Царёв сын

      Вот и подходит сия повесть к концу, а будет ли какой человек ее другому рассказывать — дело десятое. Но сохраниться ей довлеет, ибо кто же еще, окромя читателей, узнает об посланнике имперском и записках его бесценных, вряд ли уж латиницу его разбирать будут. Вся Русь благодарна должна быть имперскому барону за то, что составил и написал он наиболее точные сведения о земле столь обширной, ибо именно по запискам его Европа узнала гораздо больше о государстве нашем необъятном, ибо великий это труд и бесценным останется на долгие лета. То-то и оно.       Сказать лишь нужно, что худо сейчас нам, немочь душу рвет, годы к тому неурожайные были, но делать нечего, ибо человек русский с проблемами своими справится, несмотря на все беды, да и Бог поможет.       Читателю знать необходимо, что вступил уж Иван на трон опосля смерти страшной отца своего, венчался поневоле на царство, считайте, отдал он свое сердце Руси-матушке, сделался он ее защитником, как и все мы.        В жены ему сосватали потомственную принцессу византийскую, а красой та была ослепительна! Как не взглянет кто, так ахнет и длань к сердцу поднесет. Была она, как и супруг-государь ее нынешний, высока и стройна, березка молодая словно, голос ее был глубок и певуч, а как тоненько и нежно она порою молвила Ивану о том, что беспокоит ее, как любит она его, точно свиристелю подобна была! И думалось всем, что околдован царь красой жены собственной, да и не было ее, казалось, краше и умнее на Руси всей. И было так, ибо царь души в византийке своей не чаял, уважение глубокое к ней питал и никогда руку не подымал, лишь добрым словом ласкал, да все драгоценности дарил с мехами, али платьями заморскими баловал.       Случилось однажды, по торжеству какому, пел и плясал народ русский, вся Москва радостью пылала, да возгласами счастия людей пела. На пиршестве, что государь устроил, молвили, что посмел кто-то высказаться о царице его едко, за что головою собственной и поплатился тут же, ибо сразу донесли до Ивана бояре, как языки злые шептаться могут, что бранит такой-то человек супругу его словом страшным. Ревностно, конечно, охранял Брагинский, государем будучи, византийку свою черноокую, никому не позволял к ней приблизиться больше, чем на сажень одну. Да только сердце царя всея Руси все еще томилось лишь по василькам голубым, томилось по голосу глухому и басовитому, томилось сердце по пальцам, что иногда в чернилах были вымазаны…       Подарил Господь семье царской дочь, коею Евдокией нарекли, хотя сам, как молвил двор, папенька звал ее Дусей нежно. Казалось, что весь свет узнал о рождении светловолосой, как отец ее, девчушке. Солнцу она подобна была: игривая, белокурая и улыбчивая. Вся Русь и Московия праздновала рождение первенца у государя, собралась по поводу этому огромная свита царская, что на охоту торжественную собиралась; пил люд, плясал, подарки собственные бояре посылали, дабы уважить царевну русскую.       Прознал о рождении дочери и наш немецкий барон, что во время то в Австрии далекой находился, и радовался он за Ивана, как будто это ему, дипломату, чадо Господь подарил, как будто он отцом стал. Байльшмидт, несмотря на года прошедшие, записки свои хранил бережно, хранил он каждое воспоминание, связанное еще с цесаревичем, молодым мужчиной, что хотел обернуться птицею, дабы с ним, с чужеземцем, в воздухе парить. А теперича Иван уже отец всей земли русской, помазанник Бога на земле, вся сила и воля в руках и речах его, другим он стал. Помнит ли государь того, с кем когда-то коней гнал, в чьи уста он своими вжимался, кому жар тела дарил? Помнит ли он, как показывал витиеватые реки и как любовно рассказывал обо псарне своей?       Несмотря на думы тяжкие, что иногда голову Людвига дурманили, продолжал он работать усердно, продолжал путешествовать. Все еще он в пальцах своих перо держал. Подмечал мелочи каждые, дабы составить наиболее верную картину естественности. Да только тулуп из овчины, что Иван ему преподнес, Байльшмидт носил с особой аккуратностью, за мехом ухаживал тщательно, чем только смешки вызывал, мол, неужели сам барон позволить себе новый тулупчик не может, али алчный такой?       Но то все пустое, что же дальше было, кажись, читатель вопрошает?

***

      Правил Иван так, как отцом и предками завещано было: справедливо, неся лишь благодать подданным и стараясь избегать войн всяких, ежели враг сам не ступал на землю русскую. Да только с годами, читатель, государь и царство его все мрачнее становились…       Нрав царской менялся, ибо заместо радушия просыпалась в нем подозрительность и мнительность, не желал он бояр подле себя видеть, ибо, казалось, что заговоры они строят, а все потому, что с годами надежды на продолжение рода рушились. А призрачными они становились, ибо только дочери у царя рождались; уж сомнения ползли, змеям подобно, по всей Руси, слухи передавал каждый, шептались при дворе, что, мол, царица плоха, раз наследника супругу подарить не может, все, мол, девок рожает, как проклятая.       Когда уж четвертая дочь родилась, Ирина, взмолилась византийка опосля родов пред святым образом, просила она Бога пред иконами, дабы наследника способна она родить была, дабы отвадил Он от нее морок этот. Бросалась она отчаянно в ноги Ивану, когда одни они оставались, просила простить ее, вымаливала у него слезно милость, хватала тонкими пальцами, что золотом усыпаны были, его за подол ферязи, целовала горячими устами его руки, на что получала лишь успокаивающий взгляд и ласковые движения руки, что по волосам ее густым гладила. Не мог государь на супругу свою гневаться, не мог он ее, как приближенные шептали, сослать в монастырь, да жену найти новую. Дело нехитрое, да только даже после рождения уже шестой цесаревны не познала царица гнева. Ударил ее Иван не кулаком, упаси Бог, не словом страшным, а тем, что попросту в молчании целый день провел, словно обет тишины он дал самому себе. Понял царь земли нашей, что проклятие это его, опала это страшная, а настигла она его за любовь неестественную, за чувства нежные, что питал он когда-то, за то, что до сих пор хранит в памяти образ чужой.       Долго государь за здоровье супруги своей молился, чело разбивая, в церквях он подолгу находился, речь держал денно и нощно с митрополитом, дабы совет тот какой дал, дабы вся Русь молитвы возносила за него и наследника его, еще не рожденного.       Сведение было, что Иван отсылал письмо в Литву секретное, да не к правителю ихнему. Сдается, что адресовано оно было уж аргамаку его, но то знать наверняка нельзя, да и текста подлинного не осталось. Можно лишь догадываться, что писал в свитке своем царь, какими думами делился, рассказывал ли, что душу его тяготило?       Тогда-то смута черная, коею предвещал наставник духовный Ивана, настигла Русь Святую. Шепчется двор о заговоре, казней все больше со днем каждым становится, а наследника все нет…