Пароксизм ненависти

Вам знакомо ощущение серого холода? Не того, что лютый мороз, который не серый, а черный, траурный. В нем так сильно хочется согреться, что остервенело скачешь на месте, трешь руки друг о друга и хлещешь себя по щекам, но кожа все равно постепенно синеет, сердце замедляется, а веки от секунды к секунде тяжелеют сонливостью. Такой холод злобный, он убивающий. Уничтожающий все на своем пути, замораживающий в колкие льдины, которые, потрескавшись со временем, после рассыпаются, стоит приложить немного усилий. Отвратительный. И не того, что может зваться легкой прохладой, которую без напряга игнорируешь, лишь изредка поеживаясь: такую чувствуешь поздней весной или ранней осенью, когда выходишь на порог дома с утра пораньше и зябкость нового дня встречает невесомым апперкотом в лицо и едва заметным покалыванием по оголенным ладоням. Она даже приятна чем-то — помогает освежиться перед тем, как дневная жара заставит пропотеть. Она искрит предвкушением чего-то хорошего. Насквозь пропитана светлыми оттенками. То, о чем мы говорим, состояние пограничное, оно что-то между: тебе еще не больно от впивающихся под кожу острых игл ледяного воздуха, однако пальцы деревенеют постепенно, а мысли разбегаются по углам сознания, потому что набатом стучит та, что навязчивее всего: «Согреться бы». Вот какой холод ощущается Тэхеном серым. В его видении такой — противнейший из всех. Он бесит не так уж сильно — малость совсем, к сердцу обмороженными пальцами тянется ненавязчиво, будто бы мельком. Постаравшись, его тоже можно перестать замечать. Человек вообще тварь адаптирующаяся, он привыкает к ежедневному граду снарядов, сыплющихся с небес, что уж говорить о холоде, просто замедляющем системы жизнеобеспечения и постоянно напоминающем о себе лишь неприятными ощущениями, но не грозящем полным обморожением и смертью впоследствии. Тэхен вот тоже того — привык. И холод этот — он не вокруг. Он внутри — в той самой клетке, в которой, по мнению наивных людей, теплится то, что зовется красиво «душой». Чувствуется каждую секунду, никогда не позволяя хоть немного согреться. Раскрашивает весь мир в серый. Тэхен стоит посреди моста Пханпхо, и ему настолько плевать на окружающее, что он даже не замечает отсутствия мерцания фонтанов — бей они прямо перед его носом, тоже внимания бы не обратил. Его не колышут редкие прохожие, и даже стекающий по вискам после долгой пробежки пот, который целиком не впитывает налобная повязка, ни на секунду не тревожит. Он опирается локтями на ограждение, позволяет ранней прохладе разгонять по влажной коже мурашки и не боится заболеть — его иммунитет слишком закален, чтобы его свалить, нужно что-то сильнее обычного «продуло». Он смотрит пристально на водную гладь, которая в туманном утре, не скрашенном солнечными лучами, выглядит точно так, как и вся его жизнь. В той давно нет ярких красок, легкие оттенки чего-то цветастого мелькают редко, но они случайны и настолько тусклы, что их просто упустить. Тэхену тридцать два, и к такому скромному возрасту его жизнь успела насытиться апатией. Та стала его верной спутницей — он назвал бы ее супругой даже, если бы не ориентация, что диктует привязанности иного пола. Он уже и не помнит, каково по-настоящему радоваться или разочаровываться. Надеяться. Верить. Изредка он злится, но даже ярость не раскрывается полным спектром — пародия какая-то невзрачная только. Тэхен не живет жизнь, он по ней дрейфует. Иногда ему думается, что его судьба — вечный анабиоз. Хотя, казалось бы, четыре месяца назад, когда он перебирался в Сеул, мир пылал для него искрами разного цвета, но те потухли так стремительно, что он полностью упустил процесс из вида. Вся проблема Тэхена в том, что он пресытился. Родившись в семье богатейшего человека Пусана и третьего по состоянию банковского счета в стране в целом, он с пеленок избалован материальными благами. У него отличная квартира в родном городе, в Сеуле чуть похуже, но тоже шикарная — отец постарался и купил, забив на то, что переезд в столицу явление временное. Все три машины Тэхена числятся в списках самых элитных тачек десятилетия, шкафы полнятся брендовыми шмотками, список посещенных в путешествиях стран превышает мыслимые и немыслимые грани, а на пальцах постоянно меняются дорогущие цацки, каждая из которых стоит больше, чем зарабатывает среднестатистический человек за год. Судьба выделила Тэхена и внешностью. Он сам не считает себя кем-то сверх меры, но люди по какой-то неведомой причине возносят его высоко. Вниманием его не просто балуют, его достают, и если раньше, когда он был моложе, это импонировало — он никогда не искал романтических привязанностей специально, но секс, начиная подростком, всегда любил, — то однажды надоело и это. Когда можешь затащить в койку каждого, при виде кого тело прошибает стрела возбуждения, это быстро становится обыденностью. Обыденность никого и никогда не восхищает. Тэхен успел наесться до тошноты не только благами этого мира, но и его пороками. Рано потеряв мать и сестру, которые единственными из всего его «элитного» окружения состоятельных позеров хоть немного напоминали нормальных людей, он остался на попечении отца-деспота, окончательно двинувшегося из-за двойной утраты и решившего подготовить сына к взрослой жизни. Вкупе с отцом шел десяток его личных головорезов, сделавших все, чтобы выполнить не ставший гуманным совершенно приказ. И когда Тэхен думает обо всем, он действительно подразумевает именно это — гребаное все. Ссыпая на голову сына все материальные блага мира, старший Ким следом не скупился опускать на плечи сотни ударов палкой, посчитав их извращенно даром тоже. Тэхену очень хорошо знакома физическая боль — они с ней почти лучшие друзья, когда-то встречались даже чаще, чем с апатией сейчас. Про боль душевную он знает меньше — однажды та просто пропала с радаров, вымотавшись, — и все же, если бы загорелся идеей, пару книжек биографических и про эту даму смог бы накалякать. Получилось бы с полтысячи страниц на том. Единственное, к чему Тэхен до сих пор испытывает голод, — тепло. На его пальцах постоянно трещит иней — настолько холодными ощущаются будни. Он пытался растопить ледники вокруг, согреть собственные тело и душу множество раз, использовал десятки и сотни разных способов. В подростковые годы немного помогал секс. Сначала это были и девочки, и мальчики разных возрастов; после, когда он повзрослел и разобрался в собственных предпочтениях, остались только последние; еще позже, когда ему наскучило соблазнять тех, что одного с ним поля ягоды, он провел пару рейдов по натуралам — хотелось оценить, насколько его обаяние может поспорить с чужими убеждениями. К счастью, совесть опомнилась быстро и дала знатного леща, так что сейчас хотя бы за это Тэхен себя не винит — не так уж много инцидентов и случилось. В юношестве к разнузданному сексу добавились алкоголь и не самая легкая наркота, а после он открыл для себя буквально золотую жилу — конфликты с отцом. Те часто приводили к черным гематомам и разрывам кожных покровов, изредка — к поломанным костям. Абсолютно при каждом скандале — к новым испытаниям на полигонах и в элитных залах, богатых на любой нужный инвентарь. Но все это не тормозило. Боль была привычной, а с тренировок и без гнилых слов родителю он не вылезал семь лет к ряду — оказался на первой почти сразу, как оставил цветы в колумбарии, в котором в урнах упокоились те, что для него самые близкие. Точнее, лишь одна из этих женщин, от второй даже пепла не осталось. Извращенная война с отцом стоила всех мучений, потому что давала хоть какой-то контроль над ситуацией. Редко кто мог выбесить старшего Кима. Тэхен в восемнадцать научился. В ранней взрослости спасением стала служба в полиции. Он признает, что этот порыв — очередное громкое «Иди на хуй» в лицо папаше, только теперь не словами, чем-то гораздо весомее. Вышло потрясающе, единственный в жизни Тэхена поступок, за который он не скупится себя хвалить. Пусть полиция ему тоже успела осточертеть. Сначала это было весело. Узнав о том, куда собрался поступать Тэхен, отец бесился страшно, ведь планировал, что «обожаемый» сын однажды пойдет по его стопам: или шагнет широко в политику, или под покровом ночи подомнет под себя то, чем предок промышляет, когда солнце скрывается за горизонтом. Пытался даже заставить сменить решение, но бесполезно: пусть старший Ким и потратил семь лет как собственных, так и Тэхена на то, чтобы развить в преемнике нужные физические и личностные качества, вырастить подобие себя так и не вышло. Это только в фильмах можно дрессировать человека с рождения и получить того, кто станет достойной заменой и ничего после не похерит. В реальности вышколенный цепной пес лишь выполняет команды; вместо самостоятельной единицы, способной вести какие-то серьезные дела, на выходе целый ноль. Даже без десятых. А некоторые дрессированные шавки и вовсе звереют, кусают хозяина и дробят натренированными челюстями кости. Вот и Тэхен однажды взбесился. За это тоже себя хвалит, но лишь украдкой, потому что не может смириться с тем, что тянул слишком долго. Старший Ким никогда не был идиотом до такой степени, чтобы рисковать своими делами, тем более когда речь идет не только о громкой репутации в обществе, но и законе — с тем плохие шутки опасны всегда, особенно если и так постоянно играешь с огнем, тут все деньги мира в случае чего не спасут. Даже ради сына, которого как-то слишком уж извращенно «любит», отец не решился развести в собственном бизнесе костер, способный спалить все столпы и все заруинить. Да и интерес у него внезапно нашелся, что сыграло на руку. Тэхен признает, что его порыв к профессии полицейского хотя бы малость, но тоже обусловлен таким же точно интересом, именно поэтому он не испугался поставить вопрос жестко, отказавшись продолжать жизненный путь как-то иначе. Старшему Киму пришлось смириться — побесился, сына криками повеселил, новой болью не удивил да и отправил в свободное плавание. Из жизни наконец ушли перманентная боль и вечная, никогда не заканчивающаяся тренировка — то, что практиковали среди будущих полицейских, по меркам Тэхена, даже на самые мелкие цветочки не тянуло. Однако теплее почему-то стало совсем ненадолго. Учиться ему нравилось. После частной школы, в которой каждый первый одноклассник вызывал брезгливую тошноту, новый контингент — более разнообразный на социальные положения — разжигал любопытство. Но лишь поначалу, через год руки снова стали неметь. Еще спустя несколько лет Тэхен попал в центральное бюро уголовного расследования Пусана, осев в отделе насильственных преступлений — тут тоже отец постарался, решив, что раз сынок куда-то подался, он и там должен получить лучшее. В этот раз понятия даже не попутал, за лучшее принял что-то, от чего не несет смрадом гнилостной боли. Первое дело вызвало восторг — стало не просто теплее, Тэхену, кажется, никогда не было настолько жарко. Второе тоже. К третьему энтузиазм спал. Десятое прошмыгнуло будто бы мимо — случилось и случилось. Тэхен хорошо влился в профессию, все же пусть из него не вышло ни политикана, ни торговца людьми, стратегическому мышлению его научили, да и попсовое «думать как преступник» давалось легко. Он быстро поднялся по карьерной лестнице, однако удовольствия это принесло категорически мало. Он успел разочароваться в сделанном выборе, но потом случились они… Случились Пусанские куклы. Дело всей его жизни — вот как это ощущалось. Тэхен загорелся по-настоящему, рыл носом землю, находя в каждой улике то, что его и отца давний личный интерес. Однако расследование внезапно закрутилось вихрем со смертью Кукловода, которого полиция искала годами, а новые нюансы, подобно хлебным крошкам, указали на Сеул. Не желая терять пылающего чувства, Тэхен без единого сомнения перевелся, добровольно согласился на понижение звания и так же добровольно уже несколько месяцев кому-то подчиняется — в своем городе он давно стал начальником следственной группы и привык, что никто, кроме высших чинов, ему не указ. Да и те не особо — отец с любым, кроме собственного отпрыска, находит общий язык, манипулируя грязно. Но потенциал, который, казалось бы, должен был и дальше заставлять сердце бешено качать кровь в попытке отогреть душу, вышел вшиво лживым. Зацепка привела к очередному гробу очередного преступника, и пока дальше ничего не двигается. Уже несколько месяцев Тэхен прозябает в Сеуле, растрачивает дни впустую, ковыряясь в мелких делах с коллегами, ни черта не знающими о его главном расследовании и считающими его рядовым стражем правопорядка, просто решившим сменить город. Ему снова холодно. Тэхен тяжело вздыхает, ведет плечами, отмахиваясь от наглых ладоней скупого на тепло утра, и вновь бежит — теперь уже в направлении к жилому комплексу в центре Йонсана, где на самом высоком этаже его ждет одиночество, затерявшееся в серых стенах. Ему скоро выдвигаться на работу, опаздывать никак нельзя, ведь его начальница задержки и на несколько минут не прощает. А он слишком заинтересован в том, чтобы продолжать работать там, где можно найти новую зацепку. Ему нельзя провоцировать окружающих своим характером, а не гавкаться с сорокалетней женщиной, которую в их отделе далеко не за глаза зовут Цербером, ему сложно всегда. Человек тварь адаптирующаяся, Тэхен — самая гибкая из них, однако почему-то за четыре месяца все никак не привыкнет, что над ним теперь стоят не только высшие кадры с самыми крутыми погонами, но и едва дотягивающая ему до плеча старший инспектор, которой на семейные связи плевать с высоты гораздо выше ее не самого внушительного роста. Наверное, потому и привыкнуть не может, что не сталкивался с таким никогда. Дома Тэхен быстро принимает душ, смывая с себя вместе с потом ту самую легкую прохладу, но серую не удается снова. Пока кофемашина урчит, растворяя кофеин элитных зерен в стеклянную кружку с двойными стенками, он роется в гардеробе, достает темно-серые джинсы и простую белую рубашку, о баснословной цене которой сообщает лишь этикетка на внутренней стороне ворота. Он застегивает пуговицы, в очередной раз радуясь тому, что, к счастью, работает не патрульным и не обременен помимо всего прочего еще и строгим дресс-кодом. Ему многое нравится в работе полицейского, но форма у них — херня собачья. Да и уподобляться клону ему никогда не хотелось, пусть на мир плевать совершенно, но за свою индивидуальность Тэхен держится. Это то немногое, что у него все же полноправно есть. Кофе приходится опрокидывать большими глотками, обжигаясь, а после хаотично сушить волосы, чтобы темные пряди не пушились одуванчиком, а лежали хотя бы немного прилично. Он торопится, потому что в ленивых расшаркиваниях по квартире пропустил минуты выхода. Опаздывать все еще нельзя, сегодня — нельзя категорически, потому что в отделе грандиозное событие. Что грандиозного в возвращении какого-то рядового коллеги, Тэхен не знает и даже не пытался разобраться, но об этом на протяжении последних двух недель не судачил только самый ленивый, поэтому он успел уяснить — что-то безвозвратно изменится. О загадочном мужчине, которого на два года отстранили почему-то там, говорили разное, начиная с восторгов и заканчивая грязными оскорблениями. Личность ожидается примечательная. Тэхену немного интересно посмотреть на человека, который даже Юнги — одного из его коллег — выбивает из привычной колеи. Обычно Мин создает впечатление робота, а никак не кого-то одушевленного: мина постная все время, движения механические, выверенная в громкости до каждой буквы речь, а мышление спокойное, ровное, деловое, не обремененное секундами стихийности. Однако когда речь заходит о новичке-старичке, Юнги начинает заламывать пальцы, крошит первую попавшуюся под руку бумажку и бормочет под нос что-то нелицеприятное о пока незнакомце — Тэхен, к сожалению, имя до сих пор не знает, потому что все вокруг кличут загадочную личность не менее загадочным погонялом «Кангал». Странно все это. Белая Bugatti с черными вставками на капоте, заводясь, рычит подобно дикому зверю и бьет светом прищуренных фар по стенам подземной парковки; в ноздри врывается запах бензина, и Тэхен жадно тянет носом, прислушиваясь к утробному урчанию. Во времена особой увлеченности веществами, туманящими рассудок до состояния бесхребетной амебы, он познакомился со скоростью, и ненадолго та тоже стала иллюзорным способом спастись. Но, как выяснилось, адреналинщик из него так себе, так что тоже наскучило. Однако все же машины в его жизни остались и заняли прочное место. Хорошо, что наркотики пропали вовсе, а к алкоголю отношение стало более-менее осознанным. Жизнь может не радовать совсем, но отказываться от нее он не планирует. В отличие от случайных прохожих, которых сшибает с ног ветром от пролетающего на высокой скорости мимо спорткара, у здания бюро люди уже не обращают внимания на примечательную тачку. В самом начале, когда Тэхен только перевелся в Сеул, начальница просила его как-то поумерить аппетиты и не провоцировать тех, кто в полиции работает ради денег — мол, завидовать могут даже те, кто вроде как на стороне закона стоит, а зависть всегда идет рука об руку со злостью. Тэхен, естественно, забил. От него однажды, естественно, отстали. Смотрели косо большинство, но на это срать совершенно. У порога его вылавливает Чимин и, игнорируя протесты, тащит в кофейню, что каким-то образом заслужила право обосноваться на углу здания и стала самым популярным пристанищем для местных полицейских. Сам Тэхен ее не особо жалует — кофе там для него слишком низкосортный, он с подростковых лет привык к элитным зернам, что отцу поставляли прямиком из лучших кофейных стран, да и дома уже успел влить в себя концентрат именно таких, — однако спорить с Паком себе дороже. Они не то чтобы друзья, всего лишь работают вместе несколько месяцев и более-менее часто контактируют, но Тэхен спускает ему любую наглость, потому что Чимин может быть полезным. Несмотря на то, что перевод в Сеул сначала казался классной идеей, а после встал костью в глотке, связи с коллективом для облегчения главного расследования нужны непременно. Пусть это самое расследование пока висит мертвым грузом, все же пользоваться тем, что один шебутной помощник инспектора так и плещет энтузиазмом в общении, совесть не запрещает. Ведь все еще может измениться. Кофейня внешне вполне цивильная, хоть, на вкус Тэхена, и выглядит местами дешево. Она не особо большая, светлая, простая — ее владелец создает впечатление доброго и солнечного человека, что отражается в каждом элементе декора, в котором нет ни одной вульгарной вещи. Помимо кофе, тут предлагают выпечку и легкую беседу, но Тэхен не увлекается ни первым, ни вторым, поэтому пьет из ассортимента лишь паршивенький, по его мнению, американо и постоянно старается не кривиться, чтобы не обижать хозяина, который частенько напяливает на себя роль бариста. Хосок — тот самый хозяин, собственно — располагает к себе, даже несмотря на то, что они с Тэхеном по характеру не просто различаются, а различаются диаметрально. Перед тем, как они с Чимином заходят, Тэхен видит на парковке черный матовый Kawasaki, которого ранее тут не замечал, а он может похвастаться феноменальной наблюдательностью — профессия дрессирует не хуже родного отца. Железный конь привлекает внимание сразу — Ким не особо разбирается в мотоциклах, предпочитая технику на четырех колесах, однако в деньгах разбирается именно особо, поэтому мгновенно понимает, что редкому работнику бюро тот по карману. Помимо этого, взгляд цепляется еще и за внешний вид агрегата: зеленые глянцевые вставки и отполированные диски быстро рассказывают о модели на слуху у ценителей. И даже не ценителей — Тэхен тоже вполне узнает. Первое, что лицезрит он, стоит им с Чимином преодолеть порог знакомой до каждого столика кофейни утром того дня, который начинает отсчет нового этапа его жизни, — красивый парень. Взор приковывается сразу, и для него странно это немного, потому что он успел пресытиться реально почти всем, привлекательных людей в его постели побывало немало. Он давно перестал выделять кого-то конкретного, все слилось в серую массу, в которой лишь изредка всплывают какие-то красивые черты, становящиеся занятными на одну ночь, а следующим же утром бесследно стирающиеся из памяти. Однако тот, кто сидит у стойки бариста, поигрывая чайной ложкой с длинной ручкой, слишком выбивается из привычного контингента, чтобы его пропустить. Сразу становится понятно — это хозяин примечательного мотоцикла у здания, весь образ, завернутый в концентрированные черные оттенки одежды, об этом кричит. На парне узкие брюки мотоэкипировки с крупными кожаными вставками и простенькая футболка, на спинке барного стула висит тяжелая защитная куртка, от одного вида которой Тэхену, подумывающему закатать рукава до локтей, потому что температура на улице стремительно растет, становится жарковато. На стойке рядом с парнем расположился шлем, и он такой же матовый, как и двухколесный зверь, стоящий прямо перед огромным окном в пол. Единственное белое пятно, что маячит ярко на общем фоне, — беспроводные наушники. Когда парень поворачивается к выходу, услышав тихий перезвон колокольчиков, становится заметно, насколько тот молод — ему лет двадцать, двадцать три от силы. У него подтянутая фигура, которую точно вытачивают часами в зале, и Тэхену нравится такое — четко очерченные мышцы всегда были его влажным фетишем. Обе руки парня закатаны в рукава татуировок, уходящих под футболку и дотягивающихся замысловатыми узорами по шее практически до челюсти, а с другой стороны стекающих по фалангам, что прикрыты перчатками с обрезанными пальцами. Лицо, напротив, не впитало в себя ни капли истинно мужской брутальности, несмотря на двойной пирсинг в брови и одинокий на губе: парень крайне миловидный; глаза аномально большие и очень темные, кажущиеся абсолютно черными в сочетании с несильно вьющимися темными волосами, связанными в короткий хвост на затылке, но несколько прядей выбиваются и опускаются чуть ниже скул; крупный и немного скошенный нос ни капли не портит общего впечатления, вписываясь идеально. Родинки хочется изучить ближе, а пухлые губы попросить покусать, чтобы те раскраснелись сильнее — наверное, в сочетании с обиженной солнцем кожей смотрелось бы вау. Занимательный экспонат. Тэхен не отрицает, что оценивает мужскую половину человечества в первую очередь с позиции ебабельности. Тот, кого сейчас он видит впервые в жизни, ебабельный очень. Следующее, что узнает Тэхен, — то, что парень, на которого взгляд упал сразу, персонаж не самый положительный. Об этом вполне исчерпывающе сообщает Чимин — настолько добряк, что даже странно, как за чуть больше года службы умудрился прижиться в их щедром на насилие отделе, до этого отработав пять лет в более гуманном месте. Он всегда и ко всем с распростертыми руками — Тэхен тому яркая демонстрация, — однако начинает наезжать сразу, стоит ему выловить в пустом помещении одинокий красивый образ — помимо парня посетителей еще нет, оно и понятно, время и до половины восьмого доползти не успело. — Ты что тут забыл? — рявкает Чимин и целеустремленно двигает к стойке. Тэхен скромно следует за ним, стараясь не усмехнуться на то, как комично смотрится нахохлившийся коротышка, дерзко махающий руками на каждый широкий шаг. — Привет, коротышка. Парень салютует, улыбаясь не особо дружелюбно, и незнакомцу сразу же хочется пожать руку за одинаковые прозвища Пака, пусть Тэхен сам подобное говорит только мысленно. А еще хочется, чтобы тот сказал что-то еще, потому что голос приятный. Однако, когда тот действительно начинает пиздеть без умолку, желание немного осекается — слова и тон резонируют друг с другом сильно: — Тебя не свалило похмелье, удивительно. После вчерашнего ты должен ползти и стонать от жажды, а не орать на приличных людей с порога. — Приличных людей? — негодует Чимин. — Не вижу ни одного. Он встает рядом с парнем, прижимается боком к стойке и, скрестив руки на груди, пялится в карие большие глаза, кривясь так, будто от того несет помоями. Тэхен этого не замечает. Когда он замирает чуть дальше, рассматривая незнакомца поверх плеча коллеги, он ощущает приятный, немного грубоватый аромат — что-то шоколадное, смешанное с горькими нотами апельсина. Подумал бы на выпечку, да та сластит всегда в запахе, не оседает на слизистой так тяжело. Становится интересно, потому что парфюм явно не из дешевых, да и мотоцикл за дверьми кофейни ни разу не собственность за вону, а парень внешне напоминает скорее студента, который каким-то странным чудом забрел на территории, где, за редким исключением, никто, кроме полицейских, не бывает. — С чихуахуа все понятно, визжать будет, пока не помрет, а ты кто? — интересуется парень и смотрит на Тэхена. — Красивый, — беспардонно уведомляет, ни разу не смутившись. И пусть Тэхен тоже не из робких, но вот так с порога без «Здрасьте» и «Как дела?» это сильно, конечно. — Тоже коп? Парень произносит последнее на американский манер, кривится демонстративно и невоспитанно указывает сжатым кулаком с отставленным большим пальцем на Чимина, который говорит фоном какие-то оскорбления в ответ, но слова проносятся мимо — незнакомец прожигает любопытством до костей, ответное Тэхена глушит окружающий мир. Мотоциклист выглядит заинтересованно именно в том контексте заинтересованности, когда тут же спрашивают, не ошибся ли случайно гей-радар. Он склоняет голову к плечу, изучает тщательно чужой силуэт, особое внимание уделяя шее, а после смотрит в глаза своими чудными — те никак не вяжутся с вызывающим образом и речами, в них наивность растоплена, будто нагретая карамель. Тэхен не отвечает, лишь опускается локтем на стойку, не позволяя себе прервать зрительный контакт — после сказанных Паку слов парень кажется откровенно конченым, однако, стоит признать, мордашка что надо, да и фигура, что спрятана под плотными тканями, по одним очертаниям обещает разного рода приятности, если вдруг удастся пересечься с ним в одной кровати. Тэхен всегда был падок на тех, кто превращает обычный спорт в искусство, — что взять с человека, который чуть ли не с пеленок уделял обширную часть жизни физической подготовке. Тут впору поразмышлять о том, что забитое дрянными событиями детство развило странные фетиши, но делать он этого не будет — не видит ничего страшного в том, что предпочитает дрочить на прокачанные торсы. С ориентацией своей, вопреки мнению и жесткой руке отца, смирился уже как лет пятнадцать, а предпочтения у него не самые плохие. Красивые, следящие за собой мальчики. Тоже мне, глубокая психологическая травма. — Коп, — и без ответа делает вывод парень и почему-то разочаровывается, он запрокидывает голову, опускает веки и стонет расстроенно: — Ненавижу, блядь, копов. — Что ты против полицейских имеешь? — повышая голос, опять атакует Чимин, и, честно, Тэхена начинает утомлять чужая экспрессивность. И чего не поделили, спрашивается? — Лицемеры вы все поголовно, — грубее говорит парень и, стоит Паку вновь открыть рот для, судя по выражению лица, долгой тирады, прерывает громким криком: — Хос, я тут не молодею! — Иду, — отзываются приглушенно откуда-то из комнатки за стойкой. Только тогда Тэхен замечает, что самого хозяина заведения все это время в поле зрения не было — надо же как увлекся. Когда тот появляется, Ким переводит на него взгляд и кивает; уголки его губ приподнимаются в приветственном намеке на улыбку. Тот здоровается, водружает перед незнакомцем обычную кружку, а не местный привычный бокал с логотипом, поправляет упавшую на глаза красную челку, отходит к большой кофемашине и заряжает латте для Чимина и американо для Тэхена — не впервой, предпочтения знает. Начинает разить концентрированным запахом, однако сквозь него пробивается более яркий — химический, от кружки, о которую мотоциклист, тут же отбросив ложку из пальцев, греется, обхватив обеими ладонями. — Никакого вкуса, — едко комментирует Чимин, беспардонно заглядываясь на чужой напиток, что точно какая-то растворимая бурда. Причем, судя по аромату, одна из тех, что по акции теснится на нижних полках. — Где твой дрессировщик? — в том же тоне отвечает парень и демонстративно делает глоток, не боясь обжечься; кольцо в губе звякает о кружку, а после незнакомец громко причмокивает, будто и правда наслаждается. Тэхен все же не сдерживается и морщит нос, что сразу же замечают. Парень подмигивает и улыбается ярко — улыбка тоже выбивается из образа, по-детски наивная какая-то. А через секунду незнакомец тихо смеется, когда Хосок, оставив кофе доходить до кондиции без пристального контроля, встает напротив и говорит, обращаясь к Чимину: — Не трогай его сегодня, сжалься над именинником. — Слушайся, хороший мальчик, — парень ставит кружку на стойку и грозит Паку указательным пальцем, тут же поворачиваясь к Хосоку и будто бы теряя интерес к остальным присутствующим. — Как будешь отмечать? — любопытствует Хосок у все-еще-безымянного под ублюдский бубнеж Чимина: «Тоже мне, грандиозное событие». — Бухать и блядствовать, естественно, — сообщает татуированный, растягивая губы в хищной ухмылке. Он подается вперед, перенося вес на локти, которыми упирается в стойку, и оказывается лицом к лицу с собеседником почти вплотную; между их губами остается всего с пять сантиметров. Ему за флирт со всеми подряд доплачивают, что ли? — Хочешь присоединиться? — предлагает мотоциклист, бровями дернув. — Ты явно потащишь с собой свою крашеную неадекватную фифу, — отмахивается Хосок и отодвигается показательно. — Мне вот делать нечего, сраться только с твоим отбитым дружком в очередной раз. Он прерывает контакт глаза в глаза, когда кофемашина дает сигнал о готовности одного из напитков. — Обязательно передам ему, как ты о нем отзываешься, — со смешком комментирует клоун и косится на Тэхена. — А ты? Хочешь присоединиться? Тот снова молчит, лишь вскидывает бровь — это что-то новенькое. Так его на чьи-то праздники еще не приглашали. Да и в кофейнях, которые ютятся прямо в здании полицейского участка по какому-то нелепому стечению обстоятельств, ранним утром с разбега снять никто до сих пор не пытался. Обычно так делал он сам. Но никак не с ним. Стоит признать, что парень, который все еще смотрит с любопытством, обаянием изуродован достаточно, чтобы привлекать к себе. Тэхен бы привлекся с полхера, если бы ему было плевать, к кому привлекаться. Но он давно перерос лихие деньки, когда не имело особого значения то, в кого пихаешь член, — он пресытился механикой секса, если вдруг вы забыли. И пусть тот, кто сидит рядом, полностью удовлетворяет его эстетическим запросам и выглядит как тот, кого будет приятно втрахивать в матрас, чтобы заставить скулить, сбросив всю напускную браваду раздутого эго, все же нужно убедиться: потенциальный партнер просто конченый, с чем можно смириться ради ничего не значащего траха на одну ночь, или по-настоящему конченый — так, что потянет блевать вовсе не потому, что в глотку слишком глубоко присунули. С отбросами второй категории Тэхен предпочитает не просто не спать — вообще к ним не приближаться, какими бы красивыми те ни были. Ему себя достаточно, зачем ему конкуренты. — Он немой? — спрашивает парень-без-имени у Чимина. Теперь он указывает большим пальцем уже на самого Пака, однако тот на вопрос не отвечает, показательно игнорируя чужое любопытство, и лишь двигает к себе стакан с кофе. Тэхен о своем забывает пока, хоть тот тоже уже готов и появился на стойке в фирменном стакане. — Ну ладно, — жмет плечами клоун и снова смотрит на потенциальный постельный интерес. Он достает из кармана клочок бумаги, тянет ручку со стойки, которая каким-то чудом там оказывает, царапает быстро номер телефона и вручает с улыбкой. Когда Тэхен его забирает, решив не выпендриваться и посмотреть, что будет дальше, тот продолжает искушающе: — Звони, если надумаешь. Пиши, если все же немой. Выпьем, дальше по обстоятельствам. В этот момент раздается тихая трель типичного айфоновского рингтона, и парень переводит взгляд обратно к бариста, замирает на пару секунд — слушает в наушнике оповещение об имени звонящего, судя по всему, — и после стучит дважды указательным пальцем по правому, что на протяжении всего разговора маячил единственным белым пятном в образе. — Привет, крашеная неадекватная фифа, — с улыбкой здоровается, на что Хосок, чьи слова бессовестно процитировали, крутит пальцем у виска. С губ незнакомца срывается смешок, и он продолжает: — Да, зашел оценить его новое увлечение. По мне, слишком слащаво, но он подогнал мое тошнотное пойло, так что я куплен с потрохами. Стоит вот, заставляет передать, что соскучился. — Пиздит как дышит, — невоспитанно заявляет Хосок, повысив голос. — Истеришь, как девка в пубертате, — парирует парень. А спустя пару секунд, в которые слушает речь в наушнике, мрачнеет. Это происходит так резко и так контрастно, что на мгновение даже создается впечатление, будто солнце за окном скрылось за густыми облаками — клоун перестает быть внешне клоуном буквально по щелчку. Его желваки играют так, будто хозяин богатой мимики вот-вот грубо рявкнет что-то. Однако выдает лишь спокойное, но серьезное до каждого слетающего с губ звука: — Скинь адрес, я выезжаю, — он поднимается и, указав пальцем на кружку, качает головой. — Мелкой не сообщай, что я в курсе, она взбесится, мне нужно хотя бы минут десять форы. Я должен оценить картину первым, — он молчит недолго, а после закатывает глаза и громко цыкает. — Расслабься, мамочка, я разрулю. Ничего мне не сделают. Все, забегу к тебе через часик, если мелочь меня не утащит на экзекуцию за шкирку. — Работа? — тихо спрашивает Хосок, когда звонок, судя по всему, обрывается. — Она самая, — кивает парень и поворачивается к Тэхену. — Ты все же подумай, будет весело, — говорит с такой улыбкой, будто так и надо, хватает шлем с курткой и направляется к выходу. — До вечера, козел. — Я не сказал, что приду! — возмущается Хосок. — Пес соскучился, задолбал по углам уркать ходить. После бара можем завалиться ко мне. Потискаешь, — остановившись и обернувшись через плечо, произносит парень другим тоном — мягким, которым до этой секунды ни говорил ни единого словечка. — Аргумент? — Ладно, — Хосок тут же расцветает так, будто в него луч ультрафиолета пульнули. — Все ради моего мальчика, даже тебя потерплю. Он отбивает по столешнице пальцами нестройный ритм; его не обиженные маникюром ногти бликуют под проникающими в помещение сквозь стекло яркими солнечными лучами, а страшные шрамы на тыльной стороне обеих ладоней изгибаются, привлекая внимание. Тэхен заставляет себя не пялиться. Он делает так каждый раз, когда встречается с Хосоком, потому что язык так и зудит любопытством — рубцы выглядят замысловато, их причину определить никак не удается. А он ведь знает сотни способов оставить на теле незаживающие следы. — До вечера, козел, — хмыкает незнакомец и снова салютует указательным и средним пальцами, отворачиваясь. — До вечера, мудак, — говорит вслед Хосок за секунду до того, как дверь звенит колокольчиками. Тэхен не удерживает любопытства на цепи — смотрит пристально в окно, наблюдая, как парень надевает курку и застегивает ее под горло, после водружает на голову шлем и, усевшись величественно на такой же величественный мотоцикл, заводит мотор. Сквозь стены кофейни просачивается рычание благородного зверя. — Ты же не станешь ему звонить? — спрашивает Чимин вкрадчиво и делает глоток кофе, что все это время в ожидании внимания от клиентов остужался, неприкрытый крышками сверху. — Вряд ли, — жмет плечами Тэхен, не собираясь посвящать в перипетии своих мыслей пусть и достаточно близкого, но все еще коллегу, а никак не друга. На самом деле, он с удовольствием понаблюдал бы за тем, что мог бы выкинуть примечательный парень, окажись они в еще более неформальной обстановке — чисто из праздного интереса. Но он все еще не понял, насколько конченый индивид предстал перед ним очередным поганым утром его поганой жизни, так что рисковать не будет — на нынешнем этапе его существования эта игра не стоит того, чтобы тратить спички на свечи. Не судьба. — А я бы позвонил, — подает голос Хосок, и оба собеседника, что все еще единственные клиенты кофейни спозаранку, одновременно жалят его такими пристальными взглядами, которые заставляют неслабо отшатнуться. — Что? — Только не говори, что попал под обаяние этого мудака? — Чимин машет в сторону огромного окна, где предмет их разговора ровно в ту секунду, когда Тэхен снова снисходит до внимания в его сторону, срывается с места. — Не хочу тебя расстраивать, Чим-Чим… — начинает Хосок, опираясь локтями на стойку. Он сцепляет пальцы обеих ладоней и, уложив на них подбородок, смотрит на упоминаемого через пряди красной челки, упавшей на глаза, загадочно улыбаясь. А после продолжает, шокируя всех вокруг: — Но с тем, кого ты только что назвал мудаком, мы знакомы уже десять лет, пять из которых встречались, а три и вовсе жили вместе. — Нет! — возмущается Чимин, отступая на шаг и всплескивая руками. — Только не ты! — он тычет в сторону Хосока указательным пальцем, качая головой. — Я верил тебе! — Что за театр абсурда, — бормочет Тэхен себе под нос и обращается к хихикающему Хосоку: — Этот твой бывший только кажется мудаком? — Чонгук? — наконец упоминает тот имя парня, который стал сенсацией сегодняшнего дня. — Ну как сказать. Временами мочит что-то ублюдское, конечно, но в отношениях золото. Заботливый, внимательный и трахается как бог, это я тебе как знаток говорю, — последнюю фразу он произносит со сладкой улыбкой, пошло поигрывая бровями. — А пробовали бы вы те обеды, что он мне в универ собирал. Вся моя группа слюной захлебывалась. Хосок блаженно жмурится, словно буквально положил на язык то, что ему когда-то готовили. — Ты его в пятнадцать, что ли, совратил? — скептически интересуется Чимин. И да, вопрос уместен, потому что Хосок старше их всех тут собравшихся, пусть Тэхена, к примеру, и ненамного. А Чонгук — имя тоже, оказывается, занятное — выглядит моложе сильно. И пусть Тэхен не сильно обременен моралью, все же… ну такое себе. Но следующие слова просвещают, что Чонгук малолеткой только кажется. — Вообще-то, он младше меня всего на три года, ему тридцатник сегодня исполнился, свезло с генетикой, — Хосок качает головой. — Блин, — осекается и лупит себя по лбу раскрытой ладонью, отчего по пространству кофейни разносится звонкий хлопок. — Совсем забыл его подъебать за четвертый десяток. Теперь крашеная фифа меня опередит. — Что ж вы расстались, если он такое золото? — снова совсем ненавязчиво любопытствует Тэхен. — Понимаешь ли, у каждого человека есть свои тараканы, которых нам навязывают всякие нехорошие дяди и тети в детстве, чтобы те потом во взрослой жизни обязательно все поганили, — взгляд Хосока мрачнеет грозовой тучей ровно на одну секунду, но Тэхен достаточно выдрессирован годами в полиции, чтобы заметить мимолетную эмоцию прежде, чем на солнечном лице снова пляшет такая же солнечная улыбка. — Вот наши с Чонгуком насекомые однажды и переругались в сраку. Увы, — он разводит руками, — дерьмо случается. — Но вы общаетесь… — многозначительно тянет Тэхен, тонкой манипуляцией направляя мышление человека в правильное русло. Черт его знает, зачем так старается, но старается. Аномальное обаяние, точно. — Он все равно классный, несмотря на то, что мы разбежались, — говорит Хосок с искренней добротой — такое точно не сыграешь. — Мудачит постоянно, ему все время хочется в челюсть прописать, но человек очень верный, от таких грех отказываться. Он усмехается под нос, и тема быстро сворачивается. Чимин еще пару минут разглагольствует с хозяином кофейни, пока Тэхен дрейфует по своим мыслям, что нет-нет да касаются Чонгука. Любопытство никак не унимается. Когда Пак все же вспоминает, что их на работе вообще-то очень ждут, они покидают кофейню, и, стоит им оказаться на улице, Тэхен, вновь играя в растерянного наивняка, спрашивает: — Что вы с этим Чонгуком не поделили? — Да конченый он, — отмахивается тот и кивает идущим навстречу патрульным в форме. — Про дрессировщика слышал? Это он о Юнги. Мы с ним вчера после смены в бар ходили, а там Чонгук. Пока я отлучился в туалет, они поцапались. Мне сначала пришлось их растаскивать по углам, потом Юнги отпаивать, чтобы успокоить. Налакались в итоге в дрова, не помню, как по домам разошлись. — Да ладно, — удивление выходит не напускным — выбесить Мина, кажется, еще сложнее, чем отца Тэхена. А это, если кто забыл, невозможно, если ты не один конкретный Ким — тот, что помладше. — Я сам охренел, — кивает Чимин дважды для убедительности. Он открывает дверь в бюро, проходит внутрь здания и, выудив из кармана узких классических брюк магнитный пропуск, прикладывает его к турникету. Тэхен повторяет за ним все манипуляции, и, когда они останавливаются у лифтов, Пак продолжает возбужденно: — Юнги ничего мне не рассказал, но они точно знакомы, причем, кажется, знакомы давно. И, судя по всему, терпеть друг друга не могут, — Чимин вздыхает тяжело. Становится понятна чужая реакция, пусть само трепетное отношение Пака к Юнги Тэхен пока не догоняет — это точно не романтическая привязанность, оба натуралы до мозга костей, да и один из них — тот, что оживленнее и под робота не косит, — женат уже как пару лет. Однако со стороны они часто напоминают парочку, и Чимин единственный, кому удается рисовать на губах напарника скупую улыбку. Странный какой-то броманс. — А кто этот Чонгук вообще такой? — спрашивает Тэхен, когда двери лифта отворяются. — Да черт его знает, — Чимин жмет на кнопку восьмого этажа. — Я его сегодня видел всего третий раз. В первый около месяца назад, он тогда терся тоже на парковке, как раз когда я пришел и Цербер приехала. Разоралась страшно, но я не слышал слов, — он покачивает головой задумчиво. — Может, родственник ее какой? Не зря же тут периодически тусуется. — Может, — соглашается Тэхен. Когда они заходят в свой отдел, там оказываются уже почти все, и обстановка совершенно неподходящая для раннего утра: три помощника инспектора из другой следственной группы роются в документах хаотично; Джихен — ответственный в их группе за компьютерные технологии — уже вовсю печатает что-то, параллельно разговаривая по телефону; Намджун — заместитель их начальницы и такой же, как она, старший инспектор, которых всего двое в их маленьком коллективе, — тянет на плечи бронежилет, а на столе перед ним лежит табельное, явно тоже уже заряженное; тот самый Юнги, что с Тэхеном находится на одной профессиональной ступени званий — заурядный инспектор, завидев пришедших, тут же быстро двигает в их сторону; и только Цербера пока в поле зрения не наблюдается. — Не располагайтесь, — без приветствия рявкает Юнги излишне для себя эмоционально. — У нас убийство. Чимин со мной, Тэхен, едешь за Мару, она еще дома, у нее в машине что-то полетело. — Чего все так всполошились? — интересуется Тэхен, осматривая суетящихся коллег. Убийство — это, конечно, новость, но не то чтобы прямо удивительная в их отделе. Насильственные преступления вообще редко про что-то гуманное. — Мы пока точно не знаем, но, судя по тому, что нам сообщили, спокойная жизнь закончена, — Юнги тяжело вздыхает и топит пальцы в иссиня-черных прядях, наводя хаос на голове. — Похоже на почерк Двойки. — А? — тут же шокированно спрашивает Чимин, дергаясь. — Того самого Двойки? — Того самого, — звучит обреченно. А сердце Тэхена начинает заполошно биться. Он едва сдерживает широкую улыбку, которая так и норовит расползтись по губам. Ему приходится буквально натянуть вожжи внезапно вставшему на дыбы восторгу, потому что этого просто не может быть. Уже четыре месяца он тусит в этом убогом городе, в который его привела мелкая зацепка, указывающая на связь Кукловода и Двойки, и за все эти долгие недели он не нашел ничего абсолютно. Местный неуловимый серийник пропал два года назад и считался полицейскими погибшим — такие убийцы просто так не перестают убивать, они либо переезжают, либо подыхают, а о похожей деятельности за пределами Сеула — основного места дислокации Двойки на протяжении трех лет до исчезновения — никто так и не сообщил. Тэхен успел отчаяться, решив, что все впустую. Но, кажется… …кажется, спустя месяцы серого холода ему наконец снова становится тепло.