продленка

все не должно было случиться так — почему-то неоновой вывеской посреди замутненного сознания. юнги сидит на чужой пояснице, держит запястья чонгука, который уже даже и не думает вырываться из стальной хватки. чонгука, который повернул голову для того, чтобы боковым зрением видеть мина. чонгука, с его грудным смехом и разметавшимися волосами, придащими виду еще большей уязвимости. чонгук смеется, потому что видит это отвратительно завороженное лицо, и с безысходностью утыкается лицом в пол, зажмуриваясь. — пустите, — злобно цедит чонгук, — пустите меня, мать вашу. — чтобы ты мне лицо разбил? — а юнги весело. этому мудозвону весело! как он мог так просто взять и поцеловать его- — я вам не только лицо разобью, — глухо рычит чонгук, рвано вдыхая пыль с пола на чердаке и давя в себе порывы брыкаться — выжидает момент, когда учитель ослабит бдительность. — ножку от стула видите? мин-сонсенним смеется, прекрасно понимая подтекст — конечно, как же не понять, когда только и делаешь, что пускаешь титры между строк, — но, как назло, хватку не ослабляет, когда чонгук лягается в попытке освободиться. — что мне за это будет, чонгук-а? — лукаво. — за то, что я тебя сейчас отпущу. — все вышеперечисленное и заявление в полицию, — чонгук снова поворачивает лицо к юнги-сонсенниму, однобоко ухмыляясь. разбитая губа напоминает о себе, и чонгук морщится от боли. но не юнги виноват в его разбитом лице. — чонгук, так не пойдет, — медовое. но что-то не так. то ли в нереальности пола, то ли в ватности тела в принципе. — чонгук, так не пойдет… — изображение идет волнами, — поднимай свою задницу, я хочу чипсов! — заставляющее его трепетать лицо юнги сменяется надутыми губами ким тэхена. чонгук тяжело вздыхает, скатываясь с бока на спину и накрывая лицо сгибом локтя. приятная и ничего не требующая темнота. ему хочется кричать, а лучше — начать жизнь с чистого листа, нового места и окружения (почти полностью), но не получится ни того, ни другого. чонгук протяжно и тихо стонет. — монстр, — бубнит он спросонья. он? юнги? его отец, действительно подравшийся с ним на днях и расквасивший ему губы? — ты монстр, тэ. — все мы немного монстры, когда хочется чипсов, — ким кукурузит философское лицо, тыча указательным пальцем куда-то вверх, — если ты понимаешь, о чем я. чонгук глумливо хмыкает, скептически кривясь, и натягивает лежащие рядом с футоном в сложенном виде спортивные штаны. усмехаться больно, как и в его кошмаре. — ни слова не понял, херр гегель, — голос слегка охрипший. тэхен весело скалится — любит, когда чонгук перестает делать вид, что не слушает тэхеново нытье про гегеля, которого тот никак не может понять — даже главу! — но почему-то берется читать. — херр в печали, ему нужна помощь его правой руки. чонгук застывает, едва успев натянуть футболку до середины груди. ткань сама падает вниз, как спущенные паруса. (но не так масштабно). — ты же знаешь, что чертовски омерзителен? — брезгливо улыбается чонгук, поворачиваясь к тэхену, разбросавшему конечности по кровати, возле которой спал на футоне сам. — чили и лайм, пожалуйста, — мычит. — и, наверное, барбекю!

***

чонгук опускает руку в бассейн, невидяще таращась куда-то вперед. вода холодная-холодная, но плитка, на которой он лежит, пока в отдалении эхом разносятся чужие радостные вопли и плеск, еще холоднее в местах, где он не успел нагреть ее своим приплюснутым телом. школьная поездка. школьная оздоровительная поездка на дурацких каникулах. на гребаных каникулах. с дурацким ограниченным составом учителей — всего трое, куда входит и мин-сонсенним. с гребаным юнги. и если бы на этом все только закончилось. если бы на этом все кончилось, он бы затолкал свою мнительную паранойю куда поглубже. но. хуже и быть не могло. он ночует в одной комнате с мин юнги. потому что — внезапно — места в выделяемой учителю мужской комнате (а двое других учителей — женщины) не было. поэтому методом перетасовки комнат и мест, с учетом всех заболевших и отказавшихся — одну общую комнату на шесть человек, где, по факту, было всего трое (если остальные плотно заселять), обменяли на двухместную и трехместную. никто не хотел жить с учителем из соседей чонгука. и чонгук — тоже. они — потому что нельзя будет беспалевно закурить одноразку или выпить коньяка, сворованного у родителей и налитого в термокружку заранее. чонгук — потому что… потому что это все слишком. нет, серьезно. такие ситуации бывают только в рассказах или фанфиках по старкеру, которые он — грешным делом — читал за редким исключением перед сном или когда в магазинчике бабушки тэ совсем никого не было, а протирать полки уже нет смысла. он чувствует это. грязь. он — грязный. он — грязный? он может называть себя грязным, если подсознательно знает, что юнги ищет способы, как ненавязчиво коснуться, а чонгук не противостоит? ничего не делает? ничего не делает, потому что перед глазами нет орущих фактов о том, что он, чонгук, прав? миновские слова о симпатии — еще не доказательство. косвенная улика. а чонгук не может рационально идентифицировать точные причины, по которым юнги ищет его, вместе с узкой группой дает допольнительные задания, оставляет после уроков, не делая ничего подозрительного, ничего, что точно перевесит все сомнения. а чонгук ничего не предпринимает, чтобы отстраниться и провести четкую границу из «мне это не нравится». он медленно сходит с ума, но еще не окончательно сошел, чтобы кидаться на людей… кхм, ни за что. иногда его внутренние доводы о том, что он всего лишь ждет, когда случится что-то из ряда вон, чтобы у него были доказательства хоть чего-то, — достаточно неубедительны. что он хочет узнать, молча наблюдая за тем, как юнги делает вид, что ненавязчиво касается его, забирая из его рук тесты? когда сталкивается с ним в проходе, приобнимает его при приветствии (как и многих других, к слову)? задерживается ли он на самом деле на несколько секунд дольше в объятиях или чонгук хочет, чтобы это было так? чонгук боится или влюблен? чонгук не знает. это, если честно, ужасно дезориентирует. и хочется простого — отцовских тумаков, материнских пощечин и братской неприязни. чтобы тэхен назойливо вертелся вокруг него в магазине, а чонгук остервенело рисовал везде, где его настоящий дом, а не его подобие. чтобы все было по-старому. чтобы он не чувствовал унижение, принимая помощь. потому что- как можно помогать человеку, который не имеет смелости даже язык из задницы вытащить? который осмеливается сделать такое только во снах? которому снится, как его домогается собственный учитель? которому в присутствии юнги внутренности от иррационального трепета скручивает в реальности?

***

— о, братец, — в полутьме неделей раньше сверкает тупой оскал старшего брата. они с отцом опять смотрели хоккейный матч с ящиком пива. — чего такой довольный? опять твои дружки тебя по кругу пускали? уголки губ — а в школе был относительно неплохой день, да и тэхен уже с костылем скачет, как кузнечик — остывающим воском скатываются вниз. запускается цепная реакция из отцовской ярости, «ты из этих?», чоновского молчания — никакой разницы, что он ответит, в самом-то деле, и драки. они все — падальщики. слетаются на раненых и умерших. все — монстры. и чонгук в том числе. не могут монстры воспитать человека. не могут же? и все же. почему даже среди монстров он — чужой? почему? почему? почему? ПОЧЕМУ? — что делать-то собираешься, папаша? — хрипит с издевкой — а голова-то кружится, потому что увернуться от кулака в висок он успел лишь немного, улыбается разбитыми губами, сплевывая мутно-розовую слюну на пол. безучастная мать поднимает бешеный взгляд. ну да, намусорил. кто из них монстр и в какой степени? есть ли степень нечеловечности? или все-таки это соотносится как «немой» и «очень немой»? (то есть, разницы совсем нет?) — хорошенько воспитать тебя, паршивца, — еле выговаривает это чудовище. — думаешь, сейчас точно получится? — чонгук хмыкает, смотрит из-под ресниц с вызовом. и- слишком хорошо понимает, как сильно спровоцирует отца, когда добавит едкое: — удачи. …иногда для него нет смысла в том, чтобы выбирать побои и побои поменьше, в случае, если он промолчит. потому что это соотносится как «немой» и «немного немой». и, кажется, пора обратиться к помощи, которую откладывал в самый дальний ящик: тэхен явно будет рад его физиономии. первую неделю так точно. что не нравится чонгуку, но что можно списать на помутнение рассудка и полномасштабную беспомощность, когда он, перед тем как глубокой ночью неудачно спрыгнуть со своего окна в кусты с забитым личными вещами рюкзаком, чуть сознательно не звонит сонсенниму вместо тэхена.

***

— гореть мне за это в аду, — бормочет юнги, ставя дорожную сумку на пол. да, чонгук проиграл. точнее, «выиграл» жребий. юнги вытянул его имя из шляпы с четырьмя именами. шанс был один к четырем. один к четырем — а юнги все равно попал. его трясет от напряжения, и начинает трясти больше, когда юнги бормочет то, что бормочет, не включая свет. чонгук переспрашивает: — вы что-то сказали? — хотя прекрасно все слышал. — гореть мне в аду за то, что я тебя вытянул. фонарик чонгуковского телефона несильно освещает их блок — они всем скопом дошли до комнат после двух ночи (поэтому освещения почти не было нигде) из-за аварии, перекрывшей трассу, по которой они ехали, на несколько часов. глаза юнги блестят, и чонгуку от этого почти что физически плохо. нервные окончания словно перестают работать везде, кроме нагревающейся от ярости и ужаса груди, так что боли от сжатого в руке корпуса телефона парень почти не чувствует. — почему? — язык отнимается. пересыхает в горле. вот оно, доказательство. еще немного, и у чонгука будет достаточно оснований, чтобы поймать юнги на чем-то, чего сам чонгук подсознательно ожидает, готовясь к худшему. еще совсем чуть-чуть, он чувствует, словно это слово, крутящееся на языке, или вот-вот вытянутая из-под водной пленки рыба. юнги как-то весь меняется, натягивая привычный наряд из добрых усмешек — и слово не вспоминается, а добыча ускользает в самый последний момент: — все сейчас радостно пьют, а тебе придется со мной от скуки дохнуть. неприятные мурашки прошивают все — от затылка до голеней. но чонгук, к сожалению для юнги, понимает, что это все — фарс. потому что не может быть такого, что чонгуку все мерещится. он же не сумасшедший? не сумасшедший же? чонгук опасно щурит глаза, растягивает губы в дежурной улыбке и хмыкает. юнги осторожничает, а он — не будет. — я и с вами могу выпить, мне все равно. я вас не боюсь. — уж извини, ничего с собой нет, — разводит руки в стороны. — но если ты не против, то я покурю в окно. чонгук поджимает губы и вопросительно приподнимает плечи, ему, мол, какая разница. и если хоть одно слово из сказанного — правда, то имеет ли место эффект подвесного моста, если чонгук все-таки не боится? однако в душе запирается все равно, предварительно взяв все вещи, которые закроют его тело полностью. завешивается шторкой. и слезы катятся то ли от щиплющих ссадин на лице из-за бьющей в лицо горячей воды, то ли — последняя капля. и вот, наступает следующий день. чонгук опускает руку в бассейн, невидяще таращась куда-то вперед. вода холодная-холодная, но плитка, на которой он лежит, пока в отдалении эхом разносятся чужие радостные вопли и плеск, еще холоднее в местах, где он не успел нагреть ее своим приплюснутым телом. хуже и быть не могло. он ночует в одной комнате с мин юнги. и это — правда — все слишком. и напряженное молчание, и долгие взгляды сонсеннима, и половина пачки, скуренная за пару часов не просто так. все — слишком. такие ситуации бывают только в рассказах или фанфиках по старкеру, которые он — грешным делом — читал за редким исключением перед сном или когда в магазинчике бабушки тэ совсем никого не было, а протирать полки уже нет смысла. он чувствует это. грязь. он — грязный. потому что грань, где кончается «мне страшно» и начинается «мне нравится» — размывается, как маленькое пятнышко около лестницы из бассейна, которое чонгук стирает мокрой рукой.