Streets of gold

«…бритвой выскребая на стене: «Смерть Хромому». Макс подошел к брату и заглянул через плечо» Рекс сейчас двинул бы локтем любого, кто решился бы спросить у него в чем дело, Макс, конечно, под общую категорию не попадает. Но он совершенно отчетливо чувствует, как брат жалеет его и от этого в сто раз хуже, чем если бы кто-то решился к нему лезть. И будто бы этого мало – Макс не только жалеет, но и осуждает, по крайней мере, Рексу так казалось. – Пойдем, – брат слегка толкает его в плечо, – надо тебя отмыть, а то вся кровать рыбой пропахнет. Макс говорит тихо и спокойно, почему-то это немного успокаивает. Рекс нехотя поднимается и направляется в ванную, близнец, задержавшись, прихватывает чистую одежду с импровизированной чумной аптечкой и заходит следом. В ванной Макс раздевает его и придирчиво осматривает ссадины и порезы, уже затянувшиеся, но ужасно зудящие. – Что произошло? – наконец говорит он, включая воду и предварительно раздеваясь сам, чтобы не замочить одежду. – Хромой, вот что, – огрызается Рекс, но тут же одергивает себя, подставляясь под прикосновения намыленных рук брата, – я ловушки проверял, кота нашел, а этот рядом оказался… Не понравилось ему как я с животиной, вот он меня сам. Близнец говорит путано, но Макс все равно понимает его так, будто видит все своими глазами. Он больше ничего не спрашивает, только методично соскребывает мочалкой тухлый рыбий запах и бетонную пыль, аккуратно обходя ранки. Он сам весь промокает, пока они стоят вместе под душем, но от того не менее ласковыми прикосновениями отмывает волосы брата, слегка скользя отращенными ногтями – их любимым и пока что единственным оружием – по нежной коже головы. После вытирает их обоих, одевается и принимается за раны. Рекс шипит, когда перекись попадает в особо глубокие ссадины, но не дергается, угнетенный уже не трепкой от Хромого, а безмолвным осуждением брата, которое для него хуже любых побоев. – Скажи хотя бы что-то вроде «я же говорил!» или ещё что-нибудь, иначе я сейчас с ума сойду, – Рекс умоляюще перехватывает его ладонь, когда Макс собирается уходить. Но брат только кладет ему руку на неизувеченное плечо, наклонившись, целует в макушку и выходит из ванной, оставив одного с полуразобранной аптечкой. Дальше они до обеда почти не разговаривают. Дело было, конечно, не в коте – Макс не то чтобы одобрял его забавы с животными, но ничего такого ужасного не видел, кривясь, когда Горбач в очередной раз начинал высказываться по этому поводу. И даже не в том, что брат все чаще и чаще интересовался «взрослыми» вещами. Это ведь Рекс первый предложил украсть тот журнал у Спорта. Ничего интересного для себя они там не нашли, но само прикосновение к чему-то запретному даже среди старших будоражило кровь. Потом – окурки, раз курить настоящие сигареты они пока что не могли. Хуже всего было то, что брат делал это все без него. Вернее, пытался делать, но, когда Макс бросал на него всего один взгляд, планы Рекса тут же менялись и во всех них они фигурировали уже вдвоем. Макс никак не мог понять, в чем дело, что изменилось с тех пор, когда им было безумно весело творить все возможные авантюры вдвоем. Будто ему самому сейчас уже не нравилось тайком красться в чужие спальни, вскрывать замки, пробираться в кабинеты учителей, воровать то, что плохо и хорошо лежит. Будто у него не перехватывало дух оттого, что они всегда рисковали попасться на глаза Ральфу, когда выбирались по ночам в поисках приключений. Как будто он не был так же очарован перебиранием их сокровищ, когда все эти прекрасные нужные и не очень нужные вещи оказывались у них в руках, а стая была слишком далеко, чтобы им помешать. Рекс вел себя так, словно Макс делает ему одолжение, участвуя во всех этих приключениях. Иногда у него был такой красноречивый взгляд, будто говоривший: «прости, что отрываю от важных дел». Хотя Макс ничего такого не делал, только выращивал цветы и читал книги. Рекс никогда не просил, чтобы брат пошел с ним куда-то. Просто приходил, говорил свой план и ждал, пока Макс сам не согласится, а когда близнец все-таки соглашался, то одновременно и радовался, и расстраивался, причем на его лице читалось это настолько отчетливо, что порой было просто смешно. Макса это сводит с ума сильнее, чем вся та дурь, которую они тащили у старших. Вот и сейчас Рекс отправился проверять ловушки без него, хотя Макс всего несколько дней назад советовал, как лучше расположить приманки и в каких местах присыпать травой и веткам. Затянувшееся молчание раздражает их обоих, и Рекс не выдерживает первым. Он садится на их общую кровать, отвлекая Макса от вырезания картинок для собственного журнала. – Послушай, я тут подумал, – начинает он, кладя руки на колени и выводя разные узоры на них, – может, мне к Мавру пойти? Макс так резко щелкает ножницами, что прихватывает кожу пальца и, зашипев от боли, трясет рукой. Потом сует палец в рот, слизывая кровь, и только потом смотрит на брата совершенно сумасшедшими глазами. – Ты что спятил?! – он опускает руку, кровь продолжает сочиться с пальца, капая на простыню. Состайники оборачиваются на них, и Макс понижает голос, а Рекс перехватывает его руку, сцеловывая кровь. – Тебе Хромой все мозги выбил? – продолжает, шипя, Макс, невероятно злясь на близнеца, но тем не менее не отнимая пальца. – Вот именно! – такие же злые, как у брата, горящие желтым огнем глаза, глядят на Макса с раздражением. – Хромой человек Черепа, а так я… – Что ты? Будешь на побегушках у этого жирного урода?! Макса замутило. Он представляет, как Рекс возвращается по вечерам из комнат Мавра, уставший, весь исполосованный ремнем, озлобленный и пропахший колбасой. Он вскакивает, в миг растерявший все оставшееся спокойствие, и орет во весь голос: – Ты вообще в своем уме? Мы пришли сюда, чтобы никто больше не смог нами помыкать, а ты рвешься все испортить! – А что мне ещё делать?! Я не могу это просто так это оставить, он меня унизил! – Он из старших! – кричит в ответ Макс, будто это все объясняет. – Но нам-то пора бы начинать становиться такими же! – зло выплевывает Рекс и, развернувшись, быстро хромает к выходу из комнаты. Макс стоит, сжимая кулаки, гневно раздувая ноздри, и смотрит ему вслед, чуть не плача. – Да… – многозначительно замечает Волк, постаравшись выбить на гитаре аккорд, подходящий ситуации. – Вы только посмотрите! – наигранно бодро поражается Вонючка, учуяв скандал. – Нет, ну надо же! Что вообще останется святого в этом мире, если даже Сиамцы ссорятся? Да ещё с такой драмой! Правильно, совершенно ничего – это конец… Остальные тактично молчат. – Да идите вы все, – негромко и беззлобно бросает Макс и садится обратно на кровать, спиной к ним. Ему очень грустно. Он ненавидит, когда они с братом в чем-то расходятся, тем более – вот так. Единственное, что ему хочется сделать – побежать за Рексом, обнять и успокоить. Но сейчас брат этого не оценит. Почему же он не понимает, что они слишком хороши для того, чтобы прислуживать кому-то? Неужели не замечает, как они талантливы и умны, не знает, что нельзя растрачивать все это попусту? Максу приходит в голову замечательная идея – он сделает Рексу подарок. Докажет, что им никого не нужно, кроме них самих, что они уже сейчас могут добиться чего угодно. Напомнит ему, что дело не в возрасте и авторитете старших, а в том – на что они способны. Может, брат просто забыл об этом. Видимо, на его лице эта мысль как-то отражается, потому что Вонючка тут же вопит: – Все чудесатее и чудесатее! И что же ты задумал?! Нам готовить катафалк? – восторженно спрашивает он. – Почти, – усмехается Макс и слезает с кровати. Он долго роется в их тумбочке, а потом находится отмычки и прячет их в карман. Вонючка наблюдает за ним с интересом, но молчит, Волк тоже – но смотрит неодобрительно, остальные слишком заняты своими делами. Ему на них тоже все равно, осталось подождать четверть часа до обеда и можно приступать. Когда звенит звонок, он только говорит «меня не ждите», а сам остается в комнате. Капкан поэтому не ставят, доверив комнату на попечение Максу, и наконец уходят. Сиамец садится к стене и внимательно слушает, как собираются хламовные и через несколько минут тоже выходят в коридор всей стаей. Выжидает ещё несколько минут и выскальзывает из чумной. Крадется к Хламовнику, на ходу доставая отмычки. Они – ставили ловушки и сигнализации, хламовные – просто закрывали дверь на ключ, который стащили у кого-то из старших. Конечно, все это будет продолжаться до тех пор, пока кто-нибудь из воспитателей не обнаружит, что дверь у них закрыта и не сменит замок, зная, что просьбы и предупреждения результатов не дадут. Но пока стая Спортсмена спала спокойнее, защищенная и изолированная от тех, кому до них – вот не задача – не было никого дела. Макс вскрывает простенький замок – они и не с таким сталкивались, исследуя Дом. Открывает дверь, в полной уверенности в том, что за ней, запертой снаружи, никого не будет и сталкивается взглядом с Плаксой. Они смотрят друг на друга какое-то время, пока Плакса наконец не выхватывает подушку у себя из-за спины и не тычет ею в Сиамца как смертоносным оружием. – Что ты здесь делаешь? – он пытается вести себя угрожающе, но голос его немного срывается и дрожит. Глаза красные, заплаканные смотрят на Макса со страхом. Что он сделает им двоим, если Сиамцы вдруг решат что-то учудить? Плакса не сомневался, что их двое, даже если второго не видно. Макс осматривает комнату недоверчивым взглядом и только потом смотрит на бывшего состайника, спрашивая: – Тебя что, здесь заперли? Одного? Плакса ожидает чего угодно, но только не того, что Сиамец начнет участливо интересоваться его судьбой. Он всхлипывает и отвечает: – Не твое дело, – крутости в таком ответе ни на грамм, хотя Плакса старается, но выходит жалко и разбито, – вали отсюда, пока я наших не позвал. – Во-первых, они все на обеде и вернутся не скоро, – Макс спокойно продвигается вперед, зная, что Плакса ему не помеха, – во-вторых, я никуда не уйду, пока не сделаю то, зачем пришел. В-третьих, ты мне в этом поможешь. Сиамец улыбается, и Плаксу передергивает из-за этого оскала. С самого первого дня, когда он их увидел, он понял, что они имеют над ним какую-то непонятную власть. Они пугали его больше, чем вожак, больше чем воспитатели – желтизной глаз, синхронностью движений и вечным понимаем того, почему и отчего он плачет. Если они били – не руками, словами – то всегда попадали в цель. Они умели выскрести из кого угодно что угодно, будто владели какими-то совершенно иными отмычками, открывающими их жадным вороватым взорам чужие души. Сначала он им немного завидовал – вот бы им быть настоящими братьями с Занудой, но потом, став старше, понял, что никогда бы не согласился жить вот так – делить все и всегда. – А если нет? – неуверенно продолжает он, отчаянно храбрясь. – Чтобы ты ни задумал, вернутся наши, я расскажу все Спортсмену, и он тебя поколотит. – Не расскажешь, – равнодушно бросает Макс и подходит к тумбочке Пышки, её легко узнать – она как будто пухнет от запиханной в неё одежды, – а если ты ещё и поклянешься мне вашей дружбой с Занудой, я даже смогу тебе кое-что подарить. – Что? – с опаской переспрашивает Плакса. – Что угодно – мы можем украсть все, – горделиво сообщает Макс, аккуратно выуживая из полуразвалившейся стопки вещей шейный платок, цветастый, с белыми черепами на красном фоне. Плакса окончательно понимает, что препятствовать Сиамцу бесполезно, и только устало уточняет: – Ты хочешь навести на Пышку порчу? – Вроде того, – соглашается Макс, пряча находку в карман. – Тогда мне ничего не надо, – Плакса опускает взгляд, чувствуя себя хуже некуда: он предатель, трус и сопляк, – Пышка нас всех замучил. Он чем-то там помог кому-то из людей Мавра и ходит хорохорится, особенно к Зануде пристает… и ко мне. – Скоро перестанет, – обещает Сиамец и не моргая долго смотрит на Плаксу, – мы договорились? Никому ни слова. Плакса хнычет и кивает. Он не знает, кем все они вырастут, но уверен, что из Сиамцев получится что-то очень и очень страшное, что-то такое, чем сейчас не кажутся ему ни Череп, ни Мавр, и в то же время ему мучительно хочется перестать их бояться. – Да не реви ты, – бросает Макс, уверенный, что Плакса проболтается, но – только Зануде, а тот вряд ли станет доносить на него. Если Плакса боялся их, то Зануда наверняка понимал, что между Пышкой и Сиамцами, лучше выбирать второе, тех, кто похитрее. – Достану что-нибудь для вашей коллекции. Он хлопает дверью посильнее, и та встает на место, щелкая замком. Макс улыбается: пока что все идет очень хорошо. Возвращается в комнату, дожидаясь, пока вернутся остальные, и делая вид, что он никуда не уходил – чем меньше свидетелей, тем лучше. Не многие встанут на его защиту, если старшие вдруг догадаются в чем дело. Вонючку отловить не сложно, труднее заставить его сосредоточиться на нем одном и увести подальше от глаз и ушей стаи. – И какой у нас план? – блестя расширившимися зрачками, спрашивает он. Не трудно догадаться, что Сиамцу нужна его помощь, раз тот так активно крутиться вокруг него последние полчаса. – Обещай, что не расскажешь никому, даже если не станешь участвовать, – просит Макс, хотя понимает, что это бесполезно. – Слово колясника! – самозабвенно бьет себя в грудь Вонючка. По все больше и больше расползающейся ухмылке состайника, Сиамец понимает, что тот явно не откажется, и Макс излагает ему то, что задумал. – Строго говоря, – откашлявшись, менторским тоном замечает Вонючка, – портить имущество в виде вспомогательных средств для передвижения запрещено, но с другой стороны чего не сделаешь ради истинной дружбы, - непритворно вздыхает он, всем своим видом показывая, как ему неприятна эта затея и что он делает исключение только ради Макса. Он ещё несколько минут вздыхает и отнекивается, после чего с охотничьим азартом потирает руки и негромок размышляет вслух: – Всегда хотел опробовать одну штучку… В кофейнике в это время суток что-то вроде зоны отдыха у старших. Макс не может знать наверняка, что найдет там Хромого, но интуиция подсказывает ему, и тот действительно обнаруживается за одним из столиков, курящий и как всегда хмурый. Сиамец аккуратно наблюдает за всем из коридора, делая вид, что занят совсем другим. Там слишком много народу сейчас, и ему это не нравится, но делать нечего – другого такого шанса может и не быть. Он подает условный сигнал Вонючке и прячется за древней кадкой с цветами непонятно кем, когда и с какой целью поставленной чуть ли не по середине коридора. Проверяет в кармане острый перочинный нож и раскрывает его, ощупывая лезвие. И не успевает он усомнится в своем плане, как за спиной на противоположной стороне коридоре слышится настоящий взрыв. Ему кажется, что облако пыли, штукатурки и какой-то другой серой дряни тянется до самого места его укрытия, но на самом деле оно рассасывается раньше, аккурат у двери в кофейник. Из него высыпаются старшие, откашливаясь, бегут и едут по коридору, пытаясь выяснить в чем дело. Макс искренне надеется, что Вонючка успел удрать на своем Мустанге, потому что если его найдут сейчас, то ему наверняка конец и никакие амулеты тут не помогут. С этими мыслями он проскальзывает в опустевший кофейник, причем мимо него проносятся двое незнакомых ребят, даже не замечая. Большая часть его плана основывалась на чистом везении и надежде, что привычки Хромого не изменятся в последний момент. Все в Доме знали, что тот ненавидел свой костыль – что с ним было не так, непонятно, но если вокруг Хромого были стулья, столы, кровати, шторы, стены, подоконники – в общем, что угодно из того, за что можно зацепится, он предпочтет использовать подручные средства, чем опираться на ненавистный предмет. В кофейнике и того, и другого было навалом, так что к огромной радости Макса костыль одиноко стоит, опершись о дальний стол. К его удивлению тут же валяются оставленные кем-то коляски, будто их хозяев просто сдуло взрывом или все разом забыли о том, что можно передвигаться быстрее, используя их. Размышлять об этом нет времени, и Сиамец короткими перебежками, прячась за столами, добирается до костыля, хватает его, придерживая, и острым ножом подпиливает его нижнюю треть примерно на четверть. Это сложнее, чем ему казалось, но он старается все сделать быстро и незаметно, сдувая лезущие в лицо пряди. Оставляя костыль в той же позе, в какой он его встретил, Макс чуть не забывает бросить чуть в отдалении шарф Пышки, но в последний момент вспоминает, подбегает обратно, уже не таясь, и оставляет цветастую тряпку на полу в паре метров. Дальше на предельной скорости выбегает из кофейника, надеясь, что даже если кто его и заметил, то разглядеть не успеют. Он ныряет сначала за кадку, а потом теми же крадущимися движениями скрывается в полупустых классах и туалетах до самой спальни. К сожалению, плоды своих трудов он оценить не может, но возвратившийся через какое-то время Вонючка, непостижимым образом обогнувший полдома и заглянувший в кофейник с другой стороны от взрыва, чтобы отвести от себя подозрения, рассказывает, что видел растянувшегося во весь рост на полу Хромого и покатывающихся со смеху девушек, пытавшихся поднять его, чему тот активно сопротивлялся, чертыхаясь и ворча. План Макса был прост и, как ему казалось, гениален: никто не удивится, если выяснится, что кто-то из малявок таким образом пытается выслужится перед Мавром, а как нельзя кстати Пышка последние несколько дней только и делал, что кичился своим новыми «связями». Его даже свои выгораживать не станут - зная Спорта, он первый старшим расскажет, чья вещь была найдена рядом с местом преступления. А то, что Пышка будет все отрицать – так кто же в таком признается? Искренне благодаря Вонючку, Макс уносится во двор, разыскивать Рекса, чтобы похвастаться ему, а колясник вопит ему вслед: – Не за что! Благодарю за высокую оценку моих знаний в химии. Да я всегда рад осуществить кровную месть! Ты обращайся, если кого-нибудь ещё нужно будет покалечить… Дальше Сиамец уже не слушает. Он несется вниз, зная, что Рекс наверняка сбежал за пристройку, где сейчас сидит один, голодный, на всех обиженный. Сердце его сжимается от жалости и щемящей нежности к брату, и он бежит ещё быстрее, хотя его припадающую на левую ногу ходьбу вряд ли можно назвать бегом везде, кроме Дома. На улице поздняя весна, солнце немилосердно жжет все, к чему прикасается, и сейчас самый жаркий час. Воздух будто плавится под его лучами, идя волнами над сырой землей, и Макс жмурится от яркого света, превращающего его глаза в два драгоценных камня, мерцающих янтарным цветом. Он забегает за пристройку и находит там брата, который прячется в тени стены. У него здесь будто сразу на десяток градусов холоднее, чем под беспощадным майским солнцем. Близнец не оборачивается на его шаги, зная, что это он, и не отрывается от своего безумно важного занятия по перекладыванию маленьких камней в какие-то круги на зеленой траве: в круге побольше круг поменьше и так далее. Сколько он тут просидел, раз насобирал столько камней, непонятно. Макс слишком возбужден, чтобы и дальше изображать, что он злится, и он сходу кричит брату обо всем, что только что произошло. – Ты бы видел, как Вонючка всех там растормошил, нет, ты можешь поверить? Настоящая бомба!.. Брат смотрит на него сначала просто удивленно, затем – недоверчиво, на миг его лицо озаряется триумфом, как раз на той части, где Макс рассказывает о подпиливании костыля, но потом его всего изнутри охватывает страх и злость. – Макс… – перебивает он, начиная говорить восторженно, но потом одергивая себя, продолжает приглушенным шепотом. Близнец непонимающе хмурится и подходит ближе, Рекс тоже встает с земли и хватает его за плечи: – Чем ты вообще думал? – брат злится по-настоящему, выцеживая слова по капелькам яда. – А если бы тебя поймали? И вообще, они что, по-твоему, настолько глупые, что не догадаются, что это я за всем этим стою? Что по чистой случайности Хромой сегодня утром отыгрался на мне, а потом грохнулся из-за детской шутки? Теперь план не кажется таким безупречным, как раньше. Макс хмурится и отводит глаза. Вообще он не настолько быстро бегает, чтобы его никто не заметил, да и догадать действительно не сложно – вряд ли вообще старшие будут разбираться чьи вещи валяются рядом, может, никто из них даже не взглянет на пол. А ведь подумают в первую очередь не на него, а на Рекса. От мысли, что он подставил брата, ему становится плохо. – Я хотел, как лучше… – вяло оправдывается он, пока пальца брата все сильнее впиваются ему в плечи. – Да что ты?! Думаешь, самый умный, правда? – на самом деле Рекс и сам считает его самым умным, вторым в доме после Седого, но сейчас ему слишком страшно за брата, так глупо рисковавшим собой. – Ну не заводись так. Конечно, я скажу, что это был я, никто тебя не тронет… У Рекса эта уверенность Макса в том, что его волнует лишь собственная безопасность, окончательно забирает остатки самообладания и здравомыслия. Ему хочется сжать брата в объятиях до хруста в ребрах, зацеловать, занежить его до смерти, лишь бы выбить из головы все эти глупые мысли, хочется, чтобы они как раньше накрылись одеялом с головой и долго-долго лежали вместе, слушая дыхание друг друга, переплетая пальцы и соприкасаясь макушками. Хочется сбежать с ним далеко отсюда в Дом и не-Дом одновременно, забраться куда-нибудь в самую глушь и выкрасть оттуда нечто ценное, что-то что будет принадлежать только им двоим. Но он не может, потому что в его сознании вновь и вновь всплывает это отвратительное и пугающее слово – «порочный». Оно у него перед глазами черными размашистыми буквами, оно бегает муравьями по его коже, оно преследует его во снах хриплым голосом Р Первого, множась и окутывая паутиной. Он ненавидит это слово, потому что оно – правда. – Оставь меня в покое! Он кричит, надеясь одним криком отвратить брата от себя, но Макс знает его, знает его лучше, чем он сам себя, и он слышит только мольбу о помощи. – Да что с тобой происходит?! – он берет лицо брата в свои ладони и смотрит ему в глаза, пока они не наполняются слезами. Рекс отпихивает его, нервно вытирает рукавами рубашки слезы и обнимает себя за плечи. Он устал, ему очень страшно, он не хочет втягивать брата во все это, потому что так только подтвердит их слова, но молчать слишком трудно. – Они все так говорят, – тихо начинает он, настолько, что его едва слышно, – что я, – он горько усмехается, – порочный. Что я порчу тебе жизнь. Как будто у них больше дел нет, чем делить все, что ни видят на плохое и хорошее. Я – плохой близнец, ты – хороший, все очень просто. Но самое ужасное вот в чем, – Рекс смотрит на него с печальной улыбкой, таким взглядом, как будто перед ним непорочная Беатриче, – что они правы. Макс стоит, оглушенный и раздавленный. Слышит отдаленный смех из открытого окна, шум ветра в ветвях дуба, шелест травы под ногами. И почему-то чувствует себя преданным. – Кто?.. – слабым голосом спрашивает он. – Кто тебе такое сказал? – Ральф, – нехотя говорит Рекс, – не мне, конечно, я просто слышал. А ещё… – он сглатывает, будто ему физически тяжело говорить, – Крестная. – Крестная? – внутри у Макса растет какое-то неприятное чувство, ещё больше, чем обычно, отдаляющее его и брата от всех остальных. Он ненавидит их – тех, кто смеет говорить Рексу эти лживые вещи. – Ладно Ральф, это вполне в его духе, но он просто псих, но Крестная-то тут причем? – Да мне-то откуда знать? Мы как-то с Волком от Щепки сбегали, а она мимо шла, отловила меня в коридоре, привела к ним в кабинет и прочитала лекцию на тему того, что я оказываю на тебя «дурное влияние». Щепка стоял рядом и мило поддакивал. Рекс воскрешает в памяти остаток разговора, который подслушал под дверью. Он не слишком скрывался тогда и отчего-то ему кажется, будто Крестная хотела, чтобы он это услышал: «Часто бывает, что привязанность одного близнеца к другому превышает рамки дозволенного, – она сокрушённо вздохнула, – это всегда пагубно для обоих, и чаще всего требует вмешательства более высокого уровня, чем могут позволить себе наши прекрасные, но увы недостаточно квалифицированные в области детской психиатрии врачи. Я думаю, за ними обоими нужен другой уход, задумайтесь над этим…» – Почему ты вообще их слушал? – Макс подходит к нему, берет за руки, кладет к себе на плечи, обнимает за пояс, шепчет в самое ухо. – Почему мне сразу не рассказал? – Я сначала не слушал, – Рекс все ещё шмыгает носом, но рядом с братом успокаивается, вплетает пальцы в его волосы, – но потом… Вдруг они правы? На нас даже наши так смотрят, будто я что-то испорченное, как плесневелый сыр. – Многие любят сыр с плесенью, – рассеянно говорит Макс, опуская голову на плечо брату, – Рекс, обещай мне, что выкинешь этот бред из головы. Если ты порочный, то я настолько же порочный, как и ты. – Да, конечно… Макс перебивает его, целуя в губы, быстро и мимолетно. – Это порочно? – спрашивает он. Рекс ничего не отвечает, а Макс целует снова: в кончик носа, в висок, в шею, снова в губы. – Все они скажут, что порочно, – бормочет он в ухо брату, крепко прижимая его к себе, – но я готов быть хоть трижды порченым и порочным, лишь бы мы были вот так, вместе. Рекс вжимается в него, цепляется руками за футболку, утыкается лбом в лоб и их волосы перемешиваются, скрывая их от мира. Страх, преследовавший его все эти дни, отступает. Ему хочется кричать о том, что это – все, о чем он может мечтать. Что ему сейчас хорошо, ему всегда хорошо – когда они вот так, рядом, близко. – Они ничего не понимают, – продолжает Макс, гладя Рекса по голове, – и никогда не поймут. Мы – одно целое, если с нами что-то не так, по их мнению, то с нами обоими. Но это не так. Ты, мы – замечательные, ты ведь мне веришь? Брат кивает и впервые за долгие недели дышит спокойно. – Спасибо, – говорит он и в его голосе сквозит восхищение и гордость, – за Хромого.