Мистер Драма и Мистер Тишина

      Когда они заваливаются в минивэн, который отвезёт их в общежитие, Минхо толком не отдаёт себе отчёта в том, в какой именно залезает. После сеульского концерта в нём ещё остаточно визжит адреналин — приятно и ломко, как бывает только со Стэй; привычно ноют все мышцы тела и слипаются от усталости глаза. Он на автомате подталкивает пролезающего внутрь Чанбина, наотмашь ударив того по заднице и сказав что-то в духе:       — Ты сам предоставил мне такую возможность, Чанбин-а. Такой вид! Как я мог устоять?       Чонин хихикает, ловко следуя позади. Под театральные вздохи Со, пышущего недовольством по поводу претензий на его зад, которым грош цена, Минхо, посмеиваясь, занимает место в конце. Он усаживается у самого окна, прислонившись мокрым лбом к тонированному стеклу — там непременно останутся следы потёкшего мейка, но это сейчас совсем не заботит его. Йени кидает рюкзак рядом, поправляя задравшуюся рубашку.       Он, видимо, отрубается на несколько минут, потому что совсем не слышит ничьих голосов — ни мемберов, ни стафа. Абсолютно чистый лист. Просыпается резко, как в фильме, когда в последний момент разряды дефибриллятора срабатывают и сердце начинает биться вновь. Минхо учащённо моргает, пытаясь вернуть фокус, являющий ему в расплывчатом режиме причудливый чёрно-белый силуэт усевшегося рядом Хёнджина в полумраке притихшего салона. Младший невинно хлопает глазами, облизывая пересохшие губы, и кривит усмешку, находящую отражение в лукавых глазах-полумесяцах.       — Мы сидим вместе. Забавно, да?       Минхо отчётливо помнит, что рядом с ним суетился Чонин, чья макушка, склонённая на плече у посапывающего Чанбина, колышется спереди, но не противится такой рокировке. До общежития, судя по пролетающим в окне городским постройкам, ярко подсвеченных фонарями и кричащими вывесками, ещё минут пятнадцать. Их вполне можно провести в такой приятной компании. О такой мысленной формулировке Минхо скромно умалчивает, издав короткое, но ёмкое «ха».       Пару секунд между ними висит тишина, разбавляемая лишь работой двигателя, но вскоре нарушается поползновениями с другого кресла — длинная и жилистая рука Хёнджина, скрытая сейчас рукавом безразмерного чёрного худи, откидывает подлокотник и тянется к его локтю, скрытому таким же худи, только другого цвета. Минхо гипнотизирует его пальцы с явно очерченными суставами и невольно виснет, вспоминая, как в моменте, разделённом с тысячей фанатов, переплёл пальцы с его. Хёнджин наигранно скривился, но руку не отдёрнул.       Сейчас же Хёнджин приветственно почёсывает ткань на его руке, словно извиняясь — за что будто бы? Так делает Суни, когда намеренно шкодничает, а затем приходит с повинной мордой, тычась ею в нос хозяина и выпрашивая лакомство, потому что: «Суни разве плохой? Это диван напрашивается на то, чтобы его изорвали в клочья, а не Суни»       Минхо необходимо подтрунить, произнести что-то издевательское, чтобы неповадно было, но всё, что ему действительно хочется, это снова почувствовать под рукой тепло чужого запястья, и он позволяет. В конце концов, он обещал себе, что в этом году будет делать то, что захочет. Вот и уверенно следует своему слову.       Хвану только дай повод и вот, он уже оккупирует всё пространство рядом с ним, пристраиваясь под боком как любой из котов, по которым Минхо скучает в равной степени. Мокрая чёлка Хёнджина прилипает к его подбородку, когда тот устраивается щекой на его плече и прижимается бедром к бедру — льнёт без остатка.       Сейчас они похожи на слипшиеся в кастрюле пельмени, какие непременно варят Феликс и Сынмин, когда остаются одни.       Сейчас они — сошедшийся пазл, правильно поставленный тетрис.       Сейчас они — частички одного целого.       — Это самое правильное положение тел, хён, — бездумно бормочат под его носом.       — Это ты мне как художник, знающий анатомические особенности человека, говоришь?       — Это я тебе как Хван Хёнджин говорю, — приподняв голову, но поглядывая всё равно снизу вверх, почти исподтишка, поясняет младший.       — И в чём же смысл такого положения тел? — Минхо интересуется искренне, не понимая, чего Хёнджин вдруг завёл такой разговор.       — В свидетельстве любви, конечно, — хихикает тот, всё ещё смотря на него. Из-за городских огней Минхо чудится космос, приютившийся совсем близко — чуть выше той самой родинки.       — Может, провести вам официальную регистрацию? — недовольно ворчит проснувшийся Чонин с переднего сидения. Он зыркает суровым взглядом вполоборота, но этого хватает, чтобы они оба испытали укол стыда. — В моей жизни это всё ещё вы ведёте самые странные диалоги. Как женатая парочка.       Минхо приоткрывает рот, потому что необходимо возразить, указать на очевидное противоречие: регистрацию проводят для помолвленных, они априори не могут быть уже женаты; а если они уже женаты, о какой регистрации может идти речь? Только о повторной свадьбе, которую принято устраивать на круглую годовщину. Но Хёнджин тыкает его локтём под ребро и предостерегающе мотает головой, призывая не превращать Йени в Йети. Минхо нехотя, скрепя сердце, соглашается, что это неразумно, и только горестно вздыхает, как самый настоящий... аджосси.       — Чуть позже завалимся в их с Чаном общагу и будем комментировать каждое их взаимодействие, как будто это они женаты, — живо шепчет выпрямившийся Хёнджин прямо в его ухо. Минхо расплывается в коварной улыбке — идентичной хвановой.       — Ты мой лучший партнёр по преступлению, Хёнджини, — в ответ мурлычет Минхо, склонившись совсем близко, скользя пересохшими губами по солоноватой коже его стремительно краснеющей щеки. И затем снова обращает взгляд на крепко переплетённые пальцы — свои и его — думая, что это так же естественно, как дышать.