Мистер Драма и Мистер Тишина

      Хёнджин, всунув руки в растянутый карман худи на животе, старается коситься в сторону Минхо как можно незаметнее. Но даже козырёк надвинутой на лоб кепки не может скрыть его любопытный взгляд от всеведущего Ли Минхо. Тот, ведя на поводке скачущую туда-сюда Берри, ворчит о том, как утомительны бывают те четвероногие, которые не коты, и что хамелеонами хорькам не стать, как бы те того не желали. Хёнджин знает точно, что, когда он прыскает с этой его шутки, дело совсем не в маленьких промилле алкоголя в его крови. Чан, со слегка плывущим взглядом, хихикает тоже и знает, в чём дело Хёнджина наверняка. От чего-то это осознание ползёт по спине мурашками.       Они всей группой выпили совсем немного в честь дня рождения Минхо, хорошо посидели и вкусно поели, подарили подарки и разбрелись по своим апартаментам прежде, чем настал следующий день. Таков уж их удел. Завтра концерт, и все были прекрасно осведомлены, чем грозит похмельное состояние. Чан, приехавший от родителей вместе с Берри и гостинцами, спать не собирался. Ему захотелось прогуляться и надышаться родным австралийским воздухом на месяцы вперёд. Минхо не раздумывая согласился составить ему компанию, даже если это означало идти рядом с Берри, которая под шумок стащила его кусок мяса и с которой он перебрасывался колкими взглядами всю их попойку. Хёнджин был уверен, что Минхо не злился на собаку, а ворчал так, для проформы.       Он волновался за пошатывающегося Чана и не мог позволить себе отпустить того в одиночку, даже на его родине. Хёнджин, уверенный, что трезвее двух своих хёнов, вместе взятых, не уведомляя, пошёл следом за ними. Но, если совсем начистоту, ему хотелось ещё немного понаблюдать за пьяным Минхо. Алкоголь влиял на него, как и на многих, вполне очевидным образом — снимал социальную неловкость, развязывал язык, заставлял смеяться со всего подряд хриплым мягким смехом, а ещё у него очаровательно горели уши. Уж это на это зрелище Хёнджин всегда упрямо пытался выбить билет в первом ряду, чтобы, если понадобится, помассировать мочки его ушей и снять жар, пока Минхо будет буравить его своими нарочито осуждающими глазами.       — Да будь поспокойнее! Будь... — Берри налегает вперёд всем весом и тянет Минхо по инерции за собой, тот не сопротивляется, подаётся собачьей эйфории, рассыпается бисерным смехом, заполняющим тёмные аллеи парка. Руки Хёнджина сами тянутся к телефону. Его сердце трогательно замирает в груди, когда он запечатляет этот момент на камеру и где-то между третьим и четвёртым ребром в своей груди. Губы болят от улыбки. И становится так тепло-тепло. Может, у видео с маленьким Минхо, который говорит, что хочет стать певцом и начинает танцевать, только что появился брат.       — Что ты можешь сделать с собакой, Ли Минхо? — поддразнивающе кричит он ему. Минхо оборачивается находу, пытаясь удержать Берри, заливающуюся вероломным лаем и рвущуюся к стволу изогнутого ветвистого дерева с одной единственной потребностью — помочиться. Хёнджин стоит далековато, но следует за наитием и понимает — Минхо ему улыбается.       Чан, всё это время стоящий позади как колеблющийся маятник, подступает ближе.       — Знаешь, я где-то слышал, что кошатники это люди, которые хотят быть любимыми, а собачники — те, кто готовы кого-то любить.       Хёнджин выключает камеру и слегка поворачивает голову. Чан всё ещё наблюдает за своим резвящимся питомцем и бесконтрольно улыбается до боли в щеках, когда Минхо присаживается на корточки, едва не распластавшись на четвереньках, и треплет Берри, высунувшую язык, между ушей. Приятно видеть их лидера таким счастливым. Он тоскует по дому и по-настоящему рад сюда вернуться, но эта тоска, сквозящая в его словах, иная.       — При взгляде на Минхо не складывается впечатление, что он хочет быть любимым. Он дарит столько любви всему живому, но себе... к себе он всегда так строг. Порой до несправедливого.       Чан согласно кивает, вдыхая больше воздуха через нос.       — Знаешь, чего мне хочется?       — Чего же?       — Чтобы и через двадцать лет, и через тридцать я мог приехать к вам двоим и увидеть что-то подобное.       Хёнджин покрывается гусиной кожей и настораживается, растеряв дар речи. Мысли спотыкаются друг о друга.       — Только уже с вашей общей собакой, — смеётся Чан, не смотря на него, будто говорит сам с собой. — Увидеть улыбающегося Минхо. Тебя, такого же счастливого, снимающего видео для семейного архива.       Он прокашливается, лихорадочно ища в себе силы вставить что-то, что сделало бы ситуацию нормальной, а не бесконечно смущающей своей правильностью, но в голову как назло лезут только смутные образы — отражение реальности, пересказываемой Баном.       — Ты хорошо заботишься о нём, Хёнджин-а. Я иногда очень сильно за него переживаю, — продолжает он. Хёнджин почти вставляет: «Ты всегда за всех переживаешь», но ограничивается сдвинутыми бровями и закушеной зубами нижней губой. — Есть вещи, с которыми он сталкивается, но предпочитает проживать в одиночку. Но есть ты. По близости всегда есть ты. Это хорошо. Вам обоим повезло.       — Чан, ты много выпил, — наконец, произносит Хёнджин, притормаживая, пока Бан Чан не разогнался до невозможных пределов, а с их любителя различного транспорта станется, как же. Их в любой момент может услышать Минхо, ведущий светскую беседу с подозрительно затихшей Берри.       — Неправда, совсем немного. Когда вы успели стать такими?       — Какими?       О, да это мучительно! Что за полу(н)очная ставка. Хёнджин съёживается, сердце в груди стучит истерически, а руки мелко дрожат.       — Близкими. Я будто бы немного упустил этот момент. Вы всегда дразнились, подначивали друг друга, а потом вдруг стали вместе время проводить — гулять, есть, смотреть фильмы, встречать первый снег.       Желание закатить глаза дырявит его насквозь. Стоило один раз поделиться с этим со Стэй, как все посчитали должным напоминать Хёнджину с приходом зимы о том, не пойдут ли они с Минхо снова встречать снег вместе. Другой разговор, что, несмотря на ершистую реакцию, его каждый раз грели эти слова.       — Не... вдруг, — решается всё-таки что-то прояснить Хван. Чан ему душу изливает, хоть и в своеобразной манере, поэтому он заслуживает честности. — Ты помнишь. Ну, конечно, ты помнишь... Ох... Мой рест. Это самые тяжёлые месяцы в моей жизни. Минхо... он продолжал надоедать мне звонками в то время. Постоянно что-то писал в какао. Приезжал ко мне. Нёс какую-то чепуху, иногда — чаще всего — вправлял мозги. С ним было спокойнее. Я думаю, в этом плане он идеален.       Чан смотрит на него взглядом: «Кому ты заливаешь, для тебя он идеален во всех», и Хёнджин тушуется, ощутив, как начинают пылать щёки, но говорить не перестаёт, потому что в целом их лидер, как всегда, прав:       — С ним и спокойно, как будто ты в родительском доме, и щекотно до невозможности, как на американских горках. У него своеобразный юмор. Он вообще такой умный... дядька. Преступно красивый. И вредный до безумия, но в хорошем смысле слова. Я не знаю... Порой смотрю на него и думаю, разве у меня вообще был шанс в него не вл...       Глаза Чана превращаются в полумесяцы, и Хёнджину совсем плохеет от того, что он чуть не произносит вслух.