Streets of gold

Ещё в период моей бытности Фазаном на очередном осмотре Паукам взбрело в голову выставлять нас по фамилии и по нелепой, но от этого не менее жуткой случайности, я оказался в паре со Стервятником. Тогда он производил на меня большее впечатление, чем сейчас, хотя не сказать, что за последние полгода я перестал бояться его. Моей маленькой победой было то, что я хотя бы не вздрагивал каждый раз при виде его или Тени, и меня это вполне устраивало. Но тогда все было иначе и даже находиться с ним в одном помещении было неприятно. Хотя ему в Могильнике было гораздо хуже, чем мне. Сейчас я уже кое-что понимаю, но тогда этот феномен был для меня не объясним, поэтому я мог только изумлённо наблюдать, как обычно внушительный и статный Стервятник будто бы сгибается под тяжестью белых стен, выходящих в Наружность окон и стерильного запаха чистых кабинетов. — Рубашку снимите, — бросил ему один из Пауков, и тот нехотя повиновался. Стервятник стоял ко мне лицом, я старался не встречаться с ним взглядом и потому видел, как неприязненно исказилось лицо Паука, осматривающего его спину. На лице того читалась смесь негодования и – но мне могло только казаться – зависти. — Девушке своей скажите, чтобы была аккуратнее, — он возмущённо развел руками, обращаясь к ещё одной маленькой скрюченной Паучихе, что-то писавшей в картах, — нет, ты посмотри. Живого места нет. Я не мог не заметить мимолётной улыбки на губах Стервятника, и, когда тот одевался, понял, отчего так негодовали Пауки: спина вожака была вся исполосована следами от ногтей. Это были не просто царапины, а местами довольно глубокие раны, покрытые едва заживающей корочкой. Должно быть это было очень больно и нестерпимо чесалось. Я покраснел, поняв, на что намекали Пауки, не сумев вообразить ни одной девушки из тех, кого я мельком видел в Доме, кто согласился бы разделить постель со Стервятником, да ещё и с такой страстью. Этот эпизод стирается из памяти, и я не вспоминаю о нем довольно долго. Медленно подходит время Нового Года. Третья так же медленно и будто не хотя обрастает мишурой и гирляндами. На удивление смотрится все довольно гармонично, наверняка благодаря придирчивым эстетическим вкусам Тени, который самолично руководит любыми, даже самыми незначительными изменениями в интерьере своей любимой спальни. Иногда мне казалось, что Сиамцы в принципе считают третью своей комнатной, в которой только с их соизволения и по какой-то нелепой случайности проживают все остальные. Начинается суета с подарками, к которым птенцы относятся очень трепетно и тщательно, так что мне даже немного неловко оттого, что я не могу их в этом подержать — я не хочу никому ничего дарить, да и для себя подарков не требую. Несмотря на мое сопротивление, общая атмосфера постепенно пропитывается предвкушением праздника, хотя я знаю, что большинству из них он несёт только горечь приближающегося Выпуска. Такой Новый Год — пир во время чумы — вполне в духе третьей, сродни празднованию дня рождения на кладбище. Наверное, потому что все скучают по былым дням, все чаще вольно или невольно звучат разговоры о прошлом, и я внимательно слушаю, впитывая и пытаясь представить, каким был Дом, когда Большие Птицы были маленькими, но у меня никак не получается. Оказалось, что парням не всегда запрещалось видеться с девушками в открытую, и что даже сейчас у многих есть подруги на той стороне Дома. Эта новость напоминает мне о том случае в Могильнике, и я едва не перебиваю Коня, с трудом вспоминающего дни своего детства, вопросом о том, кто эта загадочная девушка Стервятника. По-хорошему мне стоит успокоиться и не лезть в чужие дела, но я не мог понять, когда вожак вообще успевает с кем-то видеться и как, если сейчас это запрещено теми, кто был даже выше Сиамцев. Осложняется все ещё тем, что со мной вряд ли кто станет говорить об этом, кроме Ангела и Дорогуши, а заводить с ними разговор на подобные темы себе дороже. Но в один день, когда я замечаю на шее Стервятника свежий ярко-багровый засос, который в принципе невозможно не заметить, я не выдерживаю: — Ангел, — он никак не реагирует на то, что я к нему обращаюсь, продолжая подпиливать свои коготки, но я уже привык к нему и к его манере общения, поэтому не заостряю внимания, — а ты не знаешь, кто девушка Стервятника? — Девушка папы?! — он чуть не промазал, пройдясь пилочкой в сантиметре от подушечки пальца. — Я только подумал, ты ведь тоже заметил... — Ничего не знаю! — он морщит свой вздёрнутый крысиный нос. — Что за нахальство?! И почему ты спрашиваешь об этом у меня?.. Я решаю как можно скорее оставить его в покое, быстро ретировавшись. Эта идея с самого начала была провальной, стоит признать. До самого вечера я надеюсь, что Ангел просто забудет о нашем разговоре или обидится на меня и не станет больше разговаривать — чему я буду искренне рад — но случается то, чего я никак не ожидал. Мы с Конем разбираем завалы старых журналов, потому что я попросил посмотреть на этот загадочный "Блюм", и меня отослали порыться в подшивках, хранящихся под кроватью Лога. Откуда-то возвращается Тень. Он в плохом настроении, я уже научился это понимать по быстрым движениям, более темному, вызывающему макияжу и слегка сощуренным глазам. Игнорируя тот факт, что к Тени в таком состоянии вообще лучше не подходить, Ангел внезапно отлепляется от Бабочки и катится в сторону Большой Птицы. Утренний разговор уже выветрился у меня из головы, и только сейчас я понимаю, что хочет сделать Ангел. Я не успею его остановить, да и как бы я вообще это сделал, поэтому мне остается только беспомощно наблюдать, как Тень, резко и недовольно обернувшись на голос птенца, начинает внимательно слушать преданный рассказ Ангела, который едва ли не цепляется за его одежды в порыве доказательства своей верности. Тень треплет его по щеке, и они оба разворачиваются в мою сторону. Ангел мерзко ухмыляется, а в глазах Тени я не вижу для себя ничего хорошего. Но в глубине души мне кажется, или я очень хочу в это верить, что злится он не на меня, а на кого-то ещё. Я сокрушенно опускаю голову на руки, прикрыв глаза от досады. — Что ты на этот раз натворил? — Конь, наблюдавший за всем этим, участливо интересуется. — Знали бы мы, насколько ты любопытный, забрали бы к Логам. Ну и что, что ты колясник, сделали бы исключение... Он продолжает рассуждать о роли колясника-Лога в экосистеме Дома, а я тем временем просчитываю, сколько спокойных дней мне остается и как быстро Тень придумает что-нибудь эдакое, чтобы наказать меня за привычку лезть не в свое дело. На удивление ни сегодня, ни завтра ничего не происходит. На меня даже не смотрят с осуждением, и я начинаю успокаиваться, в конце концов, мало ли что взбредёт в голову близнецам и кого они там не поделили, потому что теперь я вполне уверен, что Тень отреагировал так не на меня, а на само мое предположение. Только однажды после этого Тень в разговоре совсем о другом говорит мне: — Никогда не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов, Курильщик. Будь готов к тому, что тебе не понравится ответ, потому что тем, у кого-то ты спрашиваешь, не понравился вопрос. Я принимаю это на счёт всего, что я выспрашиваю у Птиц за то время, которое пробыл с ними, и мне становится немного обидно и грустно — я ведь ничего такого не сделал. Все мои предположения остаются только недомолвками и неприятными воспоминаниями. Мне начинает казаться, что я все вовсе выдумал и вижу то, чего нет — кто знает, как пары той дряни, что курят Сиамцы, влияют на мозг. Но однажды ночью я резко просыпаюсь от неизвестного чего. Я не сразу понимаю, что услышал какие-то звуки, но поняв, что это за звуки, уже не могу уснуть. По спальне разносятся приглушённые стоны, непонятная возня и сдавленный шепот Стервятника. — Тише, — он говорит раздражённо и быстро, но в его голосе все равно проскакивает глубокое довольствие происходящем. Я мучительно краснею и пытаюсь поскорее заснуть обратно, но это совершенно невозможно, пока я не накрываюсь с головой одеялом, прижав одно ухо к подушке, а второе зажав ладонью. Во-первых, это просто неприлично. Во-вторых, как он мог провести сюда девушку так незаметно?.. И неужели никто из третьей до этого времени до сих пор ничего не заподозрил? А как же Тень, уж он-то точно знает, если это все происходит в непосредственной близости от его кровати, а в обычное время Тень просыпается от любого шороха и кричит на нас, чтобы мы вели себя тише. Значит, знает как минимум он, но другие тоже наверняка что-то слышали или видели, просто не говорят, а мне тем более не скажут. И всё-таки кто она?.. На утро я пристально наблюдаю за Стервятником, пытаясь высмотреть в его поведении что-то необычное, что может натолкнуть меня на очередное предположение по поводу таинственной незнакомки, но он ведёт себя совершенно непримечательно, зато я как дурак пялюсь на него полдня, за что получаю в свою очередь пристальное внимание Тени, которого нервирует если на него или брата долго, а тем более исподтишка смотрят. — Курильщик, — он без стеснения нависает надо мной, упираясь руками в подлокотники коляски, — мы тебя чем-то обидели? Пару секунд мне хочется сказать что-то вроде: "да, меня раздражает, что твой брат творит непотребства с кем-то, пока мы все спим под боком, потому что это как минимум не культурно, и некрасиво, и вообще как вам не стыдно?". Но я пересиливаю себя и качаю головой. — Тогда прекращай так вести себя. Это надоедает, знаешь ли. Если тебя что-то беспокоит, скажи сразу. Я предпочту сейчас проигнорировать твое недовольство, чем сделать это потом. Я слегка морщусь от его назойливости, но опять качаю головой, и он наконец уходит. Несколько дней ничего необычного не происходит. Я расспрашиваю Коня о девушках, которых он знал с детства, и он с удовольствием рассказывает, не подозревая, что мой интерес несколько расходится с его представлениями о том, зачем мне это нужно. Очередной ночью я лежу без сна просто оттого, что режима в третьей быть не может, несмотря на то, что Большие Птицы пытаются его поддерживать среди нас. Как бы там ни было с остальными, со мной выходит из рук вон плохо, потому что я хочу спать всегда, кроме ночи. В спальне тихо, хотя я привык к тому, что в третьей вечно кто-то храпит, стонет или разговаривает во сне, иногда все вместе и сразу. Я хочу потянуться к часам, оставленным на тумбочке, и посмотреть, сколько времени, но натыкаюсь взглядом на открывающуюся дверь и безмолвное возвращение Тени из темных коридоров. Он идёт сразу в ванную, где свет горит почти круглосуточно, и не глядя прикрывает за собой дверь. Та остается открытой наполовину, но Тени все равно. Он стоит у зеркала, внимательно вглядывается туда, как будто видит себя впервые. Интересно, что он там пытается увидеть, если у него есть его собственное живое отражение? Это самое отражение встает со своей кровати и тоже заходит в ванную, становится рядом с братом, и они о чем-то тихо переговариваются. Тень задумчив и чем-то озадачен, но от слов Стервятника он начинает злиться и раздражённо расплетает волосы, дергая за застревающие резинки, как будто они в чем-то провинились. Вожак перехватывает его руки, осторожно и бережно расплетает все сам, пока Тень покорно стоит и не мешает ему. Когда Стервятник заканчивает, Тень пытается уйти, но вожак удерживает его, несмотря на сопротивление, заводит его руки ему за спину и прижимает всем телом к раковине. Я не успеваю и додумать, что он хочет сделать, как вожак целует своего брата. Тень резко отворачивается, и губы Стервятника мажут по его щеке, он спускается к шее и целует там, долго. Вторая его рука тянется вниз, и Тени почти удаётся вырваться из его хватки. Мне не хочется думать о том, что я вижу. Что это насилие, что это... Стервятник наклоняется к уху брата и что-то шепчет ему, проводит рукой по его груди и опять целует, и на этот раз Тень отвечает. Его руки все ещё удерживаются твердой хваткой, но он поддается бедрами к Стервятнику ближе, трётся о низведенную к его паху ладонь. Я отворачиваюсь, чтобы больше ничего не видеть. Я смотрю в стену и чувствую, как на меня накатывает какое-то оглушение и в ушах нарастает шум. Мне даже радостно от этого, потому что так я хотя бы ничего больше не слышу. Мне одновременно жарко и стыдно, мне кажется, что я парализован тем, что увидел и никогда не смогу отойти от этого. Мне становится противно и от них, и от самого себя. Внезапно в памяти всплывают мои невольные размышления о том, кто вообще согласится переспать с кем-то вроде Стервятника, и передо мной складывается полная картина происходящего. К горлу подкатывает тошнота. Мне нестерпимо хочется умыться, а лучше залезть под душ, чтобы хоть как-то смыть с себя увиденное. Это отвратительно, ужасно и бесчеловечно. Противоречит всем мыслимым и немыслимым законом. Меня тянет блевать, и я едва сдерживаюсь, чтобы не раскрыть, что я не сплю, закусив губу до боли. Воображение подкидывает руки с длинными острыми ногтями, впивающимися в спину. Мне нечем дышать оттого, что я снова завернут в одеяло, но это лучше, чем дышать с ними одним воздухом. Я не могу избавиться от мысли, что вот оно — то, чего я так долго ждал и боялся в третьей. Вот он их страшный, грязный секрет, оправдывающий звание сумасшедших. Здесь все было слишком хорошо, все подозрительно тихо и относительно нормально. Может, оно потому и случилось, что я ждал чего-то в таком роде. На утро я не хочу никого видеть и притворяюсь больным. Мое притворство быстро разгадывают, но оставляют в покое, за что я благодарен. Почти целый день я не могу думать ни о чем, вернее, заставляю себя ни о чем не думать. Ни с кем не разговариваю и даже не ем, и к концу дня Красавица обеспокоенно вертится вокруг меня, пытаясь расшевелить и заставить хотя бы поесть. В конце концов сдаюсь, боясь привлечь к себе ещё больше внимания, и снова ложусь, пытаясь придумать, что делать дальше. Сама мысль о том, чтобы оставаться здесь, с ними, становится для меня убийственной. К тому же я понимаю, что стоит мне только посмотреть на кого-то из них, как все проступит у меня на лице, а тогда они сами все поймут и мне придет конец. Через два дня я все-таки понемногу возвращаюсь в привычный круг жизни, стараясь забыть и выкинуть из головы то, что я видел, потому что это кажется мне единственным правильным решением, позволяющим мне продержаться здесь ещё немного. Чем больше я об этом думаю — а думаю я об этом постоянно — тем больше уверяюсь в том, что это было насилие. Это просто не может быть чем-то обоюдным, как бы там ни было, Стервятник ему чем-то угрожает, заставляет и принуждает, и от этой мысли мне становится ещё хуже. В одночасье мне становится ужасно жалко Тень. Ведь он явно жертва, и сколько бы это ни длилось, все время вынужден притворяться и подыгрывать. С тех пор я просто не могу смотреть на него по-прежнему, мне все время кажется, что теперь я вижу больше: как грустно иногда Тень смотрит на брата, как задумчиво сидит почти всегда в одиночестве, и мне становится яснее, почему он всегда уходит надолго и постоянно возвращается за полночь. Стервятник для меня теперь тоже стал другим. Все его резкие движения, властные фразы и плотоядные взгляды складываются совсем в иную картину и сводят меня с ума. Как долго все это длится, только ли этим проявляется его ненормальность или он может сотворить что-то более ужасное? С чего вообще все началось, и насколько нужно быть порочным, чтобы совершить подобное?.. И было лишь вопросом времени, когда кто-нибудь из них заметит, каким взглядом я на них смотрю. Стервятник поливает цветы, а я рисую в блокноте, вернее, делаю вид, что рисую и тайком его рассматриваю. Я пытаюсь найти в нем что-то, что выдавало бы психопата, точнее что-нибудь из того, чего я ещё не видел. В какой-то момент он оборачивается, и мы случайно сталкиваемся взглядами. Я не успеваю притвориться, что не думаю сейчас лишь о том, как он мне противен, как ужасен, и что даже находиться рядом с ним для меня пытка. Но я уже не могу отвести взгляд от его гипнотических глаз. Он считывает меня, как открытую книгу, будто все, из чего я состою, всего лишь тонкая оболочка — от такого умения невозможно что-то утаить. Внезапно по спальне разносится гул. Стервятник роняет лейку, и вокруг него вырастает лужа воды. На него оборачивается пара птенцов, и так и застывают, заметив окаменелое лицо вожака. Я читаю в его глазах смертный приговор. Он слегка дергает губой в жесте полном презрения, и я понимаю, что сейчас в его глазах я всего лишь безмозглая букашка, чья жизнь ничего не стоит. Он делает ко мне шаг, а я спешно отъезжаю назад в панике, потому что стремительно нарастающая вокруг тишина не предвещает ничего хорошего. Стервятник движется ко мне, и, хотя в его руках ничего нет, мне до жути страшно, что он меня просто задушит. Похоже, не я один разделяю эти опасения, потому что, когда отъезжать уже становится некуда, Тень стремительно подходит к Стервятнику и удерживает его за плечо. Меня быстро вывозят прочь. Я настолько напуган, что вообще ничего не запоминаю и не соображаю. Мне хочется просто исчезнуть, перестать существовать или хотя бы отмотать время назад и предотвратить этот кошмар. — Отпусти меня. — Успокойся, Рекс, да что с тобой?!.. — Что на этот раз ты умудрился натворить? — Ангел выезжает из спальни сразу за мной и закрывает за собой дверь. Он останавливается, загораживая собой проход, и скрещивает руки на груди. Охраняет. Меня спасли Конь и Красавица, которые так и стоят за моей спиной, а я все ещё не могу оправиться от испуга. — Что ты сделал? — Красавица опасливо косится на закрытую дверь. — Чем ты вообще мог его так разозлить? Я его таким не видел лет с пятнадцати. — Ага, — подтверждает Конь, — когда Волк тогда на Тень за что-то наехал... Я ничего им не отвечаю, просто разворачиваюсь и уезжаю, куда глаза глядят. Теперь даже идея проситься обратно к Фазанам не кажется такой уж безумной. — Что на тебя нашло? — Макс толкает брата на кровать и не даёт тому подняться, силой давя на плечи. Стервятник закатывает глаза и вырывается из его захвата, оставаясь сидеть относительно спокойно. Волна ярости оставила его, но внутри все ещё клокотала злость, которая выливалась сейчас на единственное живое существо, не побоявшееся остаться рядом. — Ты не представляешь, что было в его взгляде. На меня так даже Пауки не смотрели. Как будто я самое отвратительное, мерзкое и ужасное из всего, что существует в Доме — Что? — раздражённо начинает Тень, устало глядя на брата. Он едва успокоил его, и сейчас его путаные объяснения неимоверно бесят. — А теперь угадай, почему он так смотрел? Стервятник угрюмо отворачивается от него, нахохлившись, пока до брата доходит суть его слов. — Давно тебя волнует, что о нас скажут? — наконец отвечает Тень, смутно припоминая, что чувствовал недавно, как на них кто-то смотрит, но списал все это на паранойю. — Меня волнует не это, — перебивает Рекс. Макс прикидывает, к чему он ведет, и неожиданно громко и немного безумно смеется. — Ты что совсем спятил?! Стервятник приподнимает бровь, обиженно уточняя: — То есть тебя не волнует, что он уверен, что я тебя насилую? — Рекс, ему шестнадцать! — Тень садится рядом с братом и притягивает его к себе. — Так ещё и весь из себя такой наружный, что от него даже пахнет по-другому. Что он мог ещё подумать, когда увидел нас? Не все наши-то выдержали бы. Точно так же, если бы он увидел нас как-нибудь иначе, то решил бы, что я совсем сумасшедший, а про тебя бы думал, что ты слишком сильно обо мне беспокоишься, чтобы отказать. Тут ведь простая логика наружного: ты сильнее, ты принуждаешь, я подчиняюсь. А я все думаю, что он на меня так жалостливо смотрит в последнее время... Тень хмыкает, представляя, что, должно быть, Курильщик себе навооброжал. — Как по мне, тут ничего смешного, — останавливает близнеца Стервятник, раздраженный его веселостью. — И что ты предлагаешь делать? Макс наигранно задумчиво стучит пальцем по губам и рассуждает: — Мы можем ещё раз переспать у него на глазах, только теперь я буду сверху, но вряд ли это поможет его сломанной психике. — Макс, — опасно тянет Стервятник, и Тень заливисто смеётся. — Да что ты переживаешь? Нас все всегда будут считать ненормальными, даже здесь, в Доме. Если не из-за этого, — он легко и невесомо целует близнеца в губы, — так из-за этого, — проводит длинными пальцами по некогда общей ноге, — никто и никогда не поймет, почему все так, а не иначе. Поэтому какая разница?.. Рекс обнимает Тень со спины, утягивая к себе на кровать, но не может втащить его полностью, и потому они остаются полусидеть-полулежать, прижавшись друг к другу. Спальня после инцидента стремительно опустела, и вряд ли это было связано только с тем, что наступило время обеда. — Я не из-за этого так нервничаю, — уже совсем спокойно объясняет Рекс, целуя брата в шею, — а потому что меня пугает, что он вообще допустил мысль о том, что я могу навредить тебе. Особенно так. — Я даже не буду объяснять тебе, почему здесь нет ничего страшного и ты просто нашел себе ещё одну причину переживать о чем-то. В последнее время все ведь шло слишком хорошо, — дразнит его Макс, — никаких переворотов в Доме не намечается, скучно живём... Чувствуя, что брат от его слов не успокаивается, а только ещё сильнее напрягается, Тень разворачивается и проводит носом по его щеке: — Прекращай, пожалуйста, — он садится к нему лицом, — это уже просто оскорбительно. Я ведь тоже могу обидеться. С чего, например, он решил, что я так просто сдамся? Я бы поборолся в начале, ну так, для виду... — Давай не будет обсуждать это даже гипотетически, — в панике обрывает его Рекс. Тень наконец умолкает, окончательно уверившись, что Курильщик невольно задел самое глубоко спрятанное и тщательно охраняемое в его близнеце — жуткую, беспросветную уверенность в том, что брат во всем лучше него. — Конечно, — говорит он уже серьезно, наклоняясь к уху близнеца, — это насилие. Насилие смотреть на тебя и понимать, что я никогда не смогу поцеловать тебя при всех, думать о тебе и волноваться каждый день, потому что я не могу по-другому, ненавидеть, когда мы ссоримся, ждать, когда мы помиримся и останемся наедине, чтобы показать, как мне невыносимо скучно без тебя. Это насилие надо мной, над тем, что я тебя обожаю. Руки Стервятника уже давно лежат на бедрах Тени, но только сейчас он тянет его на себя и наклоняется к нему отчаянным поцелуем, в котором только необходимость доказать себе, что все это наяву. — Когда-нибудь я придумаю, как показать тебе, каким я тебя вижу, — бормочет Тень, пока Рекс благоговейно целует его руки. Стервятник поднимает голову и видит в глазах брата лишь отголоски того взгляда, каким он сам всегда смотрит на свою Тень — как на нечто абсолютное, совершенное, настолько идеальное, что оно просто не может не вызывать лихорадочный восторг, глубокое обожание и едва ли не фанатичное поклонение. Они ещё какое-то время тихо сидят, обнявшись, изредка невесомо целуясь, успокаиваясь и отпуская сегодняшние тревоги. Оставив последний поцелуй на лбу близнеца, Тень поднимается и оглядывается, запоздало отмечая, что ещё никто не вернулся. — Надо бы собрать всех. И послать кого-нибудь за Курильщиком, а то мало ли что. Натворит ещё больше глупостей. Курильщик обнаруживается в библиотеке. С Черным. Тень сам отправился на его поиски, желая переговорить с бедным мальчиком кое о чем. — Да они с детства чокнутые. Сейчас ещё куда ни шло, а раньше... — Раньше ты бил тех, кто слабее, и устраивал истерики, если что-то шло не по-твоему. Тень с милой улыбкой выходит из-за стеллажа — он не подслушивал, это все привычки старого взломщика и вора. — Курильщик, вот ты где! – наигранная любезность ядом сочится в его голосе. – А мы уже начали за тебя переживать. Тень берется за ручки коляски Курильщика и вывозит его из-под носа Черного. Тот в последний момент перехватывает его руку. Тень оборачивается, весь подбирается, уже готовый броситься на врага, если придется. Старые чумные привычки умирают ещё хуже, чем самые первые, хламовные. — Он у вас совсем с ума сойдёт. — Тебе-то какое дело? Дела нашей стаи тебя не касаются, — хмурится Тень и вырывает руку, хотя Черный держит совсем не сильно. — И не сойдет. Может, он сильнее чем кажется. — Все равно не трогайте его. Тень уже готов ответить ему что-то резкое и уничижительное, но до него вдруг доходит, что Черный не приказывает, а просит. Настолько искренне, насколько может. Он как-то странно смотрит, проводит рукой по коротко стриженным волосам и продолжает: — Я знаю, какими вы можете быть. Среди ваших и так уже немного нормальных осталось. — Спасибо, — от Черного такие слова почти что комплимент. Тени хочется поспорить, хочется вывести Черного из себя или ещё что-нибудь только потому что его сегодня успели достать абсолютно все, но в последний момент он понимает, что они вроде как говорят с Черным впервые за последние несколько лет и говорят более-менее цивилизованно. Да ещё и о ком – о Курильщике, который странным образом успел оставить след в душе у каждого, кто с ним пересекся. Вот теперь и Черный им заразился, иначе не стал бы просить. — Тебе не о чем волноваться, — отвечает Тень неожиданно серьезно, оставив своей шутливый тон. В конце концов, Черный действительно редко о чем-то просит, а если просит – то только о несомненно для него важном. Он опускает тяжёлую когтистую ладонь на плечо Курильщика, слегка сжимает и, не дожидаясь ответа Черного, уходит вместе с колясником. Какое-то время они двигаются в тишине. — Рассказал? — внезапно спрашивает Тень, и Курильщик, растерявшись, не сразу понимает, о чем он. Потом, сообразив, опасливо качает головой. — Вот и молодец. Хотя ты можешь хоть на стенах писать о том, что увидел – есть те, кто знают, а для всех остальных это покажется бредом больного воображения. Для тебя, Курильщик, наверняка странно встречать что-то, что выходит за рамки твоего понимания, хотя я очень надеялся, что ты уже научился смотреть на вещи иначе. В любом случае, это не важно. Подумай на досуге: что кажется безумным тебе, для других вполне естественно, и наоборот. Курильщик предсказуемо молчит, наверняка хочет вовсе раствориться в воздухе, потому что он едва дышит. — Успокойся, — несколько грубо отрезвляет его Тень, — это не самое худшее из того, что ты мог увидеть, поверь мне. Единственное, что тебе сейчас остается, это тихо-миро прожить остаток года до Выпуска и вернуться в свою ненаглядную скучную Наружность. Тогда сможешь забыть о нас, как о страшном сне. Но пока: Стервятник для меня что угодно, но для всех вас, включая тебя, он вожак. Так что проявляй должное уважение. Ещё раз выкинешь что-нибудь подобное, я вмешиваться не стану. Ты мне нравишься, Курильщик, иначе я не стал бы тратить на тебя столько времени, но ему ты никогда не нравился, а теперь ты сделал все, чтобы этого вовсе не случилось, так что постарайся хотя бы не выводить его из себя. Курильщик снова испуганно кивает. Дальше они едут молча вплоть до дверей третьей, и Тень уверен, что с ним уже проблем не будет, как Курильщик неожиданно говорит: — Так вы всё-таки... Взаимно... Тень застывает, ещё больше округляет глаза и, приподняв бровь, оборачивается. Это просто невероятная, ни с чем не сравнивая наглость. Он даже не может злиться: его слишком поражает уровень чужой бестактности, перекрывающей любые намеки на инстинкт самосохранения. — Курильщик, — он пытается говорить елейно, как всегда, когда старается казаться опаснее, но внезапно все притворство слетает, и на миг он показывается перед Курильщиком таким, каким его обычно видит только Рекс, — а сам ты как думаешь?    На лице Курильщика видна борьба здравого смысла и очевидных выводов, но он все ещё не знает, куда его склоняет больше. Наконец он поднимает глаза и в них скользит обречённость. — Вряд ли тебя можно к чему-то принудить... Очень тихо, едва слышно отвечает он, и Тени сначала кажется, что он сам просто выдумал такой ответ. Он склоняет голову и пристально смотрит на Курильщика, не понимая, как вообще могут существовать такие странные люди. — Неужели так сложно принять, что мир не замкнулся лишь на твоих убеждениях, Курильщик? И кто дал тебе право думать, что именно они правильные? Колясник не спорит, но он и не соглашается. И все же, вопреки ожиданиям Тени, он не уходит в себя ещё больше, а, кажется, даже успокаивается немного. Наверное, так ему проще: не думать, что рядом с ним творится бесчеловечное насилие, лучше просто безумие, нечто для него неясное и непонятное, но хотя бы добровольное. Тень ещё раз окидывает его взглядом и открывает дверь в третью. — Ну что, Курильщик, соскучился по родной стае?