продленка

раствориться бы — все, чего хотелось бы чонгуку. пребывать на грани существования где-то, оседать молекулами воды на коже, разнестись по миру — начисто. не чувствовать — хотелось бы. что чувствуешь, что нет — жизнь не задается ровным счетом никак. в одном случае — медленная пытка, где чонгук себя перманентно ненавидит за раболепное наблюдение и никчемное бездействие, никчемную участливость, в другом — приятная пустота. и, так или иначе, его осудят за асоциальность в любом из раскладов. «чон чонгук? тот стремный старшеклассник? боже, я с ним на дежурстве от неловкости чуть не умерла, такой неразговорчивый». раствориться бы, но это слишком уж жертвенно и наивно: верить, что ты исчезнешь по причине, не связанной с криминалом. чонгук же — старается потеряться в рисовании, как сильно ненавидит процесс, и как любит — послесловие, в неправильном дыхании которого ра-ство-ря-ет-ся, если нет тысячи и одной придирки к финальному результату. (а они есть). раствориться бы. но чонгук теперь не выносит себя настолько, что заставляет тело творить вопреки тому, как сильно — как и себя — терпеть не может рисовать. с ним в клуб после происшествия с тэхеном пришло еще несколько девчонок и студент-практикант, который вел два раза в неделю уроки. чонгуку не особо нравилась манера преподавания — «я тебе мало чего объясню, потому что ты парень, но растирать в пыль буду за каждую мелочь». за каждый штрих и нюанс. за неправильно выстроенную перспективу и композицию. другим парням тоже доставалось. поэтому они переставали в определенный момент приходить на занятия. скорее, подготовительный факультатив. если честно, не жил бы чонгук в контрах с семьей и не был в бедственном финансовом положении, давно бы упросил ходить на платные подготовительные курсы в колледже искусств. на университет чонгук пока не рассчитывает — это только в фантазиях об идеальной жизни он переедет в сеул. урок прошел, как и всегда: «чонгук неумеха, которая беспочвенно задирает нос», хотя чонгук, как и всегда, внешне слабо реагировал на замечания. но. то ли студент (имени которого чонгук не помнит) сегодня решил быть справедливым, то ли настроение не задалось — неприятных комментариев отхватили все пятеро. — и вы все хотите поступать в сеул? — надменно спрашивает парень в заключение урока. обычно у чонгука кровь не закипает так быстро, но сегодня — мать, куратор, тэхен со сломанной ногой — уже перебор. — не смешите. на мир реально смотрите, пожалуйста. почему я в таком случае не подал документы, как думаете? кулаки сжимаются сами собой, а на лицо опадает отрастающая челка — он сжимается в ком злости за своим рабочим местом. чонгук с едкой хрипотцой интересуется: — и почему же вы не подали документы? в таком случае? — с вызовом. яд растекается по классу. если бы злые духи существовали, все помещение было бы пропитано миазмами. студент цинично улыбается, цокая. — я бы на твоем месте выражения выбирал. давно от материнской юбки оторвался, выскочка? чонгук расплывается в ответной усмешке — злой, снисходительной. наверное, если он подерется с практикантом (а появление тенденции к потере контроля над собой из-за скакнувшей агрессии он за эту неделю успел отметить), будет не очень. вызовут к директору, позвонят родителям, а потом начнется страшнейшая головомойка. — больше нечем крыть, да? — еле давит из себя он. слова лезут нехотя — кулаки чешутся сильнее. для срыва — всего ничего, но чонгук вроде бы еще балансирует на краю пропасти. он сгребает свои рисунки и скетчи в охапку. сумка наверх — и на выход. десять размашистых шагов хватило бы на то, чтобы выйти из класса и с грохотом закрыть дверь. но схвативший за капюшон бомбера практикант так не думает. — не забудь мамочке пожаловаться, — как вой пикирующих лайнеров, которые вот-вот врежутся в промежуток между единицами в одиннадцатом числе. чонгук тормозит, и перед глазами проносится целая жизнь. от еле сдерживаемой ярости — дикий тремор в руках. может, на больное надавили. а может — его просто страшно раздражает, когда при любом удобном случае говорят про его семью, хотя вот он — один, совсем один! — стоит здесь. или про то, какой он неудобный для общения, хотя красивый — это вообще что за несвязная чушь. может, его просто страшно раздражает, когда говорят, что он ничего не умеет и не достигнет в жизни. что просрет в конечном итоге эту самую жизнь со своими никчемными друзьями, которые его предадут, что девушки его — шлюхи, а сам он — бесталанный идиот, еще и жадный до денег — не делится ведь заработанным. может, в одно сливаются несколько причин или все сразу. что самый главный обидчик, помимо его собственных едких комментариев где-то на задворках сознания, — его собственная семья, которую, блять, так удобно вспоминать, чтобы унизить или разозлить. разозлить получилось. чонгук всучивает свои высохшие работы (занесет — снова — тэхену) рассеянной до гаен и после того, как он оборачивается с красной пеленой перед глазами, связь с миром оборывается.

***

— еб вашу налево, — приходит в себя парень от восклицания, ну кто бы сомневался, куратора мин юнги, — вы что тут устроили! чон переводит осоловелый взгляд вниз, слизывая стекающую на губы кровь языком: под ним распластался постанывающий практикант с разбитым лицом и заплывающим глазом. юнги, которого, судя по всему, привела та самая до гаен, нервно оглядывается на коридор, закрывает дверь в класс и подлетает к чонгуку. и, хватая за локоть, рывком поднимает его на ноги, оттаскивая от избитого. чонгук, совсем расслабленный и потерянный, по инерции проделывает тормозной путь шагов еще в полметра длиной. — какого черта вы бойцовский клуб устроили? — шипит мин ему в лицо, тыча указательным пальцем в грудь. — совсем с ума посходили? и сразу же отходит назад, стремительно ссаживаясь на корточки и проверяя пульс практиканта. рваными движениями растирает лицо. пытается повырывать на себе волосы. и посылает девчонок за хосоком. честно говоря, чонгук мало что понимает, что перед ним происходит. лишь цепляется за совершенно не вписывающуюся в обстановку мысль, что — нифига себе — сонсенним ниже его. внимание само собой переключается на студента, кряхтящего от боли на полу. плохо ли, если чонгуку ни капли не стыдно? — не звоните родителям, — просит чонгук севшим голосом, когда они остаются наедине. стенания и слезы ничем бы не помогли в данной ситуации. мин-сонсенним поджимает губы, и, пока он тычет пальцами в экран телефона, очевидно кого-то набирая, его взгляд, устремленный на чонгука, говорит лучше, чем напряженная тишина вокруг. «мы обязательно поднимем эту тему». из носа на губы маленькой струйкой продолжает течь кровь. на вкус, как и всегда. чонгук утирает ее темной тканью пиджака.

***

пустынный медпункт — хосок, избегая повторного вызова скорой помощи, повез избитого студента к себе домой, чтобы зашить и обработать раны. перед чонгуком же остался настороженный куратор с зажатой в цементную броню спиной, возящийся с ватой и антисептиком. рассеченная бровь щиплет вместе со сбитыми костяшками. все еще — ни грамма вины. чонгук со скукой и дурацким смирением таращится в окно — разговора не избежать. только как так выкрутиться с показаниями про семью, чтобы куратор не лез? — чонгук, — негромко начинает он, придвигая к парню стул своей ногой с грохотом, а затем усаживаясь на него. чтобы лицом к лицу — почти очная ставка. — почему ты накинулся на парня? — вы расскажете родителям? — как ты думаешь? — вопросом на вопрос на вопрос. отвратительная тактика. и все же. во многих вопросах, которые задаются встречно иногда ответов-замаскированных-под-очевидные-предположения даже больше. «у меня проблемы в семье». «я бы не хотел, чтобы семья была в курсе». «доверяешь ли ты мне настолько, чтобы рассказать о своих мотивах?», «считаешь ли ты меня надежным человеком, чтобы открыться?». — откуда мне знать? — ровно спрашивает чонгук, опуская уголки губ и дергая плечами. «я вам не доверяю». — я попросил ынхека не стучать на тебя и не вызывал скорую, чтобы до администрации не дошло, но взамен тебе придется перестать ходить на его занятия, — от зрительного контакта не по себе. чонгук переводит взгляд чуть выше — к бровям. — мне очень жаль, что так вышло, — снова омерзительно мягкая и добрая интонация. почему-то чонгук подсознательно не верит в «хорошесть» их куратора. у него нет никаких предпосылок. интуиция — и все. или привычка, что в школе нужно доброту заслужить (не считая нескольких исключений), и на этом фоне — тотальное недоверие к людям, у которых в днк прописана исключительная мягкость и забота? — а мне — не очень. учитель из него так себе. сонсенним даже если и удивляется, то виду почти не подает. только едва вздернувшаяся бровь рушит непроницаемость. — я повторю свой вопрос, если ты не против. — чонгук с трудом удерживает в себе шипение, когда юнги проходится антисептиком рядом с рассеченной бровью. — почему ты накинулся на него? — он наговорил лишнего, — цедит. — очень абстрактно, чонгук, — по-доброму усмехается юнги, мягко промакивая ватой рану и участливо уточняя: — не больно? — не очень, — отвечает, отстраняясь, как от кипятка, от робкого прикосновения чужих пальцев к щеке, из-за которых удары сердца набирают обороты в скорости. потому что — какого черта. сквозь паузу: — я ненавижу, когда упоминают мою семью. юнги долго ни о чем его не спрашивает, пока сидит и копошится с его лицом: отмыть от крови-обработать-заживляющий гель-пластырь. чонгук периодически морщится от неприятных ощущений. неужели настолько сильно практикант успел расквасить? куратор прочищает горло, деликатно беря его руки в свои и так же деликатно начинает обрабатывать и их. и чонгука, видимо, решает обработать тоже: — агрессия в такой форме — не выход. и аутоагрессия (если ты таким способом пытался добиться того, чтобы тебя избили) — тоже. — я знаю, — нетерпеливо отбривает попытку промыть мозги. — я очень рад, что ты знаешь, тем не менее, не мог не вспомнить. чонгук не знает, что ответить. степень величины его сопротивления к куратору то падает, то взлетает до необозримых высот. держать в себе злость — не выход, но что делать, если хочется ужалить, а принесет это только еще большие муки? — послушай, — юнги тормошит чонгука, когда он совсем уж очевидно выпадает из реальности, — тебе есть куда идти? брови чонгука лезут на лоб. нет, ну он, конечно, очевидный, но чтобы настолько. — с чего вы взяли, что мне некуда? — профессиональный нюх, — криво ухмыляется сонсенним. и меняется — вся доброта и обеспокоенность перемешивают в одном стакане с тоскливым весельем. это глупо. но на ту секунду — ту самую крохотную секунду, в которую произошла эта перемена, и вновь все стало на свои места: двадцать пятый кадр, не иначе — в чонгуке что-то дрогнуло. но он закатывает глаза, натягивая на лицо пренеприятнейшую улыбку. юнги понятливо хмыкает. — ладно, — говорит. — но можешь, хотя бы, написать мне, на случай, если у тебя что-то случится в школе? в групповом чате класса все добавлены, вроде. чонгук небрежно жмет плечами — ни да, ни нет. — можно мне уйти? я еще должен кое-куда съездить. юнги-сонсенним зачесывает волосы волосы назад, тяжело вздыхая и выискивая на столе ключ от медкабинета. — ты хороший человек, чонгук, — отстраненно бормочет юнги, мягко зарываясь пальцами в волосы чонгука и поглаживая по голове. и с каждым произнесенным далее словом все всколачиваемые пряди мысленно седеют: — по крайней мере мне так кажется, потому что ты очень мне нравишься. ты вообще бисексуал, кстати? — нет, я гетеро, — фактически — вранье, но. стадия охеревания растет в геометрической прогрессии настолько сильно, что чонгук даже не успевает внешне показать свой шок. мысли мечутся, уезжают далеко вперед, а тело и рот — принимают запоздалые и не самые удачные сигналы взбеленившегося мозга. — надеюсь, ты нормально отнесешься к тому, что я скажу, — уже точно нет, потому что кто, мать его, адекватно воспримет информацию, поданную таким способом — да еще и без подготовки? — ты мне очень нравишься. наверное, в силу сексуальных предпочтений, которые сложились у меня в подростковом возрасте: твой типаж и этот налет депрессии на лице, — юнги даже глаз не сводит, а бездна в чонгуке — расширяется. этот человек говорит абсолютно серьезно, с ясным взглядом и полной собранностью. спокойно. это пиздец как сильно пугает: горло пересыхает, а он, как загипнотизированный черной магией, безвольная, оцепеневшая кобра — кивает после каждого предложения. — я сразу тебя заприметил и поэтому, как видишь, перебарщиваю с вниманием в твою сторону. и теперь даже не знаю, что с этим поделать. но тебе, если что, ничего с этим делать не нужно. — ага, спасибо, — чонгук вновь кивает. ему жутко. он заторможенно натянуто улыбается, изнывая от желания раствориться здесь же. раствориться бы. он же хотел. чтобы его перестали разрывать собственные чувства и страхи. чтобы от чужих слов он перестал чувствовать и теплоту, и всепоглощающий ужас. — не держи все в себе, чонгук, — просит куратор. — это ничем хорошим не закончится. — ага, — вновь запоздало. — передавай тэхену от класса пожеланий скорейшего выздоровления. — хорошо, — ноги, ватные, невесомые, медленно несут его на выход. было очевидно, что он направится к тэхену? наверное. всю дорогу до травмпункта, где тэхен все еще сидел в очереди, всю дорогу до дома, когда чонгук фактически нес на себе навалившегося сверху друга, весь ужин, всю ночь, на которую он остался, не выпендриваясь, он не мог отделаться от назойливого и нагоняющего еще большую жуть: то есть, как это — нравлюсь?