Мистер Драма и Мистер Тишина

      В ушах шумит. И Минхо бы рад списать это на набегающие на берег волны, шуршащие и перешёптывающиеся, но тёпло чужого дыхания горит приблизительно в районе шеи слишком ярко, чуть ли не выжигающимся клеймом. Соврать не сойдёт. На контрасте с прохладным ветерком, приносящим скорое наступление лета, это приятно до иголок под ногтями. Такие моменты люди обычно мечтают закупорить в бутылку и обращаться к ним долгими зимними вечерами, в какие по солнцу скучается почти до боли.       Хёнджин жмётся к нему, обхватив плечо руками. И, слепо тычась носом в смятый капюшон, запускает электрические разряды вдоль позвоночника с каждой новой серией вдохов и выдохов. В этом убаюкивающем ощущении запросто можно раствориться. В нём хочется раствориться. Минхо, прикрывший тяжёлые веки, теряет ориентиры, ощущает на лице зернистый отпечаток заходящего солнца, лижущего уши, и противится мысли, что горят они по иной причине. Из-за напрочь стёртых границ.       — Ты узнал меня по глазам, — озадаченно подвиснув, шепчет Минхо. Он не успевает испугаться, думает, что не произносил этого вслух, а в очередной раз прокрутил в голове. В тысячный за день, если начистоту.       Голова ватная-ватная, но это не значит, что он не контролирует ситуацию. Он даже умудряется извернуться, громко хрустнув спиной, и по головам пересчитать остальных мемберов, разбрёдшихся по пляжу — Феликс, Чанбин и Чонин упрямо строят какое-то подобие песчаных замков, а Сынмин и Джисон босоного плетутся вдоль берега по мелководью и о чём-то горячо спорят. Не хватает только Чана, поселившегося в студии. Минхо упрашивал его около получаса и всё равно не добился своего. Его единственный хён сослался на головную боль, попросив оставить его в покое, и Минхо, спросив более серьёзным тоном, всё ли в порядке, удовлетворился усталой улыбкой Чана и отстал. Пришлось оформить единоличное шефство над шестью детьми на этот вечер.       — Ты меня в прошлом вообще по волоску из брови нашёл, — задето бурчит, будто они соревнуются даже в этом, хотя они не соревнуются ни в чём. Так, только, обоюдно щекочат нервы. Минхо вздрагивает от прошившего его осознания, что всё-таки сказал это вслух, не просто указал на причину своего двадцатичасового помешательства, а упаковал её в претензию и вручил Хёнджину — «на, разреши мою заморочку, это ведь ты запустил адский механизм внутри моей башки».       Минхо убеждён, что контролирует ситуацию, но знает, что не себя. Сердце стучит тяжело, отточенным и отчётливым тудум-тудум-тудум. Хёнджин отлипает от него пару секунд спустя так же, как прилипший к коже песок — только местами. Он подползает на четвереньках, заслоняя солнце, погружающееся за линию горизонта, и по-свойски укладывает ладони на его согнутые в коленях ноги. На пробу сжимает твёрдые бёдра пальцами и удовлетворённо, пьяно хмыкает. Ветер треплет его волосы, заправленные за уши, и провозглашает посланником хаоса — уж внутри грудной клетки Минхо точно так.       Минхо думает, что сейчас Хёнджину самое время добавить, что он бы так каждого из мемберов узнал, что Минхо не какой-то особенный, а узнавание продиктовано лишь одним — постоянным нахождением бок о бок.       Но Хёнджин так не думает и уж точно так не говорит.       — Я бы тебя из тысячи узнал, — и это звучит... так, как не должно звучать. Не с такой полосующей глубоко по внутренностям интонацией, не с такой сознательной твёрдостью, не с такой откровенной, нагой искренностью, в залпах которой рассыпается хихикающий Хёнджин. Минхо упрямо списывает это на алкоголь, но его рук, мягко массирующих ему бёдра, списать со счётов не может. Слишком уж приятно, когда кто-то длинными умелыми пальцами разминает ему мышцы, скрытые под слоями одежды. Минхо старается сосредоточиться на дыхании, позорно признавать, но хочется заскулить — настолько приятна чужая ласка. Он в шаге от того, чтобы распасться на составные. — Потому что ты, Минхо-я, — Хёнджин гогочет, запрокинув голову, утопающий в радости от неформального обращения, и в этот момент он красивый как никогда, — ты чёрный в белую полоску.       Минхо давится смехом, воздухом и Хёнджином. Хёнджин давится тоже. Слова звучат абсурдно.       — Это из мультика «Мадагаскар», помнишь? Мы как-то смотрели. Про сбежавших из зоопарка животных. Так вот ты, — он по-детски тычет пальцем в его грудь, аккурат там, где бьётся сердце, — как Марти, та зебра, чёрный в белую полоску. Я тебя без проблем найду.       — А ты, значит, — Минхо мычит, напрягая мозг, чтобы вспомнить детали, и скрыть собственное смущение за словами, — м-м, тот лев?       — Вроде того, — горделиво расправив плечи, соглашается Хёнджин, а потом, подорвавшись, на всех парах летит к остальным. Спотыкаясь, заплетаясь в собственных конечностях, до смешного нелепый и неуклюжий, язвительный и трепетный одновременно. Ну точно лев. От него ведёт хуже, чем от любого алкоголя. И, встав, Минхо пошатывается.       — Разве это не лев укусил зебру за зад в первой части? Хёнджин-а? Хёнджин!!       Безумный смех Хёнджина вплетается в шорох волнующегося моря и место меж третьим и четвёртым ребром следующего за ним Минхо.