Streets of gold

Я сижу на краю кровати и смотрю на только что проснувшегося тебя. Как всегда взлохмаченный, сонный и недовольный – ты никогда не поднимался по утрам с настроением, впрочем, как и я сам когда-то. Блуждаешь бессмысленным взглядом по комнате, но, натыкаясь на меня, меняешься: улыбаешься, глаза светлеют, тянешься коснутся рукой, и я тянусь к тебе в ответ. Мне никогда не узнать, обманываешь ли ты нас обоих или я действительно сохраняю какую-либо плотность, потому что наши пальцы соприкасаются, и твоя рука застывает над моей, не проходя насквозь. Через некоторое время уже стоишь в ванной перед зеркалом и красишься. На краю раковины твой черный пенал с косметикой, заказанной у летунов, далеко не лучшего качества, но приобретенное с годами умение делает это почти не заметным. Никто не знает, что ты делаешь это только для меня, особенно сейчас. Слежу за твоими привычными движениями, за тем, как лицо принимает хищное выражение: стрелки сегодня чуть длиннее, подводка насыщеннее – прихорашиваешься, потому что я смотрю. Мне приятно. Указываю на слегка опавшую тушь, и ты смахиваешь черный комочек кончиком ногтя. Целую тебя в щеку: показать, что оценил, что ты для меня все ещё самый красивый и так будет всегда. Слабая улыбка, будто ты и сам это знаешь, но для меня не секрет, как для тебя важно мое внимание на самом деле. Птички чувствуют мое присутствие. Может, они не до конца понимают в чем дело, но сегодняшним утром они ещё более странные, чем обычно. Ангел истерично плачет всего лишь из-за упавшего на пол носового платка, Бабочка, успокаивая его, сам выглядит не лучше – тоже удрученный и потерянный. Дракон раздраженнее обычного, колясники нервничают, Слон меня видит, но отворачивается: таким я его пугаю, и от этого мне каждый раз очень грустно. Дорогуша пытается его приободрить, но не преуспевает. Красавица понимает все, глядя на тебя. Я всегда рядом с тобой, но по-настоящему присутствую здесь лишь изредка. Ведешь весь наш орнитарий завтракать, ты веселее, чем обычно, но замечают это только самые преданные птенцы и бывшие состайники, встречающие тебя в коридоре. В столовой вяло ковыряешь вилкой в еде, по привычке тянешься к фляжке прямо за столом, и я бью тебя по руке – не с утра же, Рекс! Послушно оставляешь настойку в покое и пьешь чай. Ты почти ничего не ешь, и мне это жутко не нравится. Ты стал тоще, слабее и мне больно видеть твои выступающие ребра, острые лопатки, натянутую кожу на локтях и коленях, слишком впалый живот. Это нездорово, и мне ли не знать, каким крепким ты был два года назад – хорошо, что под одеждой это не так заметно. Пока сижу рядом с тобой, где мое место не занимает никто и никогда с того самого дня, на меня смотрят те, кто может видеть, но скорее просто как на диковинный предмет интерьера, не заостряя внимания. Я – то есть, то меня нет, и единственное, что от этого меняется – твое настроение и иногда самочувствие наших птенцов. Застенчиво улыбаешься своим мыслям, и я невольно вспоминаю твою первую настоящую улыбку после моей смерти. Прошло три месяца: мы были тогда одни, и ты до безумия долго вглядывался в зеркало, будто надеясь, что твое лицо заменится моим. Утром того дня я не дал тебе перерезать вены. Ты очень долго и тщательно выбирал, как уйти, остановившись сначала на петле, а потом передумав. Но я окончательно понял в тот день, что ты это сделаешь – мне тебя не переспорить и не переубедить, и я до сих пор не знаю, что бы сам делал на твоем месте, поэтому только дую на зеркало с другой стороны и пишу одно слово: «ВЫПУСК» - и твое лицо озаряется улыбкой. На обратном пути остаешься и пишешь на стене новое послание всем страждущим: что-то философское и в целом оптимистичное, обесцвечиваю несколько надписей вокруг твоей, и она становится заметнее. Один из Логов уже спешит прочесть и разнести глас Большой Птицы по стаям. В нашей спальне берешь Чемберса и дочитываешь «Улицу Четырех Ветров». Мне нравится, что ты читаешь новое, и книга тоже нравится, особенно «Исская дева», хотя тебе, я вижу, больше по душе «Восстановитель репутации». В любом случае, я рад за тебя, ведь несколько месяцев после меня ты не брал в руки ни одной книги и перечитывал только то, что мы читали когда-то вместе. Сажусь рядом с тобой, и мы уходим от мира на несколько часов. Мне хорошо оттого, что ты забываешься и увлекаешься путаными парижскими улицами, тлетворными пьесами и мистическим флером белых масок. Я тоже там, с тобой, смотрю на мутные воды Сены, в которых отражается Каркоза. Потом меня зовут с той стороны, и я, не подумав, откликаюсь, спохватившись слишком поздно. Здесь совсем иная жизнь, она течет по своим законам и время здесь другое. Я бы сказал, что его нет вовсе, и в моем сознании сохраняются прошлые привычки и условности только из-за тебя. Границы Дома тоже зыбкие, но держит он крепко: нас ещё крепче, чем живых, но он мог бы и не тратить силы на меня, пока ты остаешься в нем. Мы пришли в этот мир вместе и уйдет из него – уйдем по-настоящему – тоже только вместе, иначе никак. И все же тут все по-другому: мы смотрим на вас, зная, что единственное, ради чего стоит жить – это сама жизнь, её особое, уже оставленное нами течение, которое неразрывно переплетено с любовью в самом всеобъемлющем её понимании. Меня безумно злит, что я не могу донести до тебя простую истину. Вся это мелькая, ненужная возня, которую многие несчастные и считают жизнью, со стороны выглядит так нелепо, смешно и грустно, что смотреть на это не остается никаких сил, и я все ещё остаюсь здесь только из-за тебя. Я так сильно хочу, чтобы ты жил. В полную силу, отпустив меня и наше прошлое. Ты не можешь знать истинной ценности жизни, пока не потеряешь её, но ты даже не пытаешься, похоронив себя вместе со мной. Отчего-то ты вбил себе в голову, что я могу быть обижен на тебя за что-то. А мне хочется кричать тебе о том, что я никогда не испытаю ни зависти, ни ревности, ни обиды, ни злости. Я просто люблю тебя и жду, и я обязательно дождусь: рано или поздно ты придешь ко мне, потому что мы – одно целое. Мой возлюбленный брат, ты, наверное, думаешь, что ты должен мне что-то. Уверен, что я бы не простил тебе, заживи ты всем сердцем, ведь ты продолжаешь верить, что и на моем месте не избавился бы от мук ревности. Мне тоже раньше казалось, что если бы ты захотел уйти от меня, если бы я увидел тебя с кем-то другим, счастливым и любимым без меня, я бы не выдержал. Но это было раньше, при жизни. Сейчас я знаю: об этом смешно даже думать. Заведи ты себе хоть десяток жён и сотню любовников, ты – мой. Навсегда и навечно. Этому невозможно противостоять, это невозможно изменить, даже если мы захотим, но, кажется, мы оба никогда не станем пробовать. Мы обвенчаны Вегой, мы связаны самыми крепкими узами всех миров – узами крови, любви и преданности. Нас не разделила даже смерть, и я сознаю, что требую от тебя слишком многого: из-за этой связи ни я не мертв окончательно, ни ты не можешь жить своей жизнью. Я не могу принадлежать полностью тому миру, в которой ушел, как ты и не можешь жить в своем: мы застряли на границе между. Ты удерживаешь меня, я притягиваю тебя, вольно или невольно, но я забираю твою жизнь, а ты – мою смерть, и так будет всегда, пока мы не соединимся вновь. Многие из тех наших, кто тоже остался, ждут выпуска вместе со мной. Мы не так часто общаемся друг с другом, но я знаю, что они тоже кое за кем приглядывают. Волку стыдно, действительно стыдно перед Сфинксом, а Македонского он преследует не из-за мстительных порывов, а желая лишь извиниться. Он много раз пытался достучаться до него, но ангел закрывается, защищаясь, и не слышит. Лео следит за своими маленькими Крысами и за Рыжим, которой всех нас видит и только чудом не сходит с ума. Впрочем, он единственный из вас знает, что представляет из себя смерть, оттого и ведет себя соответствующе: в своем протесте вечному царству безразличия к любым земным радостям он совершенно прав. Остальные слоняются без дела, слишком оттесненные от мира живых: даже не призраки, а просто следы тех, кого забрал Дом. Живые думают, что сюда переносятся какие-то эмоции, что мы тоже можем чего-то жаждать. Но в этом и заключается счастье иного мира: здесь перестаешь чего-либо хотеть, ты постепенно исчезаешь: сначала твои желания, потом чувства, мысли, стремления, превращаешься в пустое ничто, балансирующий сгусток энергии, который тоже затем испаряется. Я такое уже видел и на самом деле это завораживающе красиво и совсем не страшно: все уносится к звездам и оседает в их туманностях, переходя в бесконечный круговорот вселенских сил. Нет здесь никакой энтропии, есть только вечное перерождение, и оно ждет нас с тобой. По моим внутренним ощущениям проходит совсем немного времени, пока я ухожу глубже и дальше, теряясь в густом шелке темных слоев между мирами, но, вернувшись, нахожу тебя играющим с картежниками уже глубокой ночью. Мрачный Лорд меня не замечает, но однозначно чувствует, плотнее кутаясь в плед от внезапного холода, и отодвигается подальше, Валет нервно почесывает затылок, Рыжий, мокрый с ног до головы, приветливо машет мне. Ты, почувствовав мои руки на своих плечах, расслабляешься и чуть откидываешь голову, отпираясь на меня. Я знаю, что ты обижен, вижу, что изрядно пьян. Тороплю тебя, потому что хочу кое-что показать, и ты злишься, но все равно уходишь, ведь так хочу я. Пока идем до третьей, успокаиваешься и стараешься держаться ближе, кладешь руку мне на поясницу, второй опираясь на трость. Уже давно за полночь, птенцы спят, а мы устраиваемся так, как любили ещё в детстве: ложишься ко мне на колени, глажу тебя по волосам, касаюсь пальцем ямки над губой, навевая сон. Мне нужно прийти к тебе, поговорить, ведь я тоже скучаю, и ты даже не представляешь насколько. В детстве ты так сильно боялся грозы: до сомкнутых век, дрожи под одеялом и непреодолимой потребности держать меня за руку. В тот вечер я вытащил тебя на задний двор, взяв на слабо – как же ты был падок на такие вещи. Достаю из памяти бережно хранимое воспоминание и представляю его в малейших деталях, разворачивая над нами как покрывало. Затянутое темно-синими тучами небо, спертый запах пыльной земли, её жар, желанный в жаркий майский день порывистый ветер и раскаты грома вдали. Гроза далеко, но тебе все равно страшно. Дождь хлещет, разбивая тяжелые капли о наши голые руки. Тащу тебя с крыльца и смеюсь, толкаю, щипаю, заставляя разозлиться и погнаться за мной. Ощущение бега по звонким лужам, смех и бесконечное, беззаботное счастье. Бежишь за мной, забыв о грозе и страхе, и только догнав, ущипнув в ответ и отведя душу, оборачиваешься, замечая, как далеко отошел от Дома. Тут же теряешься и жмешься ко мне, а я обнимаю тебя и говорю, что ты самый смелый из всех, кого я знаю. Сквозь тяжелые тучи просачиваются редкие солнечные лучи и все вокруг от этого кажется очень далеким: будто мы рыбы, и солнце греет нас лишь через толщу воды. Тяну тебя за собой, и мы продолжаем бегать без цели и всякого смысла, постепенно ты втягиваешься и уже обгоняешь меня, а потом я останавливаюсь и смотрю, как ты носишься, забрызгивая новенькие ботинки и коленки водой из грязных луж. Заметив, что меня нет рядом, оборачиваешься, ловишь мой взгляд и тоже смеешься, ведь ты, как и я – счастлив. Не люблю в наших общих снах только то, что ты часто забываешь: меня уже давно нет, и каждый раз переживаешь все заново. Фиолетово-белые молнии бьют совсем близко, и знаю, что этого не было в тот день, ветер усиливается, унося косыми струями холодные капли. Стремительно взрослеешь, и вот передо мной нынешний ты, промокший и продрогший насквозь. По стекшим тушью дорожкам на щеках не могу разобрать, плачешь ли ты, но по глазам вижу, как осознание возвращается к тебе. Нарастает грохот, бежишь ко мне, наступая в глубокие лужи, проваливаясь по щиколотку, спотыкаешься на склизкой грязи, и я ловлю тебя, притягивая к себе. Ты ничего не говоришь: это происходит далеко не в первый раз и все, что тебе нужно сейчас, это я. Мои руки, тепло и голос. – Ты – это то, что мне нужно всегда, – упрямо возражаешь, втягивая мой запах. Обнимаешь так крепко, что мне немного больно, но я отвечаю тебе тем же. Стараешься не выглядеть слишком грустным, но у тебя не получается. Я знаю, как ты устал от всего этого, устал постоянно чувствовать лишь горечь, устал ловить мои редкие взгляды и жить от одного моего прикосновения до другого, устал гадать, почему я порой избегаю тебя и почему так редко утягиваю в сны. Мне жаль тебя до безумия, ведь я чувствую, как сильно ты хочешь ко мне и как отчаянно мечтаешь никогда больше не проснуться, поэтому начинаю негромко: - Я – это ты. Молчишь настолько долго, что не знай я тебя, как самого себя, подумал бы, что ты забыл. - Ты – это я, - отвечаешь едва слышным шепотом. - Нет ни тебя, ни меня. - Есть только мы. Наша детская клятва звучит все громче, заглушая шум дождя, и мы стоим, обнявшись, посреди целого моря бескрайней темной воды и бушующей грозы, способной разорвать нас в клочья на краю разрушенного мира. В реальности я вытираю слезы с твоих щек, впитывая отголоски боли, и если только тень её заставляет мое мертвое сердце ныть нестерпимо, боюсь даже представлять, что чувствуешь ты. Это против всех мыслимых и немыслимых правил, но я не могу видеть, что с тобой творится. Прорываюсь через завесу, и нити реальности больно режут то, что от меня осталось – я могу исчезнуть вовсе, потому что это больше не мой мир и мне сюда нельзя, но мне хочется верить, что за пару мгновений мне ничего не будет – стискиваю твои худые плечи в своих руках чуть крепче, и ты тут же просыпаешься, смотришь мне в глаза и твой взгляд за доли секунд дает нам обоим силы прожить ещё несколько месяцев. Меня выталкивает обратно, меня уже нет в некоторых местах, потому что в них я выжжен теплом живого мира, но теперь мне все равно. Я видел: скоро, очень скоро ты придешь ко мне, а пока я буду ждать. Будет ждать то, что от меня осталось, я весь – любовь к тебе и в тебе, и я буду жить, пока жив ты. Когда ты сможешь пойти за мной, когда я встречу тебя и переведу за границы, мы исчезнем и тебе это понравится. Ты будешь истлевать в моих руках, а – я в твоих, пока от нас не останется ничего, кроме разрозненных молекул, что навсегда принадлежат бескрайним глубинам космоса. Ты только чуть-чуть подожди.