, но под этим взглядом хотелось показать лучшее, на что способен. И тогда он наконец-то, наконец-то скрестит с ним оружие! — Никогда не видел такой техники летающего меча! Даже с одним глазом ты отлично чувствуешь расстояние. Или это сам Эмин? Только, Саньлан, скажи, мне кажется, или ты стараешься не брать его в руки? — Это плохо? — Я считаю, что боец должен чувствовать свое оружие. Как бы хорошо ты ни управлял собственной ци, меч нужно чувствовать в первую очередь телом. Ты не согласен, Саньлан? Его Высочество поправил пояс и пошёл вдоль рядов, внимательно высматривая клинки. На середине пути он остановился напротив зазубренного иноземного тяжёлого меча с зубами водной твари*, который притащил с корабля работорговцев Черновод. Он всегда задерживался напротив него, а под настроение крушил им туго набитые мешки с соломой. — Я не слишком много себе позволяю? — Вовсе нет. Он двинулся дальше, миновал клинки с секретом и пышущий тёмной ци меч из проклятого могильника и остановился возле угла с тем оружием, которое понемногу начинал считать «своим». — Хорошо. Тогда я нападаю. С этими словами Его Высочество снял с подставки тяжёлый меч и встал в боевую стойку. Кончики крыльев снова подрагивали от напряжения, а на шее широко открывались отверстия дыхальцев. Без всякого предупреждения он атаковал. Хуа Чэн помнил слова Его Высочества и не выпускал дурацкую саблю из рук. Как давно он не брался за неё в бою! Любой клинок, да хоть кусок ржавого железа, с которым он погиб — что угодно. Да, Эмин идеально подходил его росту и стилю боя, и для упражнений Хуа Чэн отбирал себе похожие сабли, и любая из них лежала в руке приятнее, чем Эмин — ноющий, бесполезный, жалкий. Конечно, Его Высочество заметил слабость в первые же мгновения. Он прищурился, и после этого пощады ждать не пришлось: он безжалостно теснил Хуа Чэна через всю оружейную, в следующий зал. Тот пытался отбиваться, но что толку? Его Высочество не оставлял ему и шанса. Оставалось отступать, ещё, снова, продержаться несколько мгновений и снова двигаться назад, запнулся о порог, снова назад — пока, наконец, он не упёрся в стену. Коснувшись мечом его груди, Се Лянь вздохнул: — Ты и правда не с ним, а против него. — Научи, — прошептал Хуа Чэн. Его Высочество был невозможно прекрасен в бою, проиграть ему — великая честь, стать его пленником, его… учеником? Да как посмел он предложить такое? — и да, во взгляде Его Высочества мелькнула боль. Он не посмел бы… — Мне кажется, это закончится плохо, — тихо сказал Его Высочество. Но несмотря на свои слова, он со всей страстью взялся за новые обязанности. Он уверял, что Саньлану просто нужно больше проводить времени с саблей, чтобы понять и почувствовать её, а наставник ему уже не очень-то нужен, да и учить его почти нечему. Но в то же время он то и дело командовал: — Руку выше. Да, вот так. — И с этими словами брал Хуа Чэна за локоть, подходил сзади и показывал: — А теперь плавно вперёд, да. Расслабься, я сказал, расслабься! В такие минуты забывал о стыде. В нём оставалась лишь сводящая с ума уверенность в себе, от которой терялся уже Хуа Чэн, и тогда Его Высочество вздыхал: — Извини, мне не следовало? Ты так красиво двигаешься, но этот зажатый локоть… Вместе с досадой на свою оплошность — за сотни лет можно научиться держать стойку идеально даже с Эмином! — в Хуа Чэне вертелось постыдное желание ошибаться почаще. И как тут расслабиться?! Он широко и нервно взмахнул Эмином, будто держал его во второй раз в жизни, но Его Высочество только фыркнул и поправил позу с нарочитым терпением, как ребёнку. Конечно, в следующий раз Хуа Чэн «забыл», как правильно ставить ноги, а потом и вовсе открылся прямому выпаду. Его Высочество никогда не обманывался этими ошибками, но исправлял их всё равно, а затем атаковал, уже не сдерживаясь, надеясь добиться вдохновенного полёта, такого же, как у него самого. Он в самом деле думал, что Хуа Чэн когда-нибудь сможет слиться с оружием не хуже Бога Войны, увенчанного цветами. Но тот верил в него, уверенно клал руки ему на талию и поправлял раз за разом. Велел разминаться вместе с ним — а Хуа Чэн умирал от вида Его Высочества в коротких тренировочных одеждах. Прежде он не смел даже мечтать о том, что его недостойный взгляд коснётся ног, не смел представлять руки с аккуратно подобранными рукавами. Не понимая, что он делает с Хуа Чэном, Его Высочество подходил ближе и заставлял расслабиться с Эмином в руках, горячо дышал в шею, а когда всё заканчивалось, вжимал его в стену и пил силу. После он приходил в себя и с безграничным терпением вздыхал из-за того, что Хуа Чэн мог овладеть любым оружием, кроме самого важного. — Мне кажется, Эмин тебе не нравится. — Он и не должен нравиться. — Должен. Мне же он нравится, — твёрдо отвечал раз за разом Его Высочество, и Хуа Чэн не находил в себе сил спорить, даже если был не согласен в душе.

***

Кто-то растрепал об их тренировках, и в городе стали спорить о том, не следует ли звать дядюшку Мотылька пятым бедствием, никому не известным Непревзойдённым. Эту болтовню Хуа Чэн, к счастью, пресёк до того, как хоть отзвук её долетел до ушей Его Высочества. Но чего удивляться таким сплетням? С Непревзойдённым на равных может сражаться лишь другой Непревзойдённый. Откуда горожанам знать, что его прекрасный растрёпанный бог в венке из цветов в самом деле сильнее всех на свете. Упрямый, добрый, скромный и отчаянно жадный — самый лучший, всегда. Он освещал своим присутствием каждое мгновение Хуа Чэна, и не важно, отдыхал он, занимался своими делами или пытался помочь (Хуа Чэн быстрее справился бы сам, но всё равно помощь принимал с благодарностью). Но всё-таки чаще Его Высочество оставался в оружейной. Он поставил себе целью переписать всё, что там хранилось, и даже завёл привычку носить на поясе чернильницу. Дело шло неважно, он постоянно переделывал всё, недовольный собой, но не сдавался. Но как бы ни прошёл день, после ужина они неизменно садились у прудика в саду. Его Высочество мог тихо слушать Хуа Чэна или сам рассказывать о своих успехах и неудачах, мог молчать или пытаться вспомнить легенды из Сяньлэ, которые не успела передать Хуа Чэну его мама. Такими вечерами Хуа Чэн часто не мог уснуть, и он до утра засиживался в мастерской. Иногда он повторял сюжеты из прошлого, но чаще его вдохновляли новые открытия: то, как Его Высочество рассматривает новое оружие или радуется свежим фруктам, обижается и тут же смеётся. Дремлет, замотавшись в крылья, или закатывает рукава лёгкого халата, чтобы умыться после хорошего поединка… Взяться за скульптурный образ Хуа Чэн пока не решался. Ему никак не удавалось покорить воск и глину, понять нефрит и мрамор, справиться с малым размером, а, главное, поймать тот самый образ. Он отбрасывал испорченные заготовки: цветы и бабочки, фигурки животных и людей — и начинал сначала. Его Высочество не знал об этих жалких попытках. Он никогда не заходил в мастерскую, всегда стучал и дожидался на пороге. Он вообразил, что это личные комнаты, где ему «нечего делать». Или он почувствовал постыдный страх Хуа Чэна. Но в этот раз Его Высочество забыл про свои же выдуманные правила и влетел внутрь. — Саньлан, у меня получилось. Тот разворот, как ты и сказал… Прости, мне не следовало, — но он уже зашёл, и что, если ему… — Ой, это ты сделал? Можно? — Гэгэ можно всё, — слабо сказал Хуа Чэн. — Ты говорил, что просто пробуешь тут всякое. Его Высочество вертел в руках вырезанный из воска цветок и вертел головой по сторонам. — Это просто невероятно, Саньлан! Вот тот восковой мечник как живой! И эти бабочки — настоящее чудо. Я не знал, что ты такой художник. «Такой будет новая скульптура», — понял Хуа Чэн. Не безупречным обликом наследного принца, прекрасного бога с добрыми глазами. Нет, он изваяет Его Высочество таким, какой он есть сейчас: взбудораженным, немного растрёпанным и раскрасневшимся. Его крылья будут восторженно приоткрыты, а на лице — широкая улыбка. Меч в руке и маска с чернильницей на поясе. Руки сами собой потянулись к комку размоченной глины. Поглядывая на Его Высочество, Хуа Чэн набросал основу для скульптуры — грубую, но узнаваемую. Когда Его Высочество обошёл мастерскую по кругу и заметил новую скульптуру, он широко распахнул глаза. — Ты видишь меня таким? Он смотрел смущённо и с любопытством, без малейшего отвращения во взгляде: только восторг, под которым хотелось сделать глупость, и Хуа Чэн сделал: — Гэгэ, ничего, что я тебя рисую? И Его Высочество, образ которого ваяли и писали бесчисленное количество раз, смутился снова. После этого Хуа Чэн начал делать наброски прямо на тренировочной площадке хотя бы для того, чтобы снова увидеть на лице Его Высочества эту радость со смущением. Чтобы Его Высочество хвалил его. Томящееся в груди стремление вырвалось на свободу. От цветов и нечётких фигур Хуа Чэн перешёл к совершенному образу. Он начал, конечно, с воска: даже если ошибётся, испорченная работа не станет вечным упрёком его умениям, она просто переплавится в новое качество. Так из кокона изменяющейся ци вновь и вновь получается бабочка. Из своих ошибок он вырастит образ — тот, что постепенно зрел у него в голове.