Любимая бабочка Хуа Чэна

Откуда только бралась в нём эта лёгкость? Как только он смел играть с Его Высочеством и подшучивать над ним? Собственное бесстыдство поражало, но непочтительные идеи рождались сами собой. Как удержаться и не спрятать булочку в оружейной за иллюзией меча, если Его Высочество позабыл и об обеде, и об ужине. Тот, конечно, заметил подлог и отчитал Хуа Чэна, не переставая отщипывать кусочки теста. Хуа Чэн виноватым себя не чувствовал и сделал так ещё раз. Теперь Его Высочество заставил его съесть половину самому. Как-то посреди такого мирного дня Хуа Чэна поразило осознание: оружейная теперь принадлежит в равной степени им обоим. Вдоль стены на подставках стояли любимые мечи Его Высочества, а рядом — сабли Хуа Чэна. И не только оружейная: незаметно дом стал удобнее и приятнее для них обоих. Оружейная, библиотека, большой зал, сад — всё неуловимо изменилось в мелочах, и поместье становилось домом. С особой радостью Хуа Чэн устроил отдельную кухню для Его Высочества, чтобы они с поваром не мешали друг другу — так ещё одна бесполезная комната обрела смысл и цель. Иногда ночью Хуа Чэн шёл в большой зал и просто утыкался лицом в подушки, но даже так поверить не мог, что этот запах ему не чудится. Что он не вообразил себе Его Высочество, их жизнь вместе и поцелуи, которым последнее время становились тесны рамки простого обмена энергией. Нет, он не смог выдумать всё это, не сумел бы представить такую жизнь. В фантазиях он не посмел бы заплетать густые и мягкие волосы. В мечтах не понадобилось бы вычёсывать сор из блестящего пуха. А если и оставались сомнения, то Хуа Чэн всегда мог нащупать у столика под циновками и коврами глубокие царапины от крыльев. Или снова принюхаться и, если повезёт, почувствовать запах ужина, который готовил Его Высочество. Каждая минута рядом с Его Высочеством была бесценным сокровищем. В мёртвой груди больно и сладко сжалось, когда он услышал: — Счастье рядом с тобой — это так просто. С губ едва не сорвалось: «Давай поженимся». Он не посмел бы предложить даже в шутку — на самом деле, о таком и думать-то было нельзя. Но домашний и ласковый гэгэ сводил Хуа Чэна с ума. День ото дня он пылал всё жарче, и даже его воля имела предел. Он пьянел от близости. Под кое-как замотанным шарфом виднелись эти сжимающиеся и открывающиеся влажные отверстия — одного их вида хватало для диких образов и снов, над которыми он был не властен. Сначала виделись простые прикосновения, но ночь, другая — и вот уже в утреннем сне Его Высочество вжимает в стену и целует. Хуа Чэн видел открытые щиколотки и спину гэгэ, целовал подрагивающие дыхальца на шее и губы щекотал воздух, пропитанный ци. Они сидели в купальне, и как вживую звучали просьба, приказ: «Саньлан, помой мне спину», — произнесённые без сомнения в том, что воля будет исполнена. Хуа Чэн представлял Его Высочество обнажённым. В таких снах тот мог сидеть на нём верхом, часто дыша, и крылья мелко дрожали и рассекали полог на лоскутки. Хуа Чэн просыпался в сладком томлении и не смел молить о прощении. И, конечно, не смел он молить и о том, чтобы это воплотилось в жизнь. Он и так получил больше, чем заслуживал. …Но как красив был Его Высочество в этих мечтах! Счастливая жизнь и украденные радости отвлекали Хуа Чэна от главного: как вернуть Его Высочеству прежнее тело. Что с того, что по-прежнему ничего не выходило? Мог бы больше стараться, мог бы не тратить время на портреты и бесполезные мечты. Чем дальше — тем сложнее может быть вернуться в прежний образ, а линька только закрепит преобразование. Но Его Высочество улыбался и повторял, что ничего страшного. Ему хорошо в призрачном городе, он живёт даже лучше, чем раньше. У него есть настоящий дом, еда каждый день и прекрасная оружейная. А если понадобится, он всегда сможет одолжить духовной энергии и временно сменить облик — но зачем, ему хорошо и так. Однажды он тихо добавил, покраснев: — И у меня есть Саньлан. Как после такого было не прижать его к себе и не поцеловать, прошептав: «Мне показалось, гэгэ голоден»! Они так славно жили. Хуа Чэн сделал всё, чтобы Его Высочество наслаждался новой жизнью — чтобы научился наслаждаться и вспомнил прежнего себя. — Господин Хуа Се такой сильный! И очень красивый! — когда такое говорили даже ничтожные духи, Его Высочество неловко улыбался. Хуа Чэн догадался совсем недавно: на самом деле Его Высочество до сих пор немного стеснялся своего облика. Разумеется, после этого он стал с ещё большим усердием возносить его красоту и не собирался переставать до тех пор, пока его возлюбленный бог не примет как должное, что он всегда прекрасен, желанен и волен жить как ему нравится. В отместку Его Высочество тоже начал хвалить Хуа Чэна с такой искренностью, что в эти похвалы можно было даже поверить. Прежде он и представить себе не мог такого счастья. Но на запах славы Хуа Чэна пришел демон сильный, жадный и неповоротливый. Его звали Бездонным Брюхом, и шептались, что он мог бы даже пройти Тунлу, если бы успел дойти туда в срок хоть раз. Он медленно жил, медленно двигался, скрывался глубоко в подземельях и постоянно ел — своим аппетитом он мог поспорить с Черноводом. Мог затаиться на десятки и сотни лет, а потом выбираться наверх и пожирать города один за одним. Не сложно было отследить его путь: у границы владений Хуа Чэна он сожрал банду оборотней разом, за ними следом — духов-висельников, спешивших на праздник. Наконец, он уничтожил половину лучших стражников, в чьей силе сомневаться не приходилось. Бездонное Брюхо медленно текло к Призрачному городу. Весь опыт Хуа Чэна говорил, что с этим врагом справиться будет непросто. Он даже не мог обещать, что миазмы врага не доберутся до города, а значит, Его Высочеству лучше будет переждать эти неприятности где-нибудь в безопасном месте. Только представить себе: в оружейной перестанет постоянно что-то меняться, и больше не будет никаких случайных крошек в мастерской. Даже Эмина никто не будет гладить непонятно за что. Ничего. Это ненадолго. Так будет лучше. — Конечно, я поставлю барьеры вокруг города, но что, если они не выдержат? Хочешь, поживи пока во владениях Черновода? Или я подыщу другое место. Прости, я обещал тебе, что в Призрачном городе тебе нечего бояться, но обманул. Я всё исправлю, гэгэ. Его Высочество спокойно и грустно посмотрел на него. — Саньлан, почему я должен прятаться? Я же твоё оружие. И я хочу помочь. — Гэгэ, тебе не стоит… Только Его Высочество не думал отступать. С чего Хуа Чэн взял, что тот захочет прятаться и позволит за себя решать? За столетия ничего не изменилось. «Какой-то мелкий демон, и тот так себя ведёт со мной». Его Высочество нахмурился и продолжил: — Саньлан, ты что, волнуешься за меня? Не надо. Этот демон ничего мне не сделает, а я могу просто стать сильнее. У нас ведь есть время? Ты говорил, что слизь из пещеры может начать линьку. Я бы хотел кое-что изменить в своём теле. — Гэгэ, тогда будет сложнее вернуть всё как было. — Ничего. Я уверен, что ты найдёшь способ, одна линька или пять, будет уже не так важно. Но если от лишних линек будет больно и трудно возвращаться к прежнему виду? Или сама линька станет мукой? Его Высочество не слишком запомнил своё превращение в бабочку, но Хуа Чэн не слишком доверял такому «не запомнил», ведь недавно он сделал ужасное открытие: Его Высочество не скрывал боли, не врал о ней и ничего специально не утаивал — он просто привык не замечать. И о подвёрнутой лодыжке, и об укусе неизвестно откуда взявшегося в саду скорпиона Хуа Чэн узнавал слишком поздно. Он бы приставил двойника, чтобы тот оберегал каждый шаг и не подпускал беду к Его Высочеству, но тот бы не захотел. Оставалось только повторять, что боль терпеть не надо, а надо говорить, чтобы Хуа Чэн мог помочь, поцеловать и дуновением духовной силы залечить рану. Может когда-нибудь Его Высочество поверит ему. Но пока Его Высочество продолжал спокойно убеждать, что линька — это не больно, а он уже подумывал о том, что его крылья не слишком хорошо подходят для боя, так почему не сейчас? Почему он должен оставаться в стороне? Его Высочество не спрашивал прямо, не станет ли помехой, но дело к тому шло. Хуа Чэну оставалось признать неизбежное поражение. Он не смог переубедить и не смел больше настаивать. Никто не смеет решать за бога войны, в какую битву тому вступить и какое оружие выбрать. — Всё будет хорошо, Саньлан. Чего ему оставалось, кроме как поверить словам Его Высочества? В следующее новолуние они пришли в пещеру вместе. Перед тем, как начать, Его Высочество снял с шеи кольцо и протянул его Хуа Чэну. Нет, не надо, как же это было неправильно! Хуа Чэн не хотел брать его в руки, не имел права: прах больше ему не принадлежал. — Саньлан, я не хочу испортить твой подарок. Пожалуйста. Может, Его Высочество передумал бы, расскажи Хуа Чэн о том, что означает кольцо на самом деле? Или наоборот, настаивал бы ещё упрямее, а то и вовсе вернул дар навсегда. Хуа Чэн сдался и подставил ладонь. Кольцо, тяжёлое, будто могильная земля, легло на грудь. Будто бы всё привиделось, ничего и не было — или он прощается с Его Высочеством навсегда. Хуа Чэн не выдержал, стиснул Его Высочество в объятиях и под удивлённое: «Саньлан, Саньлан, ты чего?» — прижался к его губам, чтобы оставить Его Высочеству хоть маленькую частичку себя, хоть немного сил и чуть-воспоминаний. А тот гладил его по спине и целовал в ответ, но вскоре решительно разорвал поцелуй. — Не надо столько, Саньлан. Правда, — прошептал он в губы Хуа Чэну, напоследок чмокнул ещё раз и отшагнул к выступу скалы. — Ты же знаешь, всё будет хорошо. Не забудь про одежду, жаль, если она испортится. Хуа Чэн прошептал: «Да», — и отвернулся. Зашуршала ткань. Он сдерживался, но всё равно представлялось запретное. Он почти видел, как Его Высочество, обнажённый, размазывает по коже слизь, чтобы начать превращение. Хуа Чэн сжимал кулаки и старался не думать о том, что мог бы помочь. Когда он медленно обернулся, Его Высочество уже стоял в одних нижних штанах. Он широко улыбнулся Хуа Чэну и продолжил заплетать косу. Молодые бабочки устроились у него на плечах и на голове. Хуа Чэн посадил бы их ему на соски или посмотрел, как они пьют нектар из пупка… С каких пор он смел о таком мечтать? Поймав взгляд Хуа Чэна, Его Высочество немного пьяно облизнулся, стащил нижние штаны и отправил их в общую кучу. — Ты готов? Тот не ответил. Вытерев ладони о бёдра, он подошёл к стене и ловко полез наверх. Слизь быстро густела, а ладони начинали липнуть к камню, но Его Высочество продвигался вперёд, пока не добрался до удобно растущего из потолка корня. Там он разжал хватку и спустился пониже на вытянувшейся в прочную нить слизи. Он качнулся навстречу Хуа Чэну, сонно ему улыбнулся напоследок и с этой улыбкой завернулся в липкие крылья и застыл со спокойным выражением на лице. На щиколотку забралась Жое — когда только выбралась из кипы одежды? Но то, как уютно лента обернулась вокруг ноги, лучше любых слов убедило Хуа Чэна о том, что линька — это и правда не страшно. Он подошёл к Его Высочеству, зависшему под низким потолком в одеянии старых крыльев. Дотронуться бы на прощание, но кожа уже покрылась слоем густой слизи. Наверное, можно и потрогать, ничего бы не случилось, но к чему подвергать драгоценную линьку Его Высочества малейшему риску? Хуа Чэн немного посидел рядом, просто любуясь, а затем вернулся в тихий и пустой дом. Он уже скучал по нему… по гэгэ. Кольцо отравляло весь дом, весь город запахом отчаяния. Будто бы чудесные дни только приснились, или же Хуа Чэн просто сошёл с ума и обустроил в вечно пустом доме маленькую кухню и перетряс оружейную — для человека, которого никогда здесь не было. Тут бы кинуться в покои Его Высочества, проверить, но нет, нельзя. Там настоящее смешается с воображаемым, и тоска станет только сильнее. Только одно место могло дать отголосок покоя — храм Его Высочества. Хуа Чэн за последние месяцы подзабросил его. Теперь он навёл там порядок, вычистил каждый угол, освежил цветы и фрукты. Когда дело было сделано, он встал перед алтарём — как в детстве, как все эти года, и никогда трепет и восторг не оставляли его. Так он долго молился своему богу о его же здоровье, о лёгкой линьке и сладких снах. В пещеру он вернулся только несколько дней спустя. В мягком свете будущих бабочек под потолком висела хорошо оформившаяся бледная куколка. Старые крылья потеряли насыщенность, и под ними как сквозь мутную воду проглядывали очертания позвонков, поджатых ног и опущенного к груди подбородка. Лица Хуа Чэн разглядеть не мог — улыбается ли гэгэ? Что ему снится? Он поцеловал спину — под ставшей прозрачной кожей пульсировали венки — и влил в кокон духовных сил. — Надеюсь, ты видишь хорошие сны, гэгэ. На этот раз возвращаться в храм он не стал: ему было чем заняться. Он только сейчас придумал подарок к первой линьке. Он хотел, чтобы Его Высочество мог пойти куда пожелает, не задумываясь о том, сколько духовных сил на это понадобится. Кости перемещения давно стоило переделать, но только теперь Хуа Чэн придумал, как. Он давно приметил среди барахла Черновода одно увеличительное стекло невероятной прозрачности и силы. Его как-то притащили с затопленного корабля, и с тех пор оно валялось без дела. Хуа Чэн одолжил его ненадолго, чтобы тончайшим резцом врезать заклинания Сжатия Тысячи Ли в саму плоть костей и привязать их к своей силе. Эта работа требовала всех его душевных сил и всего внимания, но когда Его Высочество беспокойно завертелся в коконе, Хуа Чэн побросал всё, схватил лежащие наготове старые кости и приказал: в пещеру. Он успел. Его Высочество как раз выбирался наружу, цепляясь за края кокона всеми четырьмя руками. Он развернулся на звук и уставился на Хуа Чэна тёмными глазами, в которых снова не было ни белка, ни радужки. — С возвращением, гэгэ. Едва ли тот сейчас понимал слова, но имело ли это значение? Когда Хуа Чэн подошёл ближе, Его Высочество высунул длинный язык, свернул и развернул его — иного знака было не нужно. Свесившись из кокона, бог целовал Хуа Чэна, если это можно было назвать поцелуем. Его язык шарил по рту, вытягивал силу, требовал её всё больше — и получал столько, сколько пожелает. Преданный слуга готов был отдать всё. Нить, на которой висел кокон, не выдержала, и Хуа Чэн подхватил Его Высочество на руки. — Гэгэ? Тот повертелся немного, устроился так свободно, словно занял самое естественное для него положение и тут же потянулся к Хуа Чэну, без стыда, без сдержанности. Одной парой рук держался за шею, второй — цеплялся за плечи, а бёдра восхитительно крепко сжимали талию. Язык бабочки залезал едва ли не в горло — Хуа Чэн провёл бы так часы, дни, принимая язык как Его Высочество пожелает, — но Его Высочество, прервавшись на выдох, изменил тело и кинулся в новый поцелуй, теперь не такой странный и чужеродный. Хуа Чэн не удержался, застонал и почти зарыдал, услышав стон в ответ. Только представить, как эти четыре руки могли бы сжимать его, как хватали бы и удерживали! Нет, нельзя об этом думать, нельзя, нельзя — невозможно не думать. Хуа Чэн только старался не сжать слишком сильно в объятиях и не перехватить инициативу у слишком жарко льнущего к нему гэгэ. Когда поцелуй прекратился, Хуа Чэн чуть отстранился, чтобы Его Высочество не почувствовал пахом и ягодицами неуместное. Крошечное движение, но почему-то тот закусил губу, нахмурился, и лишние руки вдруг исчезли. Их было жаль, но спрашивать Хуа Чэн не стал. Тем более, что Его Высочество зевнул. — Приходи в себя, гэгэ. Спешки нет. Я его выследил, он никуда от тебя не денется. Тот кивнул, прижался к груди Хуа Чэна, слизнул с неё ещё духовной силы и тут же задремал. С драгоценнейшей ношей в руках Хуа Чэн вернулся домой. Поражаясь собственной наглости, он усадил Его Высочество себе на колени. Новые крылья выросли такими мощными, а длинные выросты доставали едва ли не земли — конечно, Хуа Чэн боялся помять их или сделать что-то не так. Вот и всё. Нет, просто за эти дни в разлуке он слишком устал быть один, устал бояться, что случилось непоправимое, что когда настанет час, кокон окажется пуст. И даже вернув кольцо Его Высочеству, он не нашёл в себе сил поступить как должно. Вместо того, чтобы уложить на кровать, он прижимал Се Ляня к себе. Что за постыдные объятия тайком? Нет, он не мог перестать. Как прекратить, когда Его Высочество ещё не обсох, когда его кожа такая нежная после преобразования, а подсохший пух на руках торчит во все стороны. Пора перестать дотрагиваться, немедленно! Но убрать руки с талии было выше его сил. Он обещал себе, что ещё немного — и отпустит. Но время шло и Хуа Чэн говорил себе: «Ещё чуть-чуть», — снова и снова, и его Высочество проснулся в его объятиях. К изменённому телу привыкали оба. Каждое утро Его Высочество выходил из спальни помятый и невероятной милый: новые крылья лучше подстраивались под тело и не мешали ему ворочаться, спать на спине или на боку, и от этого пух торчал во все стороны. Скоро Хуа Чэн догадался смачивать крылья, а потом приглаживать и расчёсывать, пока те не начинали блестеть словно императорский шёлк. Но невозможно забыть, что под этим нежным покровом скрывались смертельно опасные лезвия с острыми пиками на концах. Да, в первый раз Его Высочество не понимал, что с ним происходит и что нужно делать. На этот он отточил тело для боя. Уже на следующий день он пришёл на тренировочную площадку — и Хуа Чэн пропал. Бог войны, нашедший своё место, создал под себя идеальное оружие. Он твёрдо глядел на Хуа Чэна и нападал, нападал, нападал, и новые крылья разили с утроенной мощью, а длинные и тонкие выросты догоняли Хуа Чэна тогда, когда он думал, что ушёл от атаки. Эти лезвия пробивали любой барьер и не вязли в плотной защите, которую с трудом одолевал даже Эмин. Когда эти крылья удерживали его у стены — одно неверное дыхание и металл разрежет кожу — Хуа Чэн боялся лишь того, что может вновь вознестись на Небеса. Но даже у такого тела нашлись недостатки. Как-то Его Высочество задремал в саду и Хуа Чэн позвал тихо: — Гэгэ. Тот не отозвался, хоть обычно поворачивался на звук даже во сне. Хуа Чэн сел рядом и тихо улыбнулся. Так крепко спит… Так почему бы не улечься рядом? Вот только бок был совсем холодный. И губы посинели. Нет, в кольце отдавался пульс Его Высочества — Хуа Чэн мог его чувствовать, он надеялся, что ему не кажется, и сердце ведь билось, так? Разгоняя свою кровь — жарче, жарче, ещё! — он согрел в руках ледяные ладони, приказал принести в спальню горячие одеяла и, не договорив, подхватил Се Ляня на руки. Прочь из сада, быстрее! Он уложил Его Высочество в постель и улёгся рядом: согреть, защитить, спасти. Ледяная глыба вместо собственного мёртвого сердца забилась только когда ладони и стопы Его Высочества согрелись. Тот сонно завозился у его бока и виновато пробормотал ему в шею: —Я напугал тебя, да? Извини. Наверное, я перестарался с этой линькой. Хуа Чэн не выдержал и уткнулся ему в шею, дрожа. Се Лянь обнял его в ответ и погладил по голове, зашептал, что всё в порядке, правда. Его Высочество, его гэгэ, Се Лянь, чтобы не обременять и пить меньше сил, просто «немного перестарался». — Вот видишь, ничего страшного, Саньлан. Мне надо просто не забывать согревать себя, вот и всё. Я не хотел тебя пугать. И раз уж они заговорили об этом, Хуа Чэн задал ещё один вопрос, который не давал ему покоя: — Гэгэ, почему ты убрал вторую пару рук? Его Высочество неловко засмеялся. — Думаешь, стоило оставить? Я не уверен, что управился бы с ними сразу. Может в другой раз… И показалось ли Хуа Чэну, что Его Высочество выдохнул: «Если тебе они не кажутся мерзкими?»

***

Его Высочество стоял над обрывом, а внизу растекалось Бездонное Брюхо. Оно оказалось огромным — ровно таким, каким его описывали в самых жутких историях. Свидетели нисколько не преувеличивали: это и в самом деле была туша невероятных размеров, медленная, постоянно меняющаяся. Бесформенные выросты рвали приманку на куски и отправляли их в рты, которые открывались и исчезали по всему телу. От каждого движения грязно-фиолетовая кожа ходила волнами. Она казалась мягкой и нежной, но Хуа Чэн не обманывался: не будь она прочней любой брони, эта тварь не прожила бы так долго. Туша текла в сторону Призрачного города — медленно, неотвратимо. Она и в самом деле не попала бы в Тунлу, только если жерло вулкана не разверзнулось бы прямо перед ней, но по мощи она едва ли уступала Непревзойденным. Бездонное Брюхо пожирало всё — пожрало бы и Призрачный город, если бы ему позволили. Как разобраться с этим чудовищем? С какой стороны подойти, откуда оно ударит в ответ? Может, сбросить ему двойника? Нет, сначала лучше понаблюдать. И они наблюдали. Здесь, наверху, они оставались в безопасности, но ядовитые миазмы этого создания отравили воздух в ущелье, убили ручей, пропитали насквозь землю и камень. Они наблюдали, но Бездонное Брюхо почуяло врагов несмотря на защиту. Оно распахнуло глазки по всем телу, подобралось, выдохнуло ядовитым облаком, заполнившим ущелье, и тут же наверх метнулись конечности, десятки, сотни выростов — бесформенных хвостов, птичьих, паучьих лап, скорпионьих жал. Хвосты, присоски, гибкие руки и челюсти с мелкими зубами — бесчисленное их множество заскребло по скале. Они забирались выше и выше, и под ними скрежетал и скрипел камень. Только Бездонное Брюхо не знало, что связалось с не менее опасной тварью. К чему разбираться и искать слабое место? Хуа Чэн обрушил на долину кровавый дождь, и тут же, не давая твари прийти в себя, направил Эмина в атаку. И — почти без толку! Щупальца вяли под дождём, но их место занимали другие, а щербины заживали на глазах. Сотни мелких глазок следили за каждым движением со всех сторон. Клинок вяз в тугой коже. Хуже того, от каждой ранки поднимались ядовитые испарения, под которыми вело даже Эмина. Непревзойденный, это точно был Непревзойденный! Может, он прорыл ход к Тунлу и царствовал под землёй, пока другие возились на поверхности? Но так тем более! Терпеть на своих землях ещё одного Непревзойденного Хуа Чэн не собирался. Он спрыгнул вниз, уворачиваясь от выростов, — к чему тратить на них время? Должно же быть у этой твари мягкое подбрюшье или старый шрам, где кожа тоньше и слабее? Или защиту смогут прожечь бабочки? Или помогут удары в глаза и рты — они должны быть уязвимы, обязаны! Хуа Чэн искал, но выросты продолжали отвлекать, не давали оглядеться или вернуться наверх. И как быстро они двигались! Хлысты — не медленней Эмина! Все они пытались ухватить со всех сторон, пытались сдавить, отправить в ещё одну открывшуюся тут или там пасть, а яд пил силы Хуа Чэна. Он успел глянуть наверх. Его Высочество сосредоточенно смотрел на сцену внизу, крыльями отгоняя отравленный воздух. Хорошо. Это битва чудовищ, не людей. Может, лучше разнести волной ци всё ущелье? Нет, вот он, момент, которого он ждал! В шаге от него разверзлась пасть, и Хуа Чэн кинулся к ней. Тварь ждала его. Его ударило струёй слизи, миазмов, сбило с ног, но Хуа Чэн успел направить Эмина вперёд и рубануть изнутри. Он успел сделать лишь один удар, и саблю в чёрной крови вышвырнуло наружу, а пасть тут же захлопнулась. Вот! Теперь он знал, где у этой твари слабое место. Всё просто: он уничтожит каждый рот, пронзит каждый глаз — сколько бы эта тварь ни защищалась, как бы ни нападала, он не отступит. От яда выгорала духовная энергия в теле, но он без жалости добавлял ещё, светился от собственной ци и продолжал колоть в открывшиеся рты. В глаза. В сопла. И, конечно, с мечом вместе летели бабочки и жалили изнутри. И была некая закономерность в том, где и как появлялись эти рты — Хуа Чэн почти поймал этот ритм, ещё немного… Но тут прямо перед ним разверзся гигантский рот — такой поглотил бы целый отряд, что ему Хуа Чэн? И эти зубы по краям, эти миазмы и вонь кислот изнутри, ставшие ещё плотнее, неуловимо изменившиеся, — да, этот рот отличался от прошлых раззяванных отверстий. Это была настоящая глотка этой твари. Хуа Чэн призвал всех бабочек, но впереди его слов светлой вспышкой в рот твари кинулся Его Высочество. Пасть сомкнулась. И после мига кажущейся тишины Бездонное Брюхо завыло. Заметались без толку щупальца и клешни, лапы — выросты теряли форму, и не понять, рука это или жало. Прорывались и схлопывались полуоткрытые рты, из которых сочились миазмы и черная кровь — не алая! В открывшейся на мгновение истинной пасти мелькнул белый всполох, показался и снова исчез. Каждая пасть, каждая дыра в коже — Хуа Чэн отрывал от себя бабочек и отправлял их внутрь, на помощь Его Высочеству, а сам продолжал рубить снаружи, не давая врагу сосредоточиться. С неба вновь лил кровавый дождь, а внутри — Хуа Чэн будто воочию видел, как мечется светлый огонёк, зажатый склизкими ядовитыми стенами желудка твари. Он чувствовал, как сгорают бабочки и звал, звал, снова звал: — Гэгэ! Хуа Се!.. Ваше Высочество! Се Лянь! Гэгэ! Наружу вырывались уцелевшие бабочки — не Се Лянь. Его бога не убить. Он бесконечно силён, но так уязвим! Как он? Почему Хуа Чэн опять, опять, опять не мог к нему пробиться? Он схватил бесполезной рукой бесполезного Эмина и прыгнул вперёд. Со всей силы он рубанул тушу, не отступая под волной миазмов. Ещё раз и ещё раз — и теперь-то кожа поддавалась ему, его боли, его ярости. Эмин ему не нравился — да как такое может нравиться? Он сам — как, как такое может нравиться? Но уж какой есть, он не собирался отступать и пытался пробиться к Его Высочеству. Он не справился раньше, только и может, что пытаться исправить свои же ошибки. Его Высочество вообще не должен был вступать в этот бой! Но где, где же он? В каждой ране твари шипел яд. Серебряные наручи плавились, да и лезвие Эмина раскалилось. Так чем Хуа Чэн лучше этой твари? Он тоже хотел себе то, что ему не принадлежит, и своими миазмами отравлял всё вокруг! Но какой ни есть, только он один мог сейчас помочь Его Высочеству. Он сам не понял, как проник под кожу твари. Теперь он мог добраться до Его Высочества изнутри. Но сначала огромное мёртвое сердце — оно оказалось вдруг прямо перед ним. От непрекращающихся атак сама его ткань ослабла. Хуа Чэн перехватил саблю. Здесь не было простора для полёта меча, а свободного пространства хватило лишь на короткий замах. Первый удар пронзил толстую стену. Второй — отсек вену с ногу толщиной. Сердце вздрогнуло, и забилось беспорядочно, часто, разбрызгивая яд и кровь. Он рубанул вновь и отпустил Эмина — тот закружился на месте, всё легче рассекая плоть Бездонного Брюха. — Довольно. Сердце — не главное. Хуа Чэн полез дальше. Он торопился к самому средоточию этого существа, его главному желудку. С Эмином вдвоём они стали одним целым. Сейчас у них была одна цель. Бездонное Брюхо пыталось их удержать, но что оно могло сделать против них? Ничего! И вскоре в свете бабочек над ними нависла мощная зеленовато-бурая стенка, увитая венами. Это и был Желудок. Единственным ударом — тем самым, который гэгэ ему ставил всего несколько дней назад, — Хуа Чэн рассёк невероятно плотную кожу, пропитанную ци и безошибочно выдернул Се Ляня из густого ядовитого сока. Удерживая своего бога за талию, он начал свой путь наружу. Его Высочество… Как же так? Одно крыло было почти оторвано, и тело — сплошная рана. Яд обжёг кожу на драгоценном лице, и она пошла чёрно-бурыми пятнами. При этом он как-то держался на ногах, льнул к Хуа Чэну, но даже теперь, отбиваясь обломанным мечом и целым крылом, помогал расчистить им путь к спасению. Сверху, снизу, отовсюду хлестали яд, вихри ци, желудочный сок. Тварь ревела от боли и отчаянно пыталась избавиться от врага, но всё без толку. Без сердца она выжила бы, но без Желудка — подыхала. — Гэгэ, потерпи ещё немного, я скоро. Хуа Чэн сам едва держался в телесной форме, но разве он мог развеяться сейчас, когда у него в руках единственное настоящее сокровище, Его Высочество, которого он не смог защитить от ран. Кожа облетала с Хуа Чэна бабочками, и те, что успевали долететь до Се Ляня, отдавали силу ему. Туша ходила ходуном, и Хуа Чэн никак не мог пристроиться… выбраться… подняться на ноги. Он поцеловал Се Ляня, отдавая ему силы — все, сколько осталось и сколько успевал. Затем он, прижав его теснее к себе, выхватил из-за пазухи кости, которые так не успел подарить, и кинул их вслепую, на удачу.

***

Очнулся он уже в храме. Без зрения, без слуха, без плоти, он всё равно не мог не узнать это место. Сколько дней он приходил в себя? Судя по всему — немало. Ещё чуть-чуть, и мог бы развеяться до единственного огонька. Его Высочество? Он вскочил бы на ноги — будь у него ноги. Но он весь был лишь стаей бабочек под потолком, и только когда из коконов выберется достаточно бабочек, он сможет вернуть себе тело. Быстрее не выйдет. Он пробовал. Но он мог хотя бы смотреть. Бабочки-глаза облетели по кругу то, чем был сейчас Хуа Чэн, и вернулись в стаю. Да, он не ошибся. Он перенёс их в храм Тысячи Фонарей. Здесь в полутьме, на балке над алтарём висел пустой высохший кокон, который казался то ли обгоревшим, то ли оплавленным, а по контуру старых крыльев тянулись полоски застывшего металла. Его Высочество успел измениться? Как его раны? Этот кокон вышел неправильной, нездоровой формы. Из таких обычно вылезали слабые и больные бабочки. Но Его Высочество — совсем другое дело. Хуа Чэн осмотрелся ещё раз. В самом центре стаи в воздухе покачивался скелет мелкой рыбёшки. Стоило бабочке дотронуться до него, в сознании раздалось: «Не сдох? Удивительно. Ту тварь я доел». Отвечать Хуа Чэн не стал. И… Он как-то чувствовал, бабочки шептали, что с Его Высочеством всё в порядке, поэтому можно пока подремать под потолком, набираясь сил. Ведь Его Высочество хотел бы именно этого? Он терпеливо ждал и покорно отдыхал, но едва только сил хватило на настоящее воплощение, он тут же спустился вниз и выстроил себе тело — непривычно слабое, какое угодно. Ничего, он выживал и с худшим. Мир рассыпался и обрёл новую форму, новый цвет. Когда Хуа Чэн пришёл в себя, он увидел Его Высочество. Тот сидел за столом, замотавшись в покров с алтаря. Новые крылья выросли слабыми и тоненькими, да к тому же левое заметно меньше правого. Но под пухом проглядывали светлые и широкие лезвия того самого оттенка стали, как у меча, с которым Се Лянь отправился на битву. Аккуратной горкой на столике были сложены косточки и скорлупки от подношений, которые Хуа Чэн каждые три дня оставлял у алтаря, а всё свободное место занимали рисунки Хуа Чэна: улыбка Его Высочества, он в сиянии славы, в дни их встреч. Боль падения и торжество Умина, который хоть раз смог быть полезен. Хуа Чэн не прятал их — зачем? Он просто складывал их сюда, на этот стол. Его Высочество не мог не увидеть эти рисунки. Конечно, он всё понял. Как объясниться? Что сказать? Да какая разница?! До войны Хуа Чэна не подпустили бы даже к порогу храма наследного принца на горе Тайцан. Он смог попасть туда только в тёмные дни, когда храм стоял разграбленным и опозоренным, но даже в копоти и с обрушившейся крышей тот оставался торжественным. Храм, построенный Хуа Чэном, был иным: более тёмным, тёплым. Дом, где божество услышит и согреет своей добротой. Но если Его Высочество счёл этот храм лишь бледным подобием того, прежнего? Хуже того, насмешкой. Примет ли он такое поклонение? Простит Хуа Чэну молчание? Что сказать, да и захочет ли Его Высочество выслушать? …Сможет ли услышать? Две линьки подряд — непростое испытание. Хуа Чэн выступил из тени, и Его Высочество обернулся на звук. Ни слов, ни мыслей — в голове не осталось ничего. У Его Высочества было по-прежнему две руки и те же усики над головой, только более тонкие. Чуть более человеческие глаза. Вновь чистая кожа божества без следа ожогов и ран. Аромат храмовых цветов мешался c запахом бабочек: пыльца, сок линьки, преобразованная ци, — и неуловимым желанным запахом Его Высочества. Крылья так знакомо подёргивались от волнения. Его Высочество смотрел на Хуа Чэна, широко распахнув глаза и тоже молчал. Не швырял в него объедками, не гнал, но не говорил ничего, лишь смотрел, смотрел, смотрел, и также не отрывая взгляда, шагнул навстречу, но вдруг споткнулся, замялся, едва не уронил и снова подобрал покрывало, в которое замотался. — Саньлан, посмотри, — сбивчиво и быстро заговорил вдруг Его Высочество. — Мне кажется, она становится бледнее с каждым разом. Что? О чём он? Хуа Чэн не мог не смотреть: эти дыхательные отверстия и шея, скованная кангой. Он пригляделся, но нет, не показалось. Чудовищные бугры канги стали мягче и словно бы светлее, если он верно видел в свете свечей. Если он сейчас вообще мог что-то видеть и замечать. — Я даже смог немного помедитировать, так что ты не должен меня кормить! Это совсем не обязательно! Только если ты… Его Высочество сбился в конце и неловко засмеялся, но смех умер, когда Хуа Чэн опустился на колено. — Ваше Высочество. Он не смог защитить его тогда. Не справился и сейчас. Скрывал правду. Пользовался каждым мгновением близости. Не смог, не смог, не смог защитить от ран сейчас. Он, недостойный… Сильные руки обхватили Хуа Чэна, крылья укрыли и спрятали их объятие от всего мира. Лицо Се Ляня уткнулось ему в шею, мокрое от слёз. — Умин, мой Умин, это ты, это всегда был ты! Он, бесполезный!.. Но почему-то Его Высочество плакал по нему, умершему столетия назад, мешал его прежнее имя с новым, и оставался здесь, с ним. Радовался ему и шептал: «Я думал, мне показалось, послышалось, когда ты меня звал, но это был в самом деле ты!» Он, тот, на ком с детства лежит проклятие, на кого нельзя и взглянуть без отвращения… Но Его Высочество не отпускал его от себя и, несмотря на собственные слова о медитациях, тянулся к его губам, целовал, пил ци и целовал снова — и мог ли Хуа Чэн надеяться, что его гэгэ в самом деле желает этого, что он правда волновался. Его Высочество цеплялся за его плечи, сжимал пальцы так, что одежда трещала по швам, и Хуа Чэн шептал в ответ: — Я не исчезну, Ваше Высочество. Что бы ни случилось, я не оставлю тебя, гэгэ, честное слово. Если Его Высочество хотел видеть его рядом, несмотря ни на что, просто так и не понятно почему — он будет рядом. — Я так, так боялся, что ты не вернёшься. Посмотри, — всхлипнул он и протянул Хуа Чэну кольцо. Оно изменилось: алмаз словно помутнел, и вокруг него намотались пропитанные ци шёлковые нити. Ничего дурного, Хуа Чэн бы почувствовал, его праху ничего не грозило. Всего лишь ещё один знак, что он принадлежит своему богу. Его Высочество волновался? Значит, он понял, что означает этот подарок? — Ничего страшного, гэгэ. Со мной всё хорошо. Тот всхлипнул и снова потянулся к губам Хуа Чэна. Он то пил силу, то просто целовал, целовал, переводил дыхание и начинал вновь. — Ваше Высочество, сразу после линьки, может, вы ещё не до конца… Гэгэ, пожалуйста, — но тот в ответ шептал, что это всё глупости, и он так давно думал и не понимал, но теперь просто счастлив, наконец-то… Тут слова заканчивались, и он только тёрся щекой о грудь Хуа Чэна, невесомо трогал усиками и целовал снова. Под этими поцелуями Хуа Чэн мог вообразить, что нужен, смел обнимать крепче, а Его Высочество прижимался в ответ и мелко дрожал крыльями. Его Бог войны хотел сильных объятий, жарких поцелуев, требовал большего и брал всё до конца. Из глаз текли слёзы, но Хуа Чэну было так сладко, так невозможно хорошо. Гэгэ дотрагивался до него, целовал и щекотал его усиками — никогда Хуа Чэн не смел бы просить о большем, но сегодня крылья прятали его от мира, и он решался молить о невозможном. И все его невозможные мечты воплотились — воплотилось даже то, что он не смел вообразить в самых смелых снах.