Пароксизм ненависти

Я нес камень на шее как талисман,

По прошествии времени кем же я стал?

Все расставлено в точности не по местам,

Нас прибило волной, жаль не к тем берегам.

Мы выжили, но зачем, скажи, нам такая жизнь?!

RAVANNA — Серое.

Когда-то давно мама говорила Чонгуку, что любовь — очень чистое чувство, одно из чистейших среди всех прочих. Оно бескорыстное, безвозмездное. Возвышенное, нелогичное, но, вопреки этому, чудесное. Оно согревает, дает ощущение своего места, становится границей между мраком мира и душой, сохраняющей внутри свет. Наверное, так оно и есть. Если это правильная любовь. Искренняя и взаимная. Но есть и другая. Такая любовь грязная, причиняющая боль, жрущая ту самую душу опарышами, а после оставляющая ошметки догнивать, распространяя по организму ядовитые метастазы. Про такую любовь редко пишут в книжках, а когда пишут, к эпилогу та обязательно очищается, а те нехорошие граждане выдуманного мира, кто на протяжении сюжета травился и травил окружающих неправильным чувством, под конец цепляют нимбы на головы, исправляясь. Чонгук хмыкает. Его такие сюжеты перестали прельщать давненько уже. Теперь его пленят истории, где каждому светлому чувству однажды перерезают глотку, а труп оставляют разлагаться, превращая что-то прекрасное в подобие компоста, только для грехов. Такие миры напоминают извращенную симуляцию, которой заведует какой-то отъявленный психопат. И название этой симуляции хозяин немного скорректировал, в известном SimCity затерев одну букву наполовину и превратив m в n. Правда, в таких реальностях главный герой почти всегда никакой не Хартиган — не то мировоззрение, да и мотивация не настолько чиста. А вот концы арок персонажей частенько идут по стопам оригинала, отражая темную суть и глубокий смысл подобных сюжетов. Чонгуку импонируют именно такие истории. Они кажутся ему жизненными. Он видит их олицетворение в лицах прохожих каждый день. Он делает щедрый глоток виски, скользя взглядом по сцене на первом этаже. Он снова коротает часы в ночном клубе своего когда-то-близкого-но-после-заклятого, сидит на уровень выше остальных посетителей в гордости хозяина — большой вип-ложе, отгороженной от общего пространства панорамным стеклом, проницаемым лишь с одной стороны. Внизу на танцполе уже дорвавшаяся до жидкого и порошкового счастья толпа беснуется под попсовые биты, в хаотичных движениях ища хоть что-то от самих себя, пока на шестах сцены эротично изгибаются красивые молодые девчонки, наскребывающие обнажением изящных тел денег на рамен, который съедят утром после окончания смены. В лучшем случае в одиночку, а не разделив жалкую пачку с несколькими членами семьи. Помимо смятых мелких купюр, для полуголых красоток синонимичных выживанию, развязный зал щедро одаривает их густой похотью. Похоть Чонгуку кажется чувством, что гораздо логичнее любви. Она обезличена и не имеет никакого цвета — почти любое человеческое предпочтение нормально, если оно добровольное. Если нравятся боль и надрезы на коже, удушение и пять членов в заднице — все это уместно, когда по осознанному и взвешенному желанию каждого участника. Исключениями становятся лишь совсем отбитые вещи вроде педофилии с зоофилией на пару, где согласие некоторых, даже если присутствует, явно неадекватное что-то. Но это уже не про похоть, это про разрушенную психику. Здоровая похоть всегда здорова, даже если она кажется кому-то больной. Многие считают это явление грехом, но именно она совсем не про это, она про первобытность, присущую каждому от рождения, начиная с самого примитивного животного и заканчивая самым гениальным сознательным человеком — инстинкты самосохранения и размножения сосуществуют вместе, они тесно связаны и зависят друг от друга. Любая тварь, что ходит по планете, в моменты смертельной опасности стремится либо убить, чтобы выжить, либо потрахаться, чтобы оставить что-то после себя. Та, что зовется похотью, всегда голосует за честность, причем как перед партнером, так и перед собой. Она Чонгуку нравится больше любви. Давненько уже. Года как два. — Ты не в духе, — подает голос сидящий рядом мужчина, тоже наблюдающий за извивающимися на пилонах девушками. Он покусывает ноготь большого пальца, морщась время от времени, видимо, оценивает какую-то новенькую на профессионализм, раз уж не позволяет себе до конца расслабиться. — Случилось что? — Типа того, — Чонгук хмурится и поворачивается к мужчине, возвращаясь к тем размышлениям, что не дают ему покоя уже сутки. Когда тот смотрит в ответ, вскинув бровь, он поясняет: — Тэхен расследовал дело Пусанских кукол. Он тот, кто нашел труп Кукловода. Мужчина тут же мрачнеет и громко цыкает. — Блядство, — ругается, сразу же после запивая яд на языке горьким пойлом отличного качества. Отставляет бокал на стоящий между их глубокими кожаными креслами столик и подхватывает с него скальпель — нервозность требует занять руки любимым инструментом. — Насколько все стало серьезнее? — Пока не уверен, — Чонгук качает головой. — Почему ты этого не нашел? Он даже не старается скрыть осуждение — новая информация о Киме очень сильно осложнила обстоятельства, в которых все они, как запертые в клетке крысы, вынуждены существовать без права сбежать. Могут лишь по кругу в выделенном Судьбой колесе носиться, пока та смеется над жестоким экспериментом со Смертью на пару и делает ставки на то, кто же первый откинется, загнав себя до изнеможения. — Потому что это явно засекреченные данные, раз мои информаторы не в курсе. Не забывай, с кем связался ты и кто такой я, — мужчина последовательно указывает кончиком скальпеля сначала на Чонгука, а после на себя. — Я не мафия и не политик, чтобы легко доставать документы под грифом «секретно». Я даже бизнесмен на троечку, так что подкупить кого-то уровня старшего Кима не могу. Я всего лишь немного поднявшийся с социального дна выдающийся доктор… — Бывший доктор, — прерывает Чонгук грубо, не в силах упустить момент и не задеть за живое еще разочек — уже не в первый и далеко не в десятый за последние несколько часов общего отдыха в «приятной» компании. — Бывший выдающийся доктор, который вытащил с того света парочку людей, способных сделать немногим больше простых смертных, — мужчина игнорирует выпад, за что ему обязательно высказали бы уважение, но Чонгук даже до мысленного не опускается — уважение совсем не то, что он испытывает к этому человеку. Давненько уже. Года как два. — Если об этом ни ты, ни разведка понятия не имеете, куда мне? В этой сфере твои связи точно круче моих. — Зато про ориентацию и предпочтения все нарыл… Он все еще тянет слова пренебрежительно, пусть где-то в глубине души и признает, что мужчина прав и просить его прыгнуть выше головы примерно так же низко, как этот самый мужчина поступил с ним самим. Но это настолько глубоко спрятано в дебрях той самой души, что, если бы даже Чонгук хотел сказать об этом вслух, увяз бы в собственной грязи, так и не найдя нужных слов. — Среди этой парочки людей, которых я почти воскресил на своем столе, есть один примечательный индивид родом из Пусана и на короткой ноге с их политическим обществом, — мужчина кривится брезгливо, мимолетным сломом черт рассказывая о своем отношении ко всем высшим классам их страны. — Он периодически таскает меня на свои тусовки, последняя была две недели назад на его вилле на побережье Восточного моря, и там я оказался в одной комнате с некоторыми престарелыми политиканами, фамилии которых даже в этих стенах я предпочту не называть, — он поднимает руки, расставляя ладони в стороны и как бы демонстрируя помещение, где сто процентов нет никакой прослушки, но все же и здесь нельзя окончательно расслабиться. — Дядьки серьезные, очень любящие выпить и посудачить о своих детях и отпрысках конкурентов. Мужчина допивает виски из бокала и поднимается. Он расстегивает пуговицу на шелковой рубашке — третью сверху, первые две выбрались из плена петель часом ранее, когда алкоголь только начал оседать на коже жаром, — и следует к узкому шкафу, забившемуся в угол между глухой стеной и стеклом, за которым открывается обзор на внутреннее убранство клуба. Проходя мимо бильярдного стола, он оставляется там стакан и, оказавшись у полок, задумчиво изучает содержимое, определяя, чем добивать и так отравленный жизнью организм дальше. — Там это вскользь и упомянули, — бормочет он, никак не в силах выбрать между двумя бутылками алкоголя высшего сорта. Замолкает ненадолго, водя подрагивающим пальцем от одной к другой — похоже, положился на считалочку. И только тогда, когда все же забирает пойло шотландского производства, говорит дальше, возвращаясь к бокалу: — Одна примечательная дочурка одного примечательного хера из высшего правительства Пусана влюблена в твоего Тэхена туеву хучу лет, и, цитирую: «Состряпали бы отличный политический брак, не будь щенок Инсона мало того что заднеприводным, так еще и шлюхой неразборчивой». Мужчина кривится, вновь яркой мимикой — его персональным проклятием — выдавая слишком много. В этот раз его сто процентов раздражает очевидная гомофобия, к которой он — убежденный гей, пришедший к пониманию своей ориентации чуть ли не сразу, как научился ходить, — относится исключительно осуждающе и ни разу не с пониманием. Он и глотки, наверное, выдающимся гомофобам обожаемым скальпелем резал бы, но вырос чрезмерно гуманным человеком, в любой, даже самой скверной ситуации всегда топящим за жизнь. Как умудрился это сделать, если его детство прошло там, где слово «гуманизм» и рядом не валялось, Чонгук до сих пор удивляется, пусть и знает этого мужчину столько лет, что от цифры иногда страшно становится. — Слухи надо делить на десять, — говорит он, наблюдая, как мужчина льет себе благородную жидкость, не ограничиваясь рамками приличного общества про «покрыть дно» и «максимум на два пальца». Можно вытащить человека из трущоб, но трущобы из человека — никогда. — Я поделил на сотку, — фыркает мужчина. Он смотрит на Чонгука и показывает бутылку. Тот кивает, и мужчина прижимает тару к груди предплечьем и подхватывает освободившейся рукой стакан — никак не может отказаться от скальпеля между пальцами, поэтому приходится импровизировать, чтобы забрать все и сразу. Сложно не рассмеяться, наблюдая за неловкостью, пока он семенит к креслам, едва ли не путаясь в ногах. — Но мне в тот день очень везло — я услышал разговор той самой дочурки с подружкой, когда к бару подходил, — мужчина отставляет свой стакан на столик, дожидается, когда Чонгук допьет последний глоток, и плескает ему в опустевший бокал так же щедро. — Она ныла, что Тэхен в последний год перед переездом к нам потрахивал одновременно нескольких парней из какой-то их общей тусовки, а ее на хуй только посылал, но свой для путешествия так и не предоставил. Вряд ли она стала бы брехать не на публику. — А статьи? — уточняет Чонгук. Он даже малейшего представления не имеет о том, что когда-либо писали о Киме, ведь никогда не интересовался желтой прессой, да и жизнью высшего общества в целом. Однако точно знает, что упоминали его много, иначе и не может быть — личность абсолютно подходящая, чтобы постоянно распинать на радость жаждущих сплетен граждан. — Да там показуха, все слухи про обоих Кимов через сотни фильтров пропускают, — падая в кресло, отвечает тот, кто, напротив, всегда предпочитал быть в курсе всего происходящего в кулуарах важных людей страны. Особенно теперь, когда рулит несколькими заведениями, благополучие которых определяется мнением и финансовыми вложениями этих самых людей. — Журналисты писали, что он половину Пусана в юношестве по свиданкам таскал да раскладывал в тачках своих… — В его консервной банке разве что карлика можно разложить, — Чонгук морщит нос. — Башку себе всю сверху к хуям отобьешь, — мужчина трет затылок, будто уже успел оценить комфорт совокуплений в Bugatti Тэхена. — И все его пассии, как на подбор, сплошь девчонки из подходящих семей, — на слове-характеристике он изображает пальцами кавычки и выдает саркастично: — Совсем не странно, не, ни капельки. — Прикрывали истину демонстративностью, — делает вывод Чонгук. Ким Инсон — папаша Тэхена и мэр Пусана, который до этой должности не одно десятилетие крутился на ступенях пониже, но тоже обсуждаемых, в жизни бы не допустил, чтобы нетрадиционные похождения сына бросили тень на его репутацию. — Однозначно, — кивает болванчиком мужчина, а после интересуется уже без доли иронии: — Насколько он хорош? — Как полицейский? — спрашивает Чонгук и продолжает, не дожидаясь ответа: — Очень. Не из тех, кто старушек через дорогу переводит, а из тех, кто отбрасывает эмоциональность и смотрит на факты трезво и цинично. Такие всегда лучше всех. — Как быстро он догадается? — О том, кто убил Кукловода? — снова уточняет, в этот раз тоже для проформы, потому что вряд ли хоть одного из присутствующих волнует что-то больше. Но все же дожидается кивка, прежде чем шокировать не самого сообразительного в сфере расследований мужчину: — Уже знает. Тот ожидаемо удивляется сверх меры: сглатывает тяжело и поникает плечами, неловко трет шею сзади и спрашивает осторожно, напуганный фактом, способным сломать, нахрен, вообще все: — Тэхен тебе сказал? — Ты совершенно не разбираешься в людях, — со смешком говорит Чонгук. Ну-да, ну-да, инспектор Ким, добровольно выкладывающий свои секреты и не требующий ничего взамен. Отличная шутка. — И еще хуже умеешь складывать полные картинки из фрагментов пазлов. Всегда хапаешь их из разных коробок. Нельзя собрать «Вечность» из частей слова «Задница». Он подбирается, поворачивается в кресле вполоборота, подгибая под себя правую ногу. Матерится под нос, когда задевает подошвой тяжелого ботинка джинсу, оставляя след грязи, стряхивает, что удается. Берет со столика небольшой клочок бумаги, разравнивает смятые края и прихватывает лежащий рядом карандаш. Чонгук манит пальцем мужчину ближе и, когда тот склоняется, пишет большую К. — Следи за руками. Полиция находит труп Кукловода, — он ведет стрелку вниз, следом подписывая там буквами поменьше КТ. — Через три дня после громкого раскрытия дела Пусанских кукол некий Ким Тэхен подает прошение о переводе в Сеул и каким-то очень удачным образом попадает в единственную следственную группу, свободных вакансий в которой не было со времен пришествия истинного зла. — Это ты Юнги Антихристом нарек? — хохочет мужчина, перебивая. — А есть другие кандидатуры? — спрашивает риторически, поддерживая веселье смешком, но после продолжает серьезнее: — В других группах при этом постоянный недобор, и только наш коллектив сплочен и укомплектован очень давно, Пака год назад взяли исключительно по блату, у него папаша где-то в верхах сидит, — Чонгук чертит горизонтальную линию к написанному следом СБУР и после еще одной короткой стрелки — 2СГ. — Позже этот же самый Ким Тэхен без нареканий соглашается напарничать с главным детективом по делу Двойки, а я ему не очень-то и нравлюсь, если ты не заметил. Но он даже слова мимо не сказал и терпит все мои выходки, практически не реагируя. Он проводит еще одну горизонтальную линию, у стрелки которой пишет свои инициалы и выше большим шрифтом обозначает второго преступника заглавной Д. А после закрывает ладонью все промежуточное, чтобы видимыми остались лишь К-КТ и Д-ЧЧ. — Смекаешь? — произносит он на манер известного героя кинематографа, поигрывая бровями, на что сидящий напротив мужчина закатывает глаза и цокает языком. — Задрот, — звучит пренебрежительно, но Чонгук не цепляется к тону, потому что это то, что из привычного. Точно так было всегда, еще до того, как они развязали войну друг с другом после того, как один из них поступил подобно самым дичайшим представителям фауны — хуже крысы себя повел. Затем мужчина говорит уже серьезно: — Мы теперь утверждаем, что Кукловода ебнул Двойка? — Я и раньше тебе это говорил, а ты: «Не доказано, не доказано», — хмыкает Чонгук, цитируя последние слова тоном повыше, немного визгливо. — Но на труп посмотреть все равно не помешало бы. Он на самом деле не сомневался ни минуты: сразу же, как услышал о смерти Кукловода, понял, что Двойка оправился после их «свидания», переосмыслил мотивацию, вылез из норы и пошел вершить правосудие, начав с давнего врага. Чонгук кривится недовольно. Если бы дело Пусанских кукол так сильно не крылось за завесой тайны, все стало бы проще гораздо. Пусть он уверен, что Двойка причастен, по тому, как выглядит тело, можно было бы получить больше информации: эмоциональность в момент убийства, наличие борьбы, банальный посыл — ориентирована ли расправа с давним знакомым на кого-то еще или это просто способ отомстить без дополнительного подтекста. Пока ему известно, что Двойка подвесил своего создателя на крюки точно так, как когда-то подвесили его самого, и то если доверять словам Тэхена без оглядки, на время забыв, что тот очень вряд ли собирается быть честным за просто так. Выводы по визуалу трупа могли бы помочь просчитать дальнейшие планы Двойки. Пока Чонгук ориентируется почти вслепую, полагаясь только на то, что преступник не отступится от их так и не пришедшего к логичному концу диалога. — Тэхен сказал, что старика пришила одна из кукол, — задумчиво бормочет Чонгук и покусывает нижнюю губу. К нему устремляется настороженный взгляд, и он продолжает под гнетом чужого любопытства, которое еще до того, как слова звучат, постепенно заволакивает волнами страха: — Мне очень интересно: он случайно правду спизданул, стараясь сбить со следа, или на самом деле в курсе? Если в курсе, как много ему известно о первом наборе кукол? — Что ему может быть известно? — спрашивает мужчина, широко распахнув веки, и в тех читается отчетливый испуг, окончательно стерший все другое. Как испуг отражается явно и в легкой дрожи, что сковывает его губы ровно в тот момент, когда под его пристальным взором непроницаемая черная перчатка сползает с правой ладони Чонгука. Тот проводит кончиком пальца другой руки по внутренней стороне, поддевая ногтем изуродованную кожу ровно в центре, где линии деформированы настолько усердно, что ни один хиромант не разберет. И смотрит в чужое лицо. — Что, если они нашли какие-то доказательства существования первых кукол, когда вскрыли кукольный домик? — предполагает самое страшное, что вообще может произойти в тех обстоятельствах, которые сложились только потому, что Судьба, царапающая кровью сценарий их жалких жизней, обладает каким-то жутким чувством юмора. — Мы знаем не все о том, что творил Кукловод пятнадцать лет назад. Вдруг он документировал первые достижения и фотографии остались или что-то такое? — Если есть хоть один снимок, мы в заднице, — ошарашенно шепчет мужчина, видимо тоже догнав, насколько масштабные их ждут проблемы, если предположение окажется не предположением, а гребаным фактом. — В полной, если это действительно так, — кивает Чонгук. — Тэхен в любом случае продолжит копать, я уверен, что он роет под оба дела, ищет что-то о связи. Нужно быть осторожнее. Если он доберется до правды раньше времени, весь план накроется. Брови его ночного собеседника заламываются, он хмурится и рассматривает Чонгука с подозрением. — Ты будто им восхищаешься, — с расстановкой произносит. — Я ожидал от него немного другого, — не скрывает очевидного Чонгук — Тэхен обладает огромным набором личностных и профессиональных качеств, за которые заслуживает если и не восхищения, то как минимум удивления. — Зато теперь, когда мы познакомились лично, все переменные складываются в более логичную картинку. — Следи за руками? — с гадкой ухмылкой спрашивает мужчина, пригубив из бокала и убрав тот на столик. Он почесывает скальпелем край челюсти, не боясь порезаться острозаточенным лезвием, которое обрабатывает с таким усердием почти каждый день, словно все еще может добраться им до чьего-то мозга. — Что мы знаем о нем на данный момент? — Богатенький мальчик, сынок крупнейшего работорговца Кореи, самоуверен, высокомерен, гей, склонный к случайным связям, в романтических, напротив, замечен никогда не был. Единственный ребенок в семье, поэтому избалован. Рано потерял мать, поэтому очень близок с отцом — утрата объединяет, — перечисляет мужчина, на каждый факт отстукивая четкий ритм по своей щеке хирургическим инструментом. — Почему-то пошел работать в полицию, хотя должен был унаследовать империю Инсона. Отношения внутри семьи до сих пор хорошие, с отцом у него все на мази. Любит тратить деньги и жить на широкую ногу. Чрезвычайно хорош в своей профессии. — Ты хапаешь информацию отовсюду и получаешь случайный набор фактов, не видя закономерностей, — упрекает Чонгук не то чтобы на серьезных щах. Осуждать мужчину за то, что он не видит системы там, где она точно есть, но слишком сложна для понимания рядовым гражданином, не привыкшим выстраивать логические цепочки между всем, на что падает взгляд, — это то же самое, как если бы тот в ответ обвинил самого Чона в том, что не может отличить один нерв от другого, да и скальпелем не то что жизнь спасти, не убить случайно не в силах. — Следи за руками, я понял, — мужчина закатывает глаза. — Жги. Чонгук откидывается в кресло обратно, делает два жадных глотка жгучего алкоголя, на секунду опускает веки, наслаждаясь тем, как пойло разъедает эпителий, а после озвучивает собственные размышления: — Во-первых, про его службу в полиции — крайне нелогичная херня, учитывая, в какой семье он родился. Я пока не уверен, что он знает о всей подноготной, но склоняюсь больше именно к тому, что знает. И, если знает, вырисовывается сразу несколько фактов: он не пошел по стопам отца, значит, не поддерживает; но и не сдал его до сих пор, значит, и не против особо. Чонгук прикусывает пирсинг на губе задумчиво, вновь перебирая уже известное, и через пару секунд опять склоняется к тому, что Тэхен прекрасно осведомлен о незаконных делах папаши. Слишком внимателен и хорош в профессии, чтобы ничего не заметить за тридцать с лишним лет жизни, почти двадцать из которых провел с Инсоном бок о бок пусть и в огромном, но все же одном на двоих доме. — Отец отправил его как страховку? — предполагает его напарник по ночному алкомарафону. — Тупо, — Чонгук качает головой. — Тэхена знают. Всем известно, чей он сынок, если бы он покрывал делишки отца, то первое же сомнение и под него начали бы рыть все вокруг, что, собственно, сейчас и происходит. Это как вывеску повесить «Искать здесь». Инсон очень хорошо и долго прячется, чтобы настолько глупо спалиться… — он хмурится, на всякий случай еще раз просчитывая вероятности, но снова все мимо — слишком по-идиотски включить сына в противозаконные дела настолько очевидно. — Думаю, Тэхен сам туда пошел. — Морально лучше отца? — высказывает очередную гипотезу мужчина. — Или просто пытался послать папашу на хуй? — парирует другой Чонгук, которую считает более логичной. — Зацени еще один диссонанс: богатенький избалованный мальчик, получающий желаемое по щелчку пальцев, поступает в университет и сразу становится первым во всех физических дисциплинах, в том числе в стрельбе буквально из любого оружия. Клянусь, его результаты с первого курса лучше моих сейчас, а мне равных в сеульской полиции нет. Это опыт, причем опыт огромный, не каждый вояка таким отличается. А ему на тот момент едва стукнуло девятнадцать гребаных лет. Он и правда в некоторых моментах не может не восхищаться Тэхеном. И да, не только достижениями современности, но и теми, что датируются юношескими годами: когда он увидел табели успеваемости нового напарника, его брови бесконтрольно поползли вверх, потому что ну… заслуги очень внушительные для нежного возраста. Чонгук сам взял в руки оружие достаточно рано, его всегда интересовала профессия отца, и тот редко мог ему отказать, однако к моменту поступления в университет похвастаться особыми достижениями он не мог. Ким в этом возрасте не мазал мимо десятки, кажется, в принципе. А если оценить то, как Тэхен проявил себя на брифинге и позже, догадавшись и о провокации полицейских их бюро, и разложив мотивы Двойки — с помощью наводящих вопросов, но все же разложив, — то волосы дыбом встают. Пусть, скорее всего, он уже успел изучить дело Двойки досконально — если, конечно, в размышлениях Чонгука нет никакой ошибки и Ким явился в Сеул по душу именно этого преступника, — все равно без той информации, которую Чон после выписки из больницы унес с собой из отдела, разобраться настолько детально в мышлении преступника — это весомо. Крайне. Демонстрация огромного практического опыта, умения влезать в шкуру убийцы и разбираться во всех перипетиях бед с башкой, даже ни разу не встретившись лицом к лицу. Сюда же добавить то, что он добрался до Кукловода после пяти лет бесполезных попыток других полицейских узнать хоть что-то о похищениях — никто ведь не предполагал очень долго, что речь о серийных убийствах. И сделал Ким это довольно быстро: судя по тем открытым данным, что Чонгуку удалось вытащить с боем из полицейской сети о всем его послужном списке, последнее пусанское дело Тэхен курировал не дольше года, раньше заняться им просто не мог, потому что вел другие, чуть менее, но все же тоже сложные расследования. — Потом лучший и по теории, и в полиции через несколько лет тоже сразу. Высоко поднялся за жалкое время, его заслуги — это чертовски весомый показатель, — продолжает Чонгук. — Ну и Пусанские куклы на сладкое. Похоже на обычного богатенького мальчика? Он смотрит в глаза напротив и вскидывает пробитую штангой бровь; уголки его губ дергаются — он и правда поражен тем, насколько многогранным оказался тот, кого, еще не погружаясь в данные разведки об Инсоне, он посчитал самым банальным на свете золотым отпрыском очередного состоятельного мудака, который, кроме денег, тачек и юбок — брюк, в его случае, — ни в чем разбираться не должен. — Скорее на машину, — бубнит мужчина и, подцепив бокал со столика, делает жадный глоток. — Думаю, Инсон очень хорошо постарался с воспитанием… — Чонгук вновь прижимается макушкой к спинке кресла и, запрокинув голову, рассматривает свое отражение в зеркальном потолке. — Учитывая, что он десятилетиями продает детей в сексуальное рабство, сомневаюсь, что с родной кровью особо церемонился. Вряд ли детство Тэхена было классным… Добавь сюда, что в двенадцать он потерял мать. Помимо того, что он богатенький избалованный мальчик, он еще, скорее всего, недолюбленный мальчик. Чонгук морщится, нехотя представляя, какими могли быть меры воспитания у человека, не брезгующего идти на низшие поступки ради денег. Если материнская фигура у многих подобных Тэхену часто выступает в качестве сдерживающей агрессивные порывы фигуры отцовской, то у него такая исчезла из жизни очень рано. И то, что Чонгук успел выцепить из личности напарника, лишь укрепляет веру в то, что его предположения правильны если и не на все сто процентов, то хотя бы на семьдесят. Этого уже достаточно, чтобы сквозь скрип упрямства посочувствовать. Он хотел бы не зацикливаться и убежденно думать о том, что с родными подобные Инсону ублюдки ведут себя достойно, но, как показывают опытная практика и безжалостная статистика, такие люди, если переступают грани человечности, делают это абсолютно во всем. Старший Ким переступил их ровно в тот момент, когда продал первого ребенка. — Он на самом деле тебе интересен, — пронаблюдав танец эмоций на чертах Чонгука сквозь то же отражение на потолке, ошарашенно выпаливает мужчина. — Не больше, чем занятная головоломка, — Чонгук в отрицании качает головой, отлично понимая, что подразумевает тот человек, который с первого дня их знакомства легко распознавал на его лице увлеченность кем-то не в контексте банального «пообщаться», а гораздо более глубокого. — Он напоминает град. Мне просто хочется понять причину этого ощущения. Чонгук тихо хмыкает — странная ассоциация. Гармоничнее, пусть и попсовее намного, было бы сравнить Кима с осенним ливнем. Что-то про печального серого странника, от одного вида которого очень холодно. Вот только от Тэхена не только холодно, при всей его сдержанности и будто бы скучающей отстраненности от него ощущается угроза на каком-то инстинктивном уровне. Все время ждешь, что проломит череп, если вдруг перейдешь ему дорогу. Точно как происходит в тот момент, когда с неба на голову валится ледышка размером с теннисный мяч. — Раньше тебе нравилось солнце, — едва слышно подает голос мужчина, и Чонгук снова хмыкает — теперь уже не иронично, а больше с горькой тоской. Несложно понять, к какой теме они пришли случайно: Хосок всегда в их компании сравнивался с солнцем — яркий, юморной, беззаботный. Вечно с лыбой во все тридцать два и подходящими словами, способными поддержать любого человека в любой жизненной трудности. Домой всегда возвращался с нежностью наперевес, даже если перед этим десятки минут смывал кровь с кожи. Чонгук жмурится, когда фантомно волнами на слух накатывают надрывные крики, перемежающиеся треском поломанных костей. Он вдыхает глубоко и трет виски, мысленно считая до четырех, задерживает дыхание на те же четыре счета и выдыхает, вновь перебирая цифры в голове. Делает паузу и повторяет ритуал по кругу. И еще раз. И еще. Сейчас Хосок на людях будто светит еще ярче — улыбка шире, болтливость выросла по экспоненте. Для окружающих у него словно не просто все хорошо, а охренеть как замечательно — жизнь бьет ключом, а счастье не только стучит в дверь часто, оно прочно обосновалось в каждой комнате уютной квартиры. Вот только Чонгук знает, что все это бравада, всего лишь защитный механизм, который демонстративностью скрывает правду о том, что Хосок на грани. Он напоминает сверхновую за пару секунд до вспышки — вот-вот рванет. И на месте когда-то яркой звезды останется лишь поглощающая все на своем пути черная дыра. Чонгук выдыхает сквозь зубы, распахивает веки и злобно мотает головой, отгоняя непрошеные мысли. Это не его проблема. И больше никогда ею не станет. — Чонгук, — выдергивают его цепями слов из разрушительных дум. Перехватив вопросительный взгляд, мужчина спрашивает крайне осторожно: — Ты же не похеришь все из-за мужика? — Я же не ты, — бьет — снова — больно. Фигура напротив дергается так, будто по нему и правда прилетело ударом с ноги, а не короткой фразой. Но все же не спорит и даже не пытается оправдаться, потому что озвученное — самая честная из всех кристальных истин. Мужчина делает вид, что игнорирует чужой выпад, и лишь пристально смотрит в карие радужки своими, утратившими цвет из-за черноты расширенных зрачков, как если бы до сих пор мог видеть Чонгука насквозь. Однако они слишком давно находятся в состоянии перманентной холодной войны, чтобы это все еще оставалось правдой. — Ты понимаешь все мое поведение с ним в корне неправильно, — все же опускается до объяснений Чонгук, пусть и не должен оправдываться. Но так, ему кажется, у него станет хотя бы на одну проблему меньше. — Я просто изучаю его личные границы. Если все, что я о нем сказал, — верно, то его самомнение лишь чертовски хорошая иллюзия. Такие люди крайне хрупки, если к ним найти верный подход. Пока я проверяю, насколько сработает тяни-толкай. — Тяни-толкай? — скептически переспрашивает мужчина; его лоб расчерчивают неглубокие морщины, когда он хмурится. — Мне будто бы интересно, но в то же время я легко отстраняюсь, — сыплет подробностями Чонгук и ядовито улыбается. — Тяни-толкай. — Низко, — мужчина цокает языком, с укором качая головой; его взгляд буквально пародирует взор госпожи Чон в те моменты, когда она отчитывала их обоих лет с семь назад за то, что они в очередной раз из-за учебы забыли пообедать. — Хочешь поговорить о низости? — сквозь зубы издевательски цедит Чонгук, на что мужчина кривится, но продавливать своим мнением даже не пытается. — Почему его причастность к Пусанским куклам скрыли? — переводит тему навязчиво, делает акценты на словах слегка истеричным тоном и отворачивается, не выдерживая чужого взгляда. — Очень интересный вопрос, да? — Чонгук позволяет ему это, отодвигает личные обиды подальше, пока они не договорят о том, что общее для двоих дело. — Если я прав и он пришел за Двойкой и славой, то это лучший ход, чтобы сеульские детективы не связали преступления друг с другом раньше времени, — он жмет плечами и дополняет тем, что может стать глобальной проблемой тоже: — Или за этим стоят какие-то более глубокие личные мотивы. — Инсон постарался? — звучит очередное предположение. — Похоже на то, — соглашается Чонгук. Он не может даже представить, кто, кроме старшего Кима, способен настолько качественно скрыть информацию. Точнее, представляет, конечно, но те люди как раз на стороне Чона и рассказали бы обязательно, если бы были в курсе. — Как и в наш отдел его, скорее всего, именно папаша пропихнул. Раз уж даже некупленная часть разведки не может ничего стоящего на Тэхена нарыть, вероятно, что папаша активно его покрывает, — Чонгук хмурится задумчиво. — И прикрывает, скорее всего, — за ним по пятам таскается куча народа, но вряд ли они пытаются что-то о его распорядке узнать. Думаю, на всякий случай следят за сохранностью детишки важного человека. — Тогда мне вообще их отношения непонятны. — Зависимость детей от жестоких родителей и обратная, когда родители догоняют, что натворили, — не такая уж редкость. Тем более они остались вдвоем, у них ни одного живого родственника, а когда ты из преступной семьи такого уровня, полное доверие к кому-то вне родственных связей… — он многозначительно замолкает, не озвучивая громкое «Утопия». — Интересно, какие еще семейные тайны Инсон может прятать… — Вот нахера ты влез в дела федералов? — с тяжелым вздохом бормочет мужчина и, запустив руку в волосы, массирует кожу. Чонгук едва сдерживается, чтобы не ляпнуть, что это федералы влезли в его дела. Это именно они немногим позже благих вестей о смерти Кукловода ступили на порог его дома в Калифорнии, принеся с собой заманчивое предложение вместе с известиями о том, что какой-то очень примечательный золотой мальчик переводится в его отдел и собирается стать коллегой тех людей, с которым Чон прослужил вместе дохрена лет официально, а до этого еще больше общался неофициально. Он цыкает недовольно — мог ведь еще тогда связать хронологию как-то, задуматься хотя бы вскользь. Но до того, как он изучил то, что разведчикам известно об Инсоне, и лично познакомился с Тэхеном, даже мимолетная мысль не закралась о том, что богатенький сынок мэра Пусана способен на что-то настолько крутое, каковым стало раскрытие дела Пусанских кукол. Чонгук согласился на задуманную союзом спецслужб нескольких стран авантюру, призванную прижать старшего Кима к стене, только потому, что пару днями ранее посчитал Двойку возможным убийцей и уже собирался в Корею, понимая, что его старый добрый противник готов доиграть начатую два года назад партию. Он вернулся бы под крылышко Мару и родного бюро и без упавших с неба предложений втереться в доверие к какому-то чуваку с родом и племенем. Он послал бы всю национальную безопасность в пешее эротическое, ему на чужие расследования настолько поебать, что он даже из праздного интереса не влез бы. Тем более с поддержкой за спиной, которую истинной поддержкой точно считать нельзя — в разведывательных органах сидят еще большие мрази, чем в полиции. Но его приманили значимыми альтернативами развязки дела Двойки — он сам законно прийти к такому точно не смог бы, а если бы и удалось провернуть, то его после точно не оставили бы безнаказанным. Ну и его купили тайными данными, конечно, нужную информацию без них он не раздобыл бы и при вмешательстве отца — на такой уровень секретности обычному смертному, даже если ты главный генеральный суперинтендант с огромным стажем, опытом и связями, претендовать бесполезно. И пусть заносчивые кретины постоянно кичатся своим статусом, когда приходится с ними встречаться для обмена информацией, все же это именно он им нужен, а не наоборот. Это он тот человек, которому им было что предложить весомого, чтобы обнадежить себя пусть и продажной, но все же верностью, подкрепленной личными мотивами. И который мог предложить им соразмерное в ответ — на их счастье, Чонгук даже спустя два года безделья все еще числился именно в том отделе, куда Тэхен подал прошение о переводе, и в его личном деле оставалась пометка о том, что рано или поздно он вернется. Они рискуют его жизнью, сталкивая нос к носу с младшим Кимом, потому что Чонгук стал одним из немногих вариантов оказаться в нужном месте в нужное время без угрозы привлечь все внимание Кима-старшего, как точно произошло бы, если бы следом за его сынком в сеульское бюро устроился кто-то с улицы. Да и из тех, кто работает непосредственно с Тэхеном, им оказалось проще всего договориться именно с Чоном — его репутация намного хуже остальных сотрудников их отдела: Намджун давно прослыл честным до мозга костей; Мару вообще без вариантов — прямым текстом комиссара шлет, если тот себе лишнего позволяет и влезает в дела ее следственной группы; Юнги в целом человек крайне неприятный и на хуях таскает с гораздо большим удовольствием, чем сотрудничает с кем-то; Принтер с Паком слишком простые, чтобы привлекаться к чему-то подобному — их не только Инсон, их сам Тэхен раскрыл бы с полхера вообще, просто посмотрев на них один раз. Чонгук хмыкает — интересно, а сам виновник торжества в курсе, насколько тщательно его пасут люди папаши? Он уже успел заметить минимум три группы, которые ненавязчиво ведут наблюдение за Тэхеном, и видел сегодняшним утром странного человека рядом со своим домом — вполне вероятно, что за ним тоже теперь хвост. Он уверен и в том, что в бюро поблизости где-то постоянно крутится еще парочка купленных людей. Да и то, что его телефон уже слушают, он обнаружил ровно в тот же день, как впервые пересекся с Тэхеном. Вредоносная программа оказалась из закрученных, но Чонгук варится в этом котле слишком долго, чтобы пропустить подобное вмешательство в свою технику. Избавляться, правда, не стал, чтобы не спалиться. Хоть ему и накинуло это еще с десяток проблем, одна из которых — необходимость тусить в этом клубе, чтобы поговорить с оказывающим посильную помощь человеком. Учитывая все вот это, произошедшее буквально за пару дней, разведчики не зря ссутся того, что до продажных частей их структур раньше времени дойдет информация о глобальном тайном расследовании или что у Инсона и тех, кто с ним наравне в других странах рулит обширной сетью мировой работорговли, окажется крыша, которая гораздо — гораздо — выше в пищевой цепи тех энтузиастов, кто решил попытаться отрубить голову не просто огромной рыбе, а гребаному мегалодону. Им жизненно необходимы люди извне, вроде Чонгука, которого притянуть, кроме хренового характера и острого языка, просто не за что — вряд ли Инсон продолжит следить за ним долго, скорее удостоверится в том, что рядом с сынком водится очередной потерявший совесть коп, а не кто-то талантливый, способный по-настоящему навредить его семье, и отвалит. Чонгук нужен им. Они ему — не то чтобы, лишь постольку-поскольку. Пусть они предложили взамен очень хорошую вещь, но и без нее он вернулся бы к Двойке и нашел другой выход. Или рискнул этим же, потому что ему абсолютно срать на последствия. Ему давно нечего терять. Уже года как два. — Что дальше? — спустя пару минут напряженного молчания спрашивает мужчина как-то отстраненно, похоже, смирился, что им в ближайшее время если и не пиздец полный, то что-то около того. — Сложно. Слишком много новых переменных, — Чонгук упирается локтями в подлокотники и переплетает пальцы. — Намекнем ему на первых кукол? Надо оценить, сколько ему известно. — А если ему известно все? — Он может попытаться использовать это против меня, — Чон кивает вниз, где на одной ладони все еще отсутствует перчатка, не снимаемая им под чужим взором никогда абсолютно. — Не знаю. Если за делом Кукловода не стоит ничего личного, он может просто искать славы, конечно. Он похож на человека, стремящегося самоутвердиться не за счет связей отца, а своими мозгами. Но все же нельзя отвергать личные мотивы. Если они есть, все гораздо серьезнее. Он морщится, не желая об этом даже краем сознания задумываться, чтобы не делать реальной перспективой, однако в его профессии убегать от правды — дело последнее. Если Тэхеном двигает что-то, соразмерное с тем, что двигает самим Чонгуком, расследование в ближайшее время превратится в настоящую гонку на выживание. Или в бои без правил. Хотя, скорее всего, общее дело станет чем-то наподобие симбиоза двух жестоких игр. — Сильно же он осложнил нам жизнь, — с очередным вздохом комментирует мужчина убито. — Сильно — не то слово, — отражает его тон Чонгук, но после растягивается в ухмылке и говорит уже жизнерадостнее: — Кто не рискует, тот не ловит Двойку, не так ли? Пусть риски охренеть какие огромные, все же тягаться с кем-то достойным для него всегда событие завлекательное — начиная со школы он обожает становиться лучшим и доказывать себе и окружающим, насколько хорош. Правда, в этот раз на кону стоит то самое пресловутое все, причем не метафорически, а буквально. Но это не то чтобы его заботит особо в свете последних лет его жизни и того, как все его видение мира и собственного места в нем рассыпалось так просто, будто было не больше, чем хлипким карточным домиком. — Ты чокнутый, — говорит мужчина. Чонгук спорить и не думает. Что есть, того не отнять. — Мне нужно, чтобы ты кое-что сделал, — отвечает лишь этим. И мужчина снова тяжело вздыхает — в этот раз так громко, будто его собираются просить пройти на плаху вот прямо в эту секунду. Хотя, если так посмотреть, примерно об этом просить и собираются. — Когда Двойка придет по мою душу, ты будешь виноват, — он машет рукой, как бы позволяя: «Валяй». — Разве ты не этого хочешь? — не может удержаться от очередного гнилого подъеба Чонгук. — Жаль, что ты мне раньше не сказал, что обожаешь БДСМ. Сколько всего могло бы пройти гораздо увлекательнее. — Отсоси, — в этот раз мужчина не спускает все на тормозах и смотрит таким взглядом, который по молодости малость пугал, пока Чонгук не сбросил ярлык «хороший мальчик», переняв множество личностных качеств этого человека. — Выкладывай, Чони. Семейное прозвище, выданное ему родителями в детстве, а после присвоенное избранными, звучит отвратительно для слуха. Чонгук тоже морщится, до каждого мельчайшего движения черт отражая выражение лица мужчины напротив. Отвечает таким же грубым: — Отсоси. А спустя секунду заминки они синхронно смеются. Одинаково сухо и безрадостно — сложно, когда общее прошлое упорно прорывается сквозь выстроенные каменные стены в душе какими-то репликами, знакомыми обоим слишком хорошо, чтобы по-настоящему забыть. Переждав приступ горьких эмоций, Чонгук рассказывает ближайшие планы, на что мужчина хмурится недовольно. Не одобряет ни одно действие, но все равно не спорит. Соглашается рисковать беспрекословно, устав тащить на плечах тяжелую ношу вины и долга. Ему ведь тоже нечего терять. Так же давно, как и Чонгуку. Уже года как два.