Пароксизм ненависти

Людей арестовывают.

Бешеных собак убивают.

Уолтер «Роршах» Ковач.

«Хранители» А. Мур.

Лунный свет ползет по загаженной земле, стараясь озарить дорогу заблудшим во тьме города бродягам. Он разгоняет по углам человеческие пороки, но те не сдаются, скалятся кровожадно и нападают в ответ, отстаивая свою законность в непроглядной ночи, что спускает всех чудищ со стальных цепей. Светило-страж, оберегающий покой людской, пока спит его яркий дневной собрат, крадется по проулкам, бликует на мокрой после короткого дождя брусчатке, но не дотягивается до самых дальних концов улиц, где отбросы Сеула коротают часы после захода солнца. Маргиналы прячутся от приличного общества, рассыпают низкосортный кайф на тыльные стороны ладоней или глотают литрами паленую алкашку, не напросив на что-то посолиднее. Они тянут носом грязное счастье с гниющей кожи и обжигают горло обезвоженным спиртом, а после радостно жмурятся, добровольно позволяя иллюзии затмить разум. Дышат громко, скуля от удовольствия, а с наступлением рассвета подыхают в картонных коробках, пока те люди, что получили от Судьбы на кроху больше, идут на работу, считая, что это что-то про жизненный смысл. И тоже дохнут в иллюзии, только медленнее чуть. И это лишь часть того, что Луна вынуждена лицезреть еженощно, ведь она не в силах спрятать взор. Она и сдалась бы давно, наверное, после тысяч лет слежки за разложением человеческой расы отчаявшись спасти тех, кто спасаться не хочет, вот только никто ее не спрашивает — Судьба, что при создании мира распределила роли беспринципно, сделала ту вечным наблюдателем за ужасами построенной богами иерархии. Чонгук втягивает сигаретный дым глубоко в легкие, наблюдая с крыши мигающего красными прожекторами ночного клуба за происходящим посреди самого неблагополучного района их прогнившей столицы. Вот из дверей вываливается пьяная парочка, которая, спотыкаясь, скрывается за первым же поворотом в поисках вполне понятных удовольствий — туалет, видимо, показался слишком негигиеничным, чтобы предаваться там любви, и плевать, что такая любовь сама по себе скрипящая на подошвах грязь. Из-за другого угла, пошатываясь, показывается совсем молодая девчонка, и, судя по координации, та обдолбана знатно, и вряд ли ее штормит так сильно из-за чего-то всего лишь алкогольного. Где-то вдали слышится едва уловимый слухом крик — скорее всего, очередного задрота в очках, что оказался ночью там, куда подобным ему дорога заказана, поймала одна из местных банд и трясет с него деньги, которых у того с собой вряд ли много. Нарушаемую редкими звуками тишину скрашивает глубокий женский стон, и Чонгук хмыкает, стряхивая пепел вниз на брусчатку, — похоже, та парочка из клуба до дома все же не дотерпела, решив, что уличные нечистоты не так уж и мешают засунуть пьяный член в не менее пьяное тело. Он делает еще одну затяжку, опираясь локтями на ледяной металл ограждения, и его цепкий взгляд не упускает ни единого всполоха движения в темных углах, будь то крысы, которые крысы по определению, или крысы, которые родились людьми, но позже оказались не в то время и не в том месте и утратили человеческий облик. Вся эта падаль, что осталась лишь подобием осознанности, погрязла в хаосе, поддалась шепоту злобного мрака, наступающего из углов и науськивающего запоздалых прохожих на самые жуткие поступки, что когда-либо знала история. Чонгук обожает ночной Сеул — лишенный слащавого лоска солнечных лучей и натянутых улыбок тех, кто обещает, что утро обязательно станет добрым, а пресловутое лучше, без сомнения, нагрянет на порог завтра, если вдруг сегодня тебе откровенно паршиво. Ночь срывает маски, сдирая их вместе с кожей, обнажает души до самых костей, потрошит сердца и вытаскивает через крики то, что в каждом из нас настоящее — первобытное. Никакого лицемерия. Лишь ты. И тьма, что пялится в ответ. — Подо мной этот ужасный город, он вопит, как скотобойня, полная умственно отсталых детей, а ночь воняет блудом и нечистой совестью, — вновь затянувшись, тихо говорит Чонгук, и с каждым словом изо рта вырывается дым, что искусно вмешивается в туман, опустившийся на улицы поздней ночью. Хотя уместнее сказать «ранним утром» — толстая короткая стрелка часов вот-вот подвалит к тройке. — М? — напоминает о своем присутствии стоящий рядом мужчина, который до этой самой секунды не проронил ни звука, тоже наслаждаясь честностью мира, наверное. — Роршах, — поясняет Чонгук авторство глубокой цитаты. — Дохлый психиатр? — Персонаж комиксов, — поправляет Чон. Зажимает сигарету уголком губ, гадко ухмыляясь, и прищелкивает пальцами, ведя в сторону собеседника указательным. — Тоже дохлый, кстати. — Как погиб? — спрашивает равнодушно, явно просто поддерживая разговор, а не интересуясь по-настоящему. — Пытался спасти мир. — Дебил, — фыркает мужчина, выдыхая концентрированный дым тяжелых сигарет; звук моментально затухает в густой тьме, скупой на любое веселье, даже гнилостно ироничное. Они больше не говорят, выкуривая до фильтров; две искры угольков одновременно летят вниз и гаснут синхронно, столкнувшись с каплями на брусчатке. Не сговариваясь, мужчины следуют к выходу с крыши, оказавшись внутри, погружаются в громкие звуки попсового музла, спускаются по лестнице на второй этаж, где раскинулись крохотные комнаты, призванные обеспечить единение тем, кто побогаче да посолиднее предпочитающих трахаться по уборным и случайным углам. Мужчины преодолевают длинный коридор, в котором сквозь тяжелые басы слышатся грязные стоны, и скрываются за дверью кабинета — на той громкими буквами обозначено позолотой «Директор». Тихий хлопок отрезает их от ночной жизни города. — Еще? — спрашивает мужчина, приближаясь к своему столу, и берет с того бутылку, вопросительно вскинув бровь. Чонгук молча кивает, разваливаясь на кожаном диване у стены, и не смотрит на то, как обновляют алкоголь в его бокале — шестом за ночь, но почему-то опьянения ни в одном глазу. Он берет папку, что оставил тут до того, как они отправились проветрить мозги свежим воздухом и едким ароматом жженого табака, и открывает без привязки к странице собранных там документов — он знает каждую почти дословно. Рядом звякает о низкий стеклянный стол у подлокотника бокал, следом с другой стороны диван прогибается под весом второго мужчины. Чонгук наклоняет папку так, чтобы содержимое открылось чужому взору, на что тут же раздается горестный стон. — Убери эту мерзость от меня, — открещивается мужчина от изучения по сотому кругу фотографий трупов, что выглядят даже на снимках будто бы вживую. — Слабак, — усмехается Чонгук гадко. Он скользит взглядом по вырезанной на спине крупного мужчины римской двойке и, взяв бокал с толстыми стеклянными стенками, пригубляет; элитное пойло, которое в этом клубе не продают, но хозяин вполне себе позволяет, обжигает горло нещадно. — Я привык спасать людей, а не пялиться на трупы, — говорит тот самый хозяин, кривясь брезгливо. — Как жаль, что больше ты никого не спасаешь, — Чонгук напитывает фразу сарказмом, умышленно бьет больно и даже не смотрит на то, как его слова раскрашивают чужое лицо страданием. — Ты буквально их убиваешь, позволяя травиться всяким дерьмом на своей территории. — Как жаль, что ты не спас их, — не скупится на такой же жестокий ответ мужчина. — И вряд ли спасешь тех, кто пострадает, когда Двойка вернется. Скорее самолично толкнешь на смерть. Он указывает на папку в руках Чонгука, где собрано столько материала, что, если развесить листы поодиночке на стену на манер обоев, хватит заполнить всю комнату. Вышла бы отличная спальня для какого-нибудь извращенца с кинком на расчлененку: в папке двадцать семь фотографий — по одной на каждый труп, на чьих спинах вырезана скальпелем римская двойка; и еще шестнадцать — по одной на выживших, что сохранили память о страшных событиях, в которые их погрузило безжалостное чудовище, решившее, что имеет право вершить судьбы и заставлять людей выбирать. Некоторые из выживших обезображены: обугленные пятки, выдранные ногти, распоротая кожа, вытекшие глаза; другие, напротив, отделались просто, если не считать клейма-подписи преступника — на их спинах вырезана тем же скальпелем римская единица. Трупы, в отличие от живых, объединяют лишь окровавленные двойки да гуманно вскрытые глотки. — Уверен, что хочешь погрузиться в это дерьмо снова? — спрашивает мужчина спустя пару минут молчания, нарушаемого лишь шелестом перелистываемых страниц. — Ты только вернулся в Корею. Не хочешь попытаться хоть недолго пожить нормально? — Когда идешь по городу, умирающему от бешенства, мимо людей-тараканов, ищущих героин и детскую порнографию… Ты чувствуешь себя нормально? — Чонгук снова цитирует мрачного персонажа, который отлично вписался бы в антураж его родной страны. Да и в весь их провонявший падалью мир тоже. — Читал бы ты поменьше депрессивной литературы, — в совете слышится горькая усмешка. — А ты пиздел бы поменьше не по делу, — зубоскалит Чонгук в ответ. Мужчина тяжело вздыхает, поднимается и следует к столу. Прихватывает с того скальпель, который сохранил еще со времен работы врачом и всегда держит под рукой, которой больше никогда и никому не спасет жизнь в операционной. Он стучит кончиком лезвия о столешницу, оставляя мелкие следы в дорогущем лаке, и цокает языком укоризненно, не принимая чужое видение мира. Впрочем, его никто об этом и не просит. Уже года как два. — И все же, Чонгук, — подает голос тот еще спустя пару минут, в которые его собеседник увлечен лишь тем, что изучает материалы, ставшие однажды идеей-фикс. — Тебе не кажется, что цена слишком высока? Стоит ли ворошить осиное гнездо? То, что ты задумал, не кончится ни для кого хорошо. И я сейчас не только о Двойке. Связываться с Кимом идиотская идея даже по твоим суицидальным меркам. — Людей арестовывают. Бешеных собак убивают, — вновь цитирует Чонгук строки восхитительно дрянного антигероя. — И кто, по-твоему, в нашей истории бешеная псина? — Покажи, кто из нас нет… — Каждый из нас когда-то мечтал стать послушным ласковым щенком, — произносит мужчина вкрадчиво, будто пытается донести смысл до трехлетнего ребенка, который слоги в слова вслух до сих пор не очень-то складывает, что уж говорить о трактовке завуалированных посылов. — И каждому из нас не свезло, увы, — Чонгук лыбится гнилостно, обнажая верхний ряд зубов. — Ты не передумаешь, что бы я ни сказал? Чонгук щурится, рассматривает, как теплые языки приглушенных ламп кабинета чертят на лице напротив жуткую задумчивость — того и гляди вот-вот придумает план по захвату мира. Он ищет в чужих чертах сигналы — мелкие зарубки, позволяющие понять, насколько человеку, что когда-то был самым близким, а после стал самым заклятым, можно довериться. Он никогда бы на это не пошел, если бы не обстоятельства, вынуждающие обратиться за помощью к тому, к кому хочется в последнюю очередь. Ему необходимо знать точно, что не зря. Еще одной ошибки этого человека он не вынесет — сломает шею собственными руками, не испытав ни толики сожаления. Туда предателям и дорога. — Мне нужно волноваться? — интересуется с нажимом. — Я дал слово, — возмущенно говорит мужчина, но, несмотря на напускное недовольство, в глазах читается боль, которая скручивается в зрачках темными воронками. Чонгук надеется, что та постепенно сжирает душу изнутри, оставляя на ее месте лишь выжженную горечью пустыню. Ему хочется верить, что каждый получает по заслугам. Стоящий напротив мужчина достоин всех казней египетских. — Тебе не впервой мне лгать, — отрезает он грубо; мужчина тут же дергается, его плечи опускаются под гнетом веса сказанного. — Не смей, — цедит его вынужденный собеседник и тоже щурится; его взгляд, что смотрит прямо в карие радужки Чонгука, искрил бы молниями, если бы это было физически возможно. — В этот раз я на твоей стороне. Давит, указывая скальпелем на сидящего и выделяя тоном нужные части реплики. Просит прощения замысловато, зная, что банальное «прости» ни одному из них не сдалось на хрен — в той ситуации, которую они прохавали рядом, но не рука об руку, никакие извинения к месту не придутся. И припечатывает: — Я помогаю тебе, даже если считаю, что ты ошибаешься. Чонгук поднимается, потягивается, разминая гудящие от долгих часов без сна мышцы, хмыкает, замечая, как чужой взор скользит по обнажившейся из-за задравшейся футболки полоске кожи на животе, — все такой же предсказуемый. Он хватает документы, зажимает их под мышкой и опрокидывает бокал с виски залпом. — Не пизди мне прямо в глаза, — сильно грубее говорит он, отставив стакан на столик с громким звоном стекла о стекло. — Тебе развязка нужна не меньше. — Я не буду сравнивать наши мотивы, потому что наша вовлеченность несоразмерна, — мужчина качает головой и скрещивает руки на груди; он постукивает скальпелем по рукаву шелковой рубашки, что складками собирается на подкачанных бицепсах. — Тебе нужен конкретный эпилог этой истории, не мне. Мне хватит любого, лишь бы это кончилось проигрышем правильного человека. — Надо же, — в тоне Чонгука злоба сгущается, того и гляди вот-вот яд закапает с клыков. — Тебе понадобилось два года, чтобы перестать ему сочувствовать? — Хватит! — вскрикивает мужчина; на голосовых связках отчетливо дребезжит отчаяние. — Я не осуждаю тебя за то, как низко ты пал! Не смей осуждать меня за чувства! Чонгук хмыкает. Чувства. Херня собачья. — Мне нужна любая информация на Кима, какую ты только сможешь достать, — переводит он тему на ту, ради которой явился к человеку, обладающему большими деньгами и бо́льшими возможностями, чем он сам. — Срок месяц. Дольше я ждать не могу. Мне нужна значимая дата, чтобы спровоцировать Двойку. — Твой день рождения? — предполагает мужчина, на что получает молчаливый кивок. — Думаешь, поведется? — Уверен. — Хорошо, — мужчина вздыхает, все еще не одобряя. — На какого из Кимов мне нужно копать? — Тэхен, — отвечает Чонгук, смакуя имя на языке. Красивое. Под стать внешности мужчины, который, судя по фотографиям, что ему удалось увидеть, весьма приятен взору. — Ким Тэхен. Он двигает к выходу — с него хватит трепа на сегодня. Утро почти наступило, впереди десятки тяжелых дней, что ожидаются насыщенными на часы упорной подготовки к тому, чтобы вернуться не только в Сеул, но и в свою жизнь. — Чонгук, — окликают его за секунду до того, как он успевает отворить дверь. Он оборачивается через плечо и вскидывает пробитую штангой бровь, но ничего не говорит, пусть и видит на чужом лице обеспокоенность, которая бьет под дых горькими воспоминаниями. Приходится постараться, чтобы не мотнуть головой в попытке вытрясти из нее фрагменты прошлого. Те извращены точно так, как и все его настоящее, они запятнаны обманами и предательствами. На снимки, что хранятся на жестких дисках его памяти, капает густая кровь, а лица под ними расплываются желтыми пятнами, будто под фотокарточками кто-то с садистским удовольствием держит зажигалку и скалится, наблюдая, как люди бесследно стираются, оставаясь лишь ожогами на избитом до полусмерти сердце. — Как твоя спина? — не получив ни звука в ответ, интересуется мужчина очень тихо. Он заламывает пальцы, между которыми все еще зажат скальпель, будто бы единственный якорь, держащий эмоции в узде, но тот не справляется, от мужчины фонит не только нервозностью, но и оголенной до костей виной, которой Чонгук с удовольствием пожелал бы ему захлебнуться вслух. Но не делает этого, решив, что на сегодня словесной мести достаточно, он почти удовлетворен. Лишь поэтому равнодушно отвечает: — Кровоточит изредка, — жмет плечами. — Ноет каждую ночь. И в этот момент, как гребаные собаки Павлова на гребаную лампу, лопатки отзываются — пылают четко по границам шрамов, будто те нити, которыми медики сшивали драные края, так и не прижились и до сих пор гниют. Кожа горит адским пламенем, живо напоминая часы, в которые ее разрывало грубо лезвием скальпеля. — Это психосоматика. И ты точно тревожишь шрамы во сне, за два года даже самые глубокие раны заживают, — со знанием дела заявляет мужчина, и Чонгук не спорит, все же не он тут талантливый нейрохирург с когда-то-золотыми-руками. — Тебе нужно хоть немного отвлечься… — А тебе нужно научиться вовремя затыкаться, — огрызается дико. Он отворачивается и уходит, слыша отрывистое вслед: — Мудак поехавший. Чонгук прикрывает дверь, спускается по лестнице и окунается в танцующую толпу, что насквозь пропахла алкоголем, забила носы наркотой, пыль которой можно найти в каждом туалете клуба, лишь проведя пальцем по припорошенным искусственным счастьем бачкам унитазов. Обдолбанная серая масса, что упорно прикидывается цветной, дрыгается, стараясь забыть о мире, что ждет за порогом клуба, гостеприимно раскинув руки для объятий, в которых позже сожмет крепко — до треска переломанных костей. Чонгук продирается сквозь хаос из тел, цепляясь взглядом за лобызающиеся вульгарные парочки, и ему так потрясающе кайфово наблюдать за порочным падением мира на колени, что самое время озаботиться подходящим рецептиком и присесть на какие-нибудь сильные транквилизаторы. Чонгук предпочитает сидеть на сладком ощущении ненависти. Он выходит на улицу и, отойдя достаточно, чтобы до его силуэта не дотягивались красные лучи прожекторов клуба, позволяет беспроглядной ночи, пока все еще правящей на грешной земле, себя поглотить. Запрокидывает голову, смотрит в небо, на котором сегодня помимо несчастного лунного стража не видно ни одной звезды — видимо, тех задолбало наблюдать, как человечество, подобно уроборосу, жрет само себя, причмокивая жадно на крупных ошметках плоти. Чонгук вдыхает глубоко гниль честной ночи, которую вот-вот скроют на время дня первые лучи рассвета, и улыбается безумно. За два года Сеул не изменился ни на йоту. Добро пожаловать домой.