Мистер Драма и Мистер Тишина

      Хёнджин приходит в общагу Джисона и Минхо далеко за полночь, неприлично громко шурша пакетами из доставки одного местного ресторанчика. В холле пусто, и к нему в голову успевают закрасться сомнения относительно столь позднего визита. Но он так долго ворочался в удобной, обставленной по собственному же вкусу кровати, а затем шумел на общей кухне, что успел вывести из себя заснувшего крепким сном Чанбина. Всепрощающего Чанбина, между прочим! Который так раздражённо рявкнул на него, попросив не шуметь, что это можно было засчитать за злость. Хван ошеломлённо пялился на него несколько секунд, пока хён раскаянно вздыхал, извинялся за вспыльчивость и топал спать обратно. Затем Хёнджин пристыженно поджал губы, пробормотав ему в спину глухое: «Извини».       Хёнджин остался один и замер со стаканом воды посреди комнаты. И причина тому — осознание, что всё это время, пока он не мог отыскать удобное положение тела, правильный угол подушки и одеяла, пока шлёпал на кухню, чтобы попить и заморить чем-нибудь червячка, его мысли были посвящены Минхо.       Точнее их ночным посиделкам, их тайному времяпровождению за его занавеской на кровати. Теперь это уже не тайна, разумеется. Он ведь поделился этим со Стэй. И, даже тот факт, что организм был утомлен тремя сутками активной физической деятельности, не мог заставить его сомкнуть веки. Хёнджин напрягся, поставив стакан на стол.       Потому что мозг пылал, лихорадочно крутя по кругу одни и те же картинки из прошлого. Они кропотливо стягивались в тяжесть где-то на сердце.       Хёнджин знал, как это глупо и в целом иррационально, рациональный Минхо его взашей выпнет из общежития под громкие ругательства разбуженного Хана, который страшен в гневе, но он… просто не мог не думать.       В этом его проблема.       Хёнджин, с полнейшим бардаком на голове и в голове, глупо пялящийся в потолок, едва слышно прошептал:       — Проклятый Ли Минхо.       И вот, сейчас Хёнджин останавливается посреди чужого коридора — единственного места, в котором включен свет, в растянутой толстовке, старой кепке и свободных штанах, а Минхо, предположительно вышедший из ванной, пялится на него в ответ. Он заспанный, взвинченный и лохматый. Они ведут немой диалог, и, словно кто-то жмёт на кнопку, из-за которой одновременно на их губах расползаются глупые улыбки. Оба выглядят не лучшим образом — помятая одежда, помятые лица, синяки под глазами, нескрытые косметикой, но почему-то тепло разливается внутри грудной клетки, и Хван уверен, что не только у него.       — Вы тут, чё, свиданку свою устроить решили? — вышедший из комнаты Джисон трёт глаза, как ребёнок. Его волосы смешно топорщатся в разные стороны. Он щурится из-за света и принюхивается. — М-м, пахнет вкусной едой. Хёнджин, поделишься?       Щёки у Хёнджина горят, будто его поймали на чём-то неприличном. Минхо отводит взгляд, потом вовсе уходит ставить чайник, но Хван успевает перехватить его спрятанную от других глаз полуулыбку. Джисон тянет пакеты на себя, забирает их, уже рассматривая содержимое, а Хван уходит в ванную. Здесь витает аромат мятной зубной пасты, и несколько различных баночек стоят на раковине. Он споласкивает лицо, моет руки медленно и методично, главным образом для того, чтобы выиграть время, чтобы остыть.       И что его так смутило? Присутствие Джисона? Его ребяческая реплика?       — Ты будешь кофе или чай? — тихо спрашивает Минхо, появившийся в дверях неслышно. Он прислоняется к косяку и внимательно изучает его профиль. Голос у Ли слишком домашний, и это почему-то щемит что-то в груди.       — Чай, — стряхивая с рук воду, отвечает Хёнджин. Он по привычке поправляет растрепавшиеся под кепкой волосы и потуже затягивает резинку, удерживающую верхнюю их часть. — И так не спится.       Минхо всё это время продолжает рассматривать его.       — Хён, ты чего?       Он усмехается. То, как Минхо это делает, всегда нравится Хёнджину — сначала издаёт звук, похожий на «ха», а потом выдыхает. Улыбка у него в такие моменты кривая, мимолётная, но самая лучшая.       — Мне тоже не спится.       Джисон зовёт их, требовательно постукивая по столу палочками, зажатыми в кулаке, и ворчит на то, что из-за их черепашьей медлительности всё остынет. Они усмехаются почти в унисон, но идут на кухню. Минхо парирует что-то в духе: «Из нас троих ты был в команде черепах. Напомни, пожалуйста, кто проиграл из-за своей медлительности в прошлый раз», и Хван прыскает, осматривая их апартаменты. У него ещё не было времени нагрянуть с дружеским визитом, сегодняшний не был запланированным, сплошь спонтанность, хотя и в его стиле. Кухня довольно просторная, точно больше их с Чанбином, и светлая. Здесь есть где развернуться, наверняка Минхо приложил к этому месту руку. Он кидает взгляд на Ли, который почему-то безмолвно уходит в свою комнату.       Джисона, судя по сосредоточенно жующему лицу, это не волнует.       — Чего это он?       — Чайник ещё не вскипел, — поедая лапшу, Хан достаёт наушники, подключает их к телефону и включает что-то на ютубе, — а я уже вас позвал, потому что сильно проголодался. Он ненавидит есть всухомятку, ты же знаешь. К тому же, не может заснуть, хотя хочет. Вот и нервный.       О, Хёнджин знает, каково это, поэтому идёт следом, но мысленно объясняется, что хочет осмотреться. Личная комната Минхо, завалившегося спиной на кровать, не становится чем-то удивительным. Его любимый минимализм в действии — кровать, стол, стул, пара шкафов. Из общего интерьера выбивается только знакомая гирлянда в виде звёзд, которая висит над изголовьем. Хёнджин зачарованно смотрит на неё, а потом заваливается на его кровать рядом, устраиваясь под боком. Он чуть корректирует своё положение, чтобы их лица оказались на одном уровне.       — Хёнджини, я не разрешал, — ворчит он, с закрытыми глазами.       — Как узнал, что это я, а не Хан?       — У него лосьон для тела другой и масса тела тоже.       — Так хорошо друг друга знаете, — говорит Хёнджин, не подумав. Звучит обиженно, почти ревностно. Он затыкается, исподтишка посматривая на Ли. Его сердце убыстряется, когда тот открывает глаза и пронзительно смотрит ими в самую душу. Чёртовы подвесные звёзды находят пристанище в них. И это слишком для Хёнджина.       Слишком, чтобы оторваться.       Слишком, чтобы объяснить свою резкость.       Слишком, чтобы объяснить в целом своё позднее появление. Даже себе.       Но Минхо не требует ничего, смотря в ответ.       И ему этого достаточно.       — Ты звучишь так по-собственически, — подхватив пальцами шнур хёнджиновой толстовки, лукаво произносит Минхо. — Так сильно желаешь быть моим единственным хозяином, Хёнджини?       Хван готов под землю провалиться, настолько это смущает. Он, правда, не помнит, в какой горячке писал все эти возмутительные вещи, возможно ему подобное прозвище в моменте казалось апогеем гениальности, теперь же приходилось расплачиваться и испытывать на себе подколки — почти ото всех мемберов, кроме Феликса, наверное, и самого Минхо. Последний редко пользуется подобной шпилькой, однако каждый раз на поражение. На поражение нервной системы Хвана.       Шнурок путается в его пальцах как-то гипнотически, приковывая плывущий от измотанности взгляд.       Хёнджин раздражённо вздыхает, пытаясь отобрать его, и ворчит:       — Ну что за детский сад?       — Я же твой малыш Лино, — хихикает он. Его глаза наливаются усталостью, и то открываются, то закрываются. Упрямец.       — Ты самый раздражающий хён из всех моих хёнов, — ворчит Хёнджин, сталкиваясь с ним пальцами, разделяя электричество на их кончиках.       Минхо нападает резко, прижимая его к кровати, и начинает щекотать. Хёнджин может только скулить, потому что отбиваться нет возможности из-за скрученных над головой рук, а пинать это как-то слишком даже для него. Они сами становятся каким-то хитровыдуманным клубком из конечностей, звуков и вырванных и смазанных сегментов комнаты и лиц друг друга из-за постоянного рваного движения.       — Ну, хватит! Хватит! Минхо-я, — он гогочет, потом смеётся и всхлипывает, потому что Минхо не останавливается — в отместку за неформальное обращение. Его лицо сияет кровожадной улыбкой. — Хваааааатит!..       Хёнджин вырывает одно запястье из его хватки и щекочет шею. Ли вжимает голову в плечи и вскоре унимается, пару раз только опасно занеся руки над ним — не собираясь щекотать вновь тело, но нервы — да.       — Садист, — хнычет Хёнджин ему в плечо, сорванно дыша.       — Мазохист, — вторит ему тяжело дышащий Минхо, едва разлепив губы. Спустя пару секунд повиснувшей тишины Хёнджин находит его умиротворенно сопящим на своём плече и старается не двигаться, чтобы не спугнуть сон уставшего хёна. Он хорошо потрудился, и ему нужно отдохнуть. Как и всем им.       Он не замечает, как тоже проваливается в сон, цепляясь за руку Ли, как будто всё ещё не хочет его отпускать, делить с кем-то.       Ли Минхо, спокойно обхвативший его поперёк груди и закинувший свою ногу на колени Хвана, становится вовсе не проклятием, а утешением.       Чуть позднее их в таком положении находит сытый Джисон. Он замирает в дверном проёме и, улыбнувшись представшей картине, гасит свет.