Пароксизм ненависти

Тэхен нервничает, беспрерывно стучит пальцами по кожаной обивке руля, его взгляд мечется по двору высоченного человейника, то и дело цепляясь за мельтешение случайных прохожих. Его потряхивает немного, в висках гудит, язык липнет к небу неприятно, а глотка сохнет, сколько бы воды он ни выпил за последние полчаса — состояние похоже на абстинентное, вот только дури его слизистые не касались уже очень много лет. Расслабиться не позволяют ни солнце, которое режет склеру даже сквозь тонированные стекла, ни шушукающиеся старушки у подъезда, ни тем более три мелких парнишки, что стоят чуть поодаль и тычут пальцами в спорткар, который никак не вписывается в обстановку спального района, мерцая ярко-белым бельмом — на вылизанном до скрипа, наполированном капоте блики танцуют, отражая каждый луч палящего с неба прожектора. В иных обстоятельствах подобное повеселило бы малость или прошло мимо совсем, но сейчас Тэхена колотит предвкушением, а Мару — та самая начальница, что чаще Цербер, чем Мару — опаздывает прилично. Он звонил ей уже трижды, каждый раз получая в ответ заполошное «Бегу», но женщина все никак не прибегает, щедро подливая в костер нетерпения ядреного топлива. Впервые за четыре месяца прозябания Тэхена в Сеуле намечается что-то интересное, а ему приходится пропускать это самое интересное, потому что одна взбалмошная женщина, которую он уважает, вот честное-пречестное слово, никак не может выбрать обувь. И нет, он не настолько жестокий, чтобы радоваться смерти какого-то человека — ну или почти не настолько, — просто после очень живого расследования в Пусане банальные грабежи в Сеуле, с которыми он сталкивался в последнее время и которые чаще всего оказывались завязаны на внутрисемейных разборках, для него почти то же самое, что кошек с дерева снимать. Скука смертная. Да и речь идет о Двойке — том, ради кого Тэхен пересек границы этого города и осел в почти таком же человейнике, у которого сейчас время тратит. Разве что его дом выглядит шикарнее, и без специального пропуска на дворовые территории хер проникнешь. Еще больше он бесится, когда Мару появляется в банальных джинсах, толстовке серой и таких же невзрачных кедах. И вот чего, спрашивается, перед зеркалом так долго крутилась? — Прости, — выпаливает Мару, усаживаясь на переднее пассажирское сиденье. Ее обесцвеченные кудряшки подпрыгивают, а голос пищит немного, и облик никак не выдает в ней серьезную сорокалетнюю мадам, которая рулит целой следственной группой центрального бюро уголовного расследования. — Моя собака что-то с чем-то. Муж уже на работу утопал, а этой подавай и обед, и ужин с утра пораньше, так она еще и кеды мои любимые схомячила. Оправдания, которые высказывает женщина, пристегивая ремень безопасности, сбавляют градус накала. Ладно, Тэхен готов признать, что причина веская. Правда, в душе не знает, чем любимые кеды начальницы отличаются от остальных, они у нее, насколько он успел заметить, все одинаковые — гребаные пятьдесят оттенков серого, прямо как в популярном низкосортном бестселлере, разве что про обувь, а не человека. — Давай сразу на место преступления, — предлагает Мару. — Ты успел в отдел зайти? — На минуту всего, — отвечает Тэхен, выворачивая руль. Он вдавливает педаль газа в пол; мальчишки, что пялились на машину, отбегают, заслышав рев движка; тормоз спускает с цепи заскучавшего зверя, и тот с визгом шин об асфальт срывается с места. — Не приходил там наш заблудший? — Мару дышит тяжело, запыхалась, бедняжка, но все равно тараторит. Заметив чужую растерянность, она торопится пояснить: — Да про него все бюро судачит уже две недели, ты должен был слышать. Тэхен слышал, конечно же. Сложно пропустить, когда об этом трещат на каждом углу, будто ждут не возвращения какого-то посредственного полицейского из какого-то супердолгого отпуска, а буквально мессии. — Я без понятия, как он выглядит. Он выезжает со двора и косится в зеркало заднего вида. Убедившись в отсутствии препятствий и проверив контрольно по боковому, он перестраивается в крайний левый ряд и разгоняет машину выше разрешенного предела — дороги в этом районе все еще пустуют, да и место убийства манит слишком сильно, чтобы соблюдать ПДД. Мару смотрит на спидометр, но не протестует. Видимо, ей тоже не терпится. — Выглядит очень молодо, смазливый такой, хоть и крупный. Много татуировок, пирсинг на лице. Волосы черные до плеч, — она заминается на пару секунд и качает головой. — Создает впечатление развязного стритрейсера, а никакого не полицейского. На него смотришь, и в голове голос мамы, которая всегда отговаривала связываться с плохими мальчиками, орет благим матом: «Беги прочь». — Как, говоришь, его зовут? — спрашивает Тэхен, уже догадываясь, что услышит. Вряд ли в районе бюро за одно утро могло оказаться два похожих человека — таких совпадений не бывает. И вот кто бы мог подумать, что тот, кто «Ненавижу, блядь, копов», сам окажется одним из них. Занятно. — Чонгук, — припечатывает Мару последние — самые крохотные — сомнения. — Старший инспектор Чон Чонгук. Приехали. Клоун, оказывается, еще и по званию выше Тэхена, которого спустили аж на две ступени, когда зашла речь о переводе в Сеул. Он не в силах удержать ухмылку, когда закрадывается мысль о том, что его жизнь в самое ближайшее время не просто изменится, а изменится кардинально и, возможно, не просто согреет, а заставит запариться. События с каждой минутой прожитого дня принимают все более забавный поворот: не только важное расследование вот-вот обещает воскреснуть с новым дыханием, так и Чонгук, выходит, не случайный прохожий, о котором без подпитки извне Тэхен бесспорно уже завтра забыл бы. Похоже, брошенным бездумно «Не судьба» отделаться не удастся, они со старшим инспектором обязательно снова пересекутся и совсем скоро. Становится все интереснее. — Видел я твоего заблудшего, — сообщает Тэхен. — Правда не в бюро — в кофейне. Поцапался с Чимином, потом ему позвонили, и он уехал. Сказал, что работать. — Что? Губы Мару округляются. Она пару раз хлопает ресницами с тупейшим выражением лица — он улавливает это, когда смотрит в правое зеркало. А после выдает то, из-за чего слишком резко и на секунду раньше нужного перестроившийся Тэхен не врезается в убогий семейный минивэн буквально каким-то чудом: — Нет, блядь. Этого просто не может быть. Сзади сигналят так агрессивно, что даже первоклассная звукоизоляция полностью не впитывает громкий звук, но Тэхен не замечает, он сильно и совершенно, блин, искренне шокирован, потому что впервые слышит, как Мару матерится. Несмотря на то, что хрупкая женщина пашет в их бюро уже пятнадцать лет и для подчиненных, чтобы не расслаблялись, временами натягивает амплуа того самого Цербера, она никогда не перестает фильтровать базар. Пусть у них в отделе не особо принято следовать правилам субординации, все же Мару всегда держится норм приличия, даже когда орет на них, захлебываясь злостью. Ее подчиненные-мужчины стараются отвечать тем же и сразу же, как ее видят, понижают рейтинг трепа до уровня «рекомендуется присутствие родителей». А тут надо же: появился один Чон Чонгук, и она уже ругается. Дальше что? Из табельного по коллегам, которые облажаются, палить начнет? Тэхен, честно, считает, что для нее это абсолютно соразмерные вещи. — Просто невозможно, — Мару тем временем активно роется в рюкзаке и, достав телефон, стонет: — Черт, я пополнить забыла, — она садится к Тэхену вполоборота, пренебрегая всеми правилами безопасности, и просит: — Могу с тебя набрать? — У меня телефон к машине привязан, только громкая связь, пока едем, — отвечает Тэхен, пристально смотря сквозь лобовое — они выехали из глубоко спального района в те, где рассыпаны офисы, и машин стало больше. — Можешь сама отключить, но это муторно. — По громкой подойдет, — машет рукой та, и Тэхен кивает на гаджет, вставленный в специальную подставку с беспроводной зарядкой. — Спасибо. Она спрашивает пароль, чтобы разблокировать, но он, лишь на мгновение отвлекшись от дороги, демонстрирует телефону лицо. Женщина, сверяясь с контактами на экране своего мобильника, набирает номер, и, бросив мимолетный взгляд, Тэхен видит, что абонент не определился. Однако ответом служат лишь короткие гудки. После она ругается под нос — слова снова выше обозначенного ее амплуа рейтинга — и набирает следующий номер. Тот, в отличие от первого, отзывается. Заметив, что абонент памяти его гаджета известен, Тэхен хмурится, не понимая, при чем тут Сокджин, который у него записан официально «Судмед Ким». Познакомиться близко они пока не успели, да и не то чтобы он преследовал цель подружиться с абсолютно всеми однофамильцами в бюро, на это никакого внутреннего ресурса не хватит. Сокджин показался ему малость громким и странноватым, чтобы привлечь с порога, и, в отличие от Чимина, для засекреченного расследования Тэхена пусть и главный, но все же всего лишь судмедэксперт вряд ли окажется полезным, поэтому смысла общаться никакого. — Да, господин Ким, — приветствует «телефон» едва разборчиво — по ту сторону абонент жует. — Это я, — выпаливает Мару. Ненадолго воцаряется тишина, нарушаемая лишь ревом мотора и завываниями ветра, которые сквозь металл и толстый слой звукоизоляции едва слышны, а позже Сокджин, судя по гулкому звуку, проглотив, начинает говорить четче и гораздо веселее: — Здравствуй, малыш, — приветствует малость издевательски, но Мару не реагирует возмущениями. Похоже, у них так принято, Тэхен точно не знает, он их в неформальной обстановке не видел ни разу пока. — Чем я заслужил твой сладкий голосок с утра пораньше? — Ты ему сообщил? — рявкает женщина громче. Она сдвигает тонкие, подогнанные пинцетом под форму острой арки брови к низкой переносице и выглядит настолько недовольно, что даже становится жутко немного — Мару в режиме Цербера та еще неприятная тварь. — Не понимаю, о чем ты, — и по голосу слышно — пиздит. Это даже Тэхен, Сокджина совсем не знающий, распознает. — Я уверена, что все уже шепчутся о том, что Двойка вернулся. Тебе Намджун точно насплетничал, — шипит Мару, склоняясь к телефону настолько близко, что, если им не подфартит и придется резко тормознуть, она точно впечатается в экран курносым носом. — И как же забавно, что, так и не добравшись до отдела, где его с нетерпением ждут, Чонгук внезапно куда-то срывается, заявив, что поехал работать. Это ты, Джин, или мне писать рапорт на то, что Чонгук незаконно прослушивает полицейскую волну, не дождавшись официального возвращения в команду? — Да что сразу я? — возмущается «телефон». — Может, Джун ему и сказал? Чуть что, сразу Джин во всем виноват. Презумпция невиновности, слышала о такой? — Намджун не рискнул бы должностью, пока я Чону бумажки не подписала, и тем более не позволил бы ему без оружия туда сунуться! — отрезает Мару грубо. — Ты вообще не подумал, что он сорвется тут же? А если Двойка все еще где-то по углам там ныкается? — Ладно, признаю, мой косяк, — Сокджин сдается, но его тон не то чтобы отдает покаянием. — Я не мог не сказать, я поклялся держать его в курсе. И не нервничай, поседеешь раньше времени, а ты и так уже на пороге пенсии. У Чонгука козыри в каждом рукаве, ему вернули лицензию на ношение два месяца назад, а гражданских стволов у него больше, чем у меня скальпелей. Он не идиот второй раз в пекло без огнеупора лезть. — Уволю обоих к херам за нарушение устава, — цедит женщина. — Я не твоя юрисдикция, а с Кангалом можешь попытаться, если тебе жить спокойно надоело, дорогуша, — щебечет тот издевательски ласково. — Малыш два года точил клыки, так что не расслабляйся. Ты больше не единственная злобная псина в бюро. Сокджин каркающе смеется, и его голос обрывается короткими гудками, которые затухают ровно через три секунды. Мару шумно выпускает воздух сквозь сжатые зубы, наполняя салон автомобиля звуками громкого шипения — ну точь-в-точь змея, того и гляди вопьется в глотку, чтобы пару литров яда по вене пустить. — Кангал? — спрашивает Тэхен будто бы совсем незаинтересованно, а на деле ему любопытно пиздец. Старший инспектор Чон с каждой минутой и с каждым случайно брошенным вскользь фактом становится все занимательнее. — Чонгук прирожденный полицейский, для своего возраста он очень хорош, — поясняет Мару, все еще звуча недовольно. Она тяжело вздыхает, выравнивается на сиденье, тесно прижимаясь лопатками к дорогой обивке салона, поправляет кудряшки и продолжает: — Его отец был начальником нашего бюро десять лет, ушел на пенсию только четыре года назад. Чонгук крутился у нас с самого детства, когда поступил в университет, начал не просто фоном мелькать, а по-настоящему помогать неофициально. После учебы, естественно, устроился на бумагах и превзошел все ожидания. У него крепкая хватка, если дело попало ему в руки, он уже не успокоится, будет копать до последнего, даже если все зацепки в тупик заведут. За это и прозвали. С ним у нас мало кто мог сравниться, если бы не его отпуск, скорее всего, он уже занял бы мой кабинет. — Мне он не показался таким, — задумчиво произносит Тэхен, стуча по рулю наполированным ногтем указательного пальца, на котором ютится изящное узорчатое кольцо из белого золота. — С виду клоун клоуном. — Чонгук всегда играет на публику, — Мару поворачивается, смотрит на его профиль пристально, он замечает это периферийным зрением. — Никогда не обманывайся его милой улыбкой, Тэхен. Помни о том, что сцена не переносит искренности. А Чонгук со сцены слезать не любит. Звучит знакомо. Тэхен сталкивался с такими людьми — они все детство и отрочество окружали его плотным кольцом, не позволяя рассмотреть за крепкими спинами ни момента настоящего живого мира, способного на искренность. Тогда пьеса, что разыгралась на жестокой сцене, напоминала смесь боевика с социальным хоррором. Сейчас пока фонит комедийным детективом с элементами сюра, и хотелось бы, чтобы так и оставалось. Но внутреннее чутье шепчет, что ему не повезет. Дальше они не разговаривают: Тэхен не отвлекается от дороги, Мару сохраняет гробовое молчание, лишь дышит громко — все еще взбешена. Стоит им достигнуть нужного адреса, они едва протискиваются на парковку, на которой уже собрались все службы: машины следственной группы, медики, криминалисты, видны даже фургоны нескольких телекомпаний. Когда они выходят из автомобиля, почти сразу оказываются среди кучи прохожих — те окружили место преступления плотным кольцом, и их сдерживают лишь желтые сигнальные ленты, опоясывающие место преступления по неровному кругу, да три амбала из боевого подразделения, которых уже тоже успели привлечь на всякий случай — мало ли, толпа явление плохопредсказуемое и совершенно дикое, когда речь идет о том, о чем повествует история их сегодня. Тэхен с Мару с трудом продираются сквозь ляпистые пятна силуэтов разных комплекций и, подойдя к хлипкому ленточному ограждению, на котором черными буквами пестрят запретные предупреждения, демонстрируют пластиковые карточки документов — их тут же пропускают. Они приближаются к местами разрушенному зданию, которое выделяется среди ухоженных кварталов близкого к центральному района ветхостью — его должны были со дня на день начать реставрировать, — и их встречает Намджун, который успел утрясти дела Мару с вышестоящими чинами и прибыть чуть раньше непосредственной начальницы. Он приветственно машет с натянутой улыбкой и уже открывает было рот, но его резко перебивают: — Он здесь? — спрашивает Мару снова грубо — кажется, сегодня уравновешенную женщину им уже не видать, Цербер правит бал. — Кто? — не понимает Намджун и отступает на шаг, видимо не ожидая такого тона с порога. — Чонгук. — А должен? — его лицо кривится еще большей растерянностью. — Ты сообщил Сокджину об убийстве, — Мару не спрашивает, она утверждает, и Намджун неловко, робко даже кивает. — Поздравляю, он передал Чонгуку. Как думаешь, что он сделал? — Черт, — Намджун отводит взгляд, осматривает бубнящую толпу и хмурится так сильно, что лоб расчерчивают глубокие морщины. — Нет, я его не видел, но… — он покачивает головой, по его чертам сотнями пробегают самые разные мысли. — Я задержался у суперинтенданта, он мне двадцать минут мозги полоскал, чтобы мы со СМИ не контактировали. Когда добрался, мне доложили, что Чимин с Юнги успели кого-то повязать за нарушение целостности места преступления. Увезли в бюро тебя дожидаться. — Блядь, нет, — сокрушается Мару, продолжая сыпать нехарактерной для себя лексикой. Она жмурится, задрав голову к небу, и стонет протяжно: — Вот знала, что, как только он вернется, все пойдет по пизде. — Юнги же должен его знать? — осторожно подает голос Тэхен. Упоминаемый служит в их отделе уже семь лет, тем более Чимин оговорился, что Мин с Чонгуком точно знакомы, так что вряд ли он чем-то обдолбался и не признал известного ему полицейского, который пусть еще и не вернул себе все полномочия, все же точно и не преступник, и не любопытный прохожий. Что Чимин мог подействовать радикально, не удивляет. Но Мин? — Именно в этом вся проблема, — хмыкает Мару безрадостно. Ее тон становится тише, позволяет напряжению немного опасть с натянувшихся в ожидании атаки сухожилий. — Юнги Чонгука знает… — Может, все же не он? — спрашивает Намджун и, кажется, сам себе не верит. — Не хочется думать, что Чонгук стал бы доводить до абсурда. — Чонгук хоть раз не доводил что-то до абсурда? — скептически интересуется Мару. Вопрос ощущается риторическим. Женщина тяжело вздыхает, проводит пальцами по кудряшкам, отчего те треплются пушисто, громко цыкает. И переводит тему: — Ладно, будем решать проблемы по мере их поступления. Где тело? — Намджун указывает в нужном направлении. Посмотрев на деревянную обшарпанную дверь, Мару качает головой и делает шаг к не выглядящей надежной лестнице. — Смысла уже никакого. Больше Чонгука мы все равно не увидим. Внутри, несмотря на распахнутые окна, достаточно мрачно. Под ногами скрипят старинные доски, грозясь вот-вот разлететься в щепки под весом кучи народа, что набилась в центровое круглое помещение: криминалисты фотографируют каждый угол и собирают в пластиковые пакеты любую мало-мальски важную дрянь, медики суетятся, пока не прикасаясь к трупу — сначала, по правилам, внешнюю оценку должна провести следственная группа. Чем они втроем и занимаются. Стоит Тэхену увидеть женскую фигуру, как он чувствует, что дрожь на связках усиливается — он в момент узнает почерк. Жертва на коленях сидит в луже успевшей свернуться крови, уткнувшись лбом в пол, и пусть ее лица не видно, но очертания хрупкого тела сигнализируют, что это скорее молодая девушка — ей вряд ли больше тридцати. Ее ноги, что широко разведены в стороны, обтянуты вульгарными колготками в крупную сетку, а бедра едва прикрывает короткая джинсовая юбка, задравшаяся так высоко, что различим розоватый оттенок нижнего белья, почти целиком заляпанного багровыми разводами. Верх девушки, как и у всех прочих жертв Двойки, оголен полностью, а на спине грубо и очень глубоко вырезана римская цифра — точно тем же скальпелем, как и в предыдущих случаях, Тэхен уверен, что судмедэксперты подтвердят это стопроцентно. У него не возникает ни единого сомнения в личности убийцы, в отличие от Мару. Та пристально изучает рваную цифру — в этот раз когда-то живущий человек не получил клеймо смерти в виде двойки, начиная от лопаток и заканчивая поясницей тянется единица, что не вписывается в ритуал. Мару достает телефон, копается в нем с минуту, а после вытягивает его перед собой, чтобы наглядно сравнить фотографию одной из первых жертв с той, что предстала перед ними. Тэхену даже экспертиза не нужна. Пусть характерная подпись не соответствует канонам преступника, он достаточно долго изучал снимки жертв, чтобы сразу определить руку создателя и этого «шедевра». Направления линий совпадают до каждой мельчайшей детали. Они крутятся на месте преступления еще совсем недолго — самое главное увидели, а в остальном все равно должны разбираться криминалисты. Тэхен с Мару снова вместе отправляются в бюро, пока Намджун обещает быстро закончить и догнать. Ожидается крайне тяжелый день. Первую половину дороги они молчат, но Мару капает на мозги суетливостью: она то волосы поправлять начинает, то пальцами по коленке стучит, то в рюкзаке роется, не пытаясь что-то найти, а просто занимая руки. Когда это начинает напрягать, Тэхен все же подает голос: — Ты нервничаешь, — не спрашивает — констатирует. — Из-за этого Чонгука? Он настолько отвратительный тип? Мару тяжко вздыхает, прежде чем ответить, и в этом звуке столько переживаний, что становится жутковато снова. Да что не так с этим парнем? — Нет, ты не подумай, Чонгук замечательный, и я его всегда обожала, — она улыбается мягко, совсем ей не свойственно, больше по-матерински как-то. — Я знаю его еще с тех пор, как он после школы отцу обеды таскал, а потом ходил за каждым в бюро хвостом, бесконечно сыпля вопросами. Скромнягой таким робким был, чудесный ребенок. Он когда приходил к нам, так сразу тепло становилось — стоит, глазками своими огромными хлопает, бутерброды предлагает, которые его мама вечно ему пихала, чтобы он всех накормил. У них такая потрясающая семья, что я даже завидовала Чонгуку малость — родители в нем души не чаяли. Да и у нас в отделе все, кто его знал, постоянно баловали мальчишку лаской. Еще бы, такой почтительный милашка. Мару широко распахивает веки и несколько раз моргает, надувает щеки и выпячивает тонкие губы, во все свои возможности стараясь изобразить наивность, которая совсем не идет чертам ее лица. Тэхен усмехается — в его воображении Чонгук-ребенок выглядит мило и совсем не вяжется с тем, кого он сегодня встретил. — Но потом он вырос. Отец зря ему позволял ошиваться в бюро постоянно, не место у нас впечатлительному подростку. Он, конечно, в гражданской жизни так и остался добряком, но в работе стал очень проблемным, — Мару мрачнеет, на ее лицо опускается тень сожаления. — Как начальник, в первую очередь я отвечаю за климат в коллективе. Расследования, преступники — это все круто, конечно, но моя первостепенная задача в том, чтобы команда была эффективной. А с Чонгуком сложно. С ним тяжело договориться, он всегда сам себе на уме, плюс непроходимый трудоголик и конфликтный до ужаса. Единственный, кто смог с ним работать, не сбежав после первой же недели тесного сотрудничества, — Юнги. Но сейчас они вряд ли снова наладят контакт. — Они были напарниками? — спрашивает Тэхен, сворачивая на центральную улицу. Скорость замедляется, впереди машины двигаются едва-едва, собираясь в пробку. — Почти год, личный рекорд Чонгука. Но потом… — Мару заминается на пару секунд, нервно покусывая нижнюю губу. — Не думаю, что после случившегося они смогут как-то выстроить партнерские отношения снова. — А что случилось? Мару сомневается в том, нужно ли и дальше быть искренней, и ни капли не скрывает нот недоверия, что вполне ожидаемо — она знает Тэхена всего каких-то четыре месяца. Она хмурится, отчего лицо кривится некрасиво, а на лбу пролегают глубокие морщины, выдавая возраст. С такими, как эта женщина, манипуляции всегда даются сложно, потому что подобные ей — закаленные годами жестокой профессии — в любой ситуации взвешивают каждое сказанное слово. Но попытка не пытка. К тому же ему везет — срабатывает. — Все равно рано или поздно узнаешь, — бормочет Мару и, повернувшись к нему вполоборота, отчего ремень безопасности натягивается со скрипом, продолжает: — Когда работаешь в отделах подобных нашему, всегда получается так, что какое-то расследование становится личным. В лучшем случае это просто что-то, что задевает за живое, иногда это жертвы, похожие на наших близких. Такое пережить достаточно просто, — она хмыкает горько, похоже, говоря о какой-то личной драме. — В более сложных ситуациях расследование касается тех самых близких, и с этим справляются только сильнейшие из нас. Многие после такого уходят в отставку. Тут мрачнеет уже Тэхен. Ему, к сожалению, знакомо. В конце концов, дело Пусанских кукол стало для него настолько важным только потому, что улики пролили свет на его собственное прошлое. Он и в Сеул то сорвался только потому, что разобраться в связи Двойки и Кукловода для него равнозначно смыслу жизни. Он должен докопаться до правды и понять, что случилось с его сестрой двадцать лет назад. — Самыми страшными делами становятся те, в которых у преступника возникает связь с кем-то из полицейских, — пробивается сквозь ворох горьких мыслей Мару. Ее тон окрашивается теми же черными оттенками, которыми сгущаются воспоминания Тэхена. — Такое случается очень редко, чаще всего характерно для серийников с большим послужным списком — рано или поздно ритуалы перестают их будоражить, и они ищут новых ощущений. Встречая достойного противника среди полицейских, многие впадают в раж, и у них конкретно отказывает инстинкт самосохранения, — она крайне тяжело вздыхает, ей будто бы не хватает воздуха. — В одном из расследований нашей группы убийца зациклился на Чонгуке и словил ответку. Чонгук в деле просто потерялся, он рыл землю, как одержимый, и однажды пошел по зацепке в одиночку, не сообщив никому, в том числе и своему напарнику. Юнги ему этого так и не простил. Тэхен морщится после сказанного — звучит крайне неприятно. Он не слышал ни об одном случае подобного в последние годы в их стране, однако читал в исторических сводках часто. И примерно представлял, каково оказаться не просто вовлеченным в расследование, а вовлеченным по самые гланды — когда преступник бросает тебе вызов, он бьет по любым уязвимым местам, которые удается обнаружить. А находят такие люди всегда много и самое больное — ведь, как известно, преступники лучшие психологи. — Чем все закончилось? — спрашивает он; его голос хрипит из-за пересохшего горла. Тэхен нащупывает вслепую бутылку воды в подставке сбоку, зажимает ту меж бедер и, открыв, делает сразу три жадных глотка. — Чонгук два года был в отпуске по состоянию здоровья, а физически он восстанавливался всего три месяца… — она говорит намеками и не расщедривается на конкретику, но Тэхену и этого хватает, чтобы понять — пострадало не только тело, знатно потрепало и психику. — Как думаешь, насколько плохо все закончилось? — Критически. — Пластик в его ладони хрустит от чрезмерного сжатия, когда он убирает бутылку на место, не завертев крышку до конца. Приходится, поставив ее в подстаканник, сделать еще треть оборота, рискуя сорвать резьбу. — Критически, — выдыхает Мару практически неслышно. — А что с преступником? — Исчез сразу же, как Чонгук после больницы поехал по пляжам да санаториям голову лечить, больше мы о нем не слышали, — рассказывает. — Как видишь, вернулся в ту же минуту, в которую его личный противник переступил порог бюро. — Преступник Чонгука — Двойка? — спрашивает Тэхен ошарашенно. И вроде стоило бы догадаться по мелким зарубкам брошенных сегодня слов, но он совсем не успел подготовиться к новым картам Судьбы, чтобы сложить расклад быстро. Его с самого утра застали врасплох, он не ждал и того, что преступник, который имеет какую-то связь с его основным личным интересом, внезапно воскреснет, а о кровной трагедии между убийцей и полицейским ему тем более до этой секунды было неизвестно — такие подробности обычно не выходят за пределы следственной группы, не странно, что и тут ничего не всплыло. Как сказала бы небезызвестная Алиса, с каждой минутой все чудесатее и чудесатее. До самого бюро они снова молчат, погруженные в свои мысли. И только когда Тэхен паркуется у здания — второй раз за сегодняшний день, — Мару опять начинает говорить: — У меня будет к тебе просьба, — отстегивая ремень, произносит она. Когда Тэхен тоже щелкает кнопкой, высвобождаясь из оков мнимой безопасности, и поворачивается к ней, внимая, она продолжает: — Я хочу поставить тебя в пару с Чонгуком. — Меня? — удивляется Тэхен совершенно неприкрыто. Пусть он все еще не обзавелся постоянным напарником, который в их отделе явление обязательное, потому что лезть без страховки в самые страшные клоаки общества чревато, все же… все же они с Чоном даже не знакомы нормально, чтобы их объединять без малейшей притирки. Это почти как подбросить в какую-нибудь сложную химическую смесь опасный реактив и, спрятавшись за углом, ждать: рванет али нет. Вот настолько рискованно. — Была б моя воля, я не подпустила бы его к Двойке, но его не остановить. Пусть уж под уставом работает, а не мне назло во все тяжкие пустится, так гораздо безопаснее. Ему нужен напарник, одному ему соваться в это дерьмо никак нельзя, — говорит Мару с явной обреченностью. — Ты кажешься тем, кто может подставить плечо. — Мы не сработаемся, — это Тэхен произносит уверенно. Он уже представляет, каким бредом это обернется. Чонгук с первого взгляда воспринимается человеком, который упирается рогом каждый раз, когда нужно отстоять свое мнение, да и по рассказу Мару он именно таким и является. И в этом они слишком похожи, чтобы могло сложиться хотя бы подобие приятного сотрудничества. — Я так не думаю, — Мару же, напротив, держится другого мнения. Она задумчиво качает головой, сцепляя пальцы на коленях, где джинсы уже потерлись, что делает женщину сильно моложавее внешне. — Вы похожи — оба не умеете работать в команде. Очень часто такие люди в итоге сходятся даже лучше тех, кто изначально предрасположен к командной игре. Притирка долгая и тяжелая, конечно, но результат все оправдывает. Так что не обессудь, но, если он выскажет хотя бы малейшее желание работать с тобой, я препятствовать не стану. — Жду не дождусь, — бормочет Тэхен, нажимая на кнопку запуска двигателя. С одной стороны, такой расклад на руку — ему стоит сблизиться с человеком, который вел раньше и скоро снова начнет дело Двойки, чтобы узнать как можно больше мелких деталей, способных развернуть его собственное расследование до огромных масштабов. Но вот с другой… С другой стороны, как бы ни фонтанировал интерес к занимательной личности Чона, как бы воскрешение Двойки и перспектива быть включенным в расследование не просто мальчиком на побегушках, а полноправным детективом, ни будоражили, внутреннее чутье нашептывает, что проблем в итоге он не оберется. Тэхен первоклассно умеет подстраиваться под обстоятельства, но под людей совсем нет: после того, как впервые послал отца, компромиссы стали даваться ему тяжело, всегда приходится через себя переступать. С подобными Чону он вовсе на них не ходит принципиально — эго страдает нещадно, а оно у него с годами раздулось до гигантских размеров, с Годзиллой легко посоревнуется. Даже ради Пусанских кукол он не сможет долго терпеть чужой характер, который у Чонгука точно не сахар. Он просто перегрызет старшему инспектору глотку. Без вариантов. В отделе ожидаемой вакханалии не происходит, они застают единственного человека, который, кажется, даже ночует тут, вовсе не поднимаясь с рабочего кресла. — Где они? — спрашивает резковато Мару у Джихена, который все так же увлеченно копается в компьютере, как и в момент, когда провожал полевых специалистов на место преступления. — В допросной, — отвечает тот, поднимая взгляд и встряхивая головой, чтобы рыжие, немного засаленные волосы слетели с очков с толстыми стеклами. — За что Чонгука повязали? — одним вопросом он проясняет, что тоже с сенсацией дня — той, что наряду с Двойкой — знаком; Тэхен об этом не догадывался, собственно, он тем, сколько Джихен тут работает, не интересовался никогда. — Он с порога чудить начал? — Не говори, что удивлен, — фыркает Мару презрительно. — Нет, конечно, — меланхолично отвечает мужчина, вновь возвращаясь к своим хитровыдуманным программам. — Было бы чему. — И ты его не стопорнул? — интересуется она едко. — Я в идиоты не нанимался, — бормочет под нос, щелкая клавишами. — Пока Чонгук веселится, он ко мне не лезет. Пусть так остается подольше. Мару цокает языком недовольно и разворачивается к нужному коридору. Тэхен идет следом, не собираясь пропускать то, что дрожит по мышцам предвкушением точно так, как час назад перед «свиданием» с очередным трупом в его жизни. Первым делом они заходят в помещение для наблюдения за допросами и смотрят на происходящее в самой допросной сквозь проницаемое лишь с одной стороны стекло. Там Чонгук сидит на металлическом стуле, его запястья заведены назад, скрепленные наручниками, а Чимин нависает над ним, уперев выпрямленные руки в такой же точно металлический стол. Выглядит комично — Пак наконец смотрит сверху вниз, чем, наверное, наслаждается остро. Юнги стоит поодаль у темно-серой стены, ближе к углу, прямо под камерой для видеофиксации разговоров. Он наблюдает исподлобья за старым напарником, скрестив ноги и сложив руки на груди, и сохраняет молчание, пока новый напарник разоряется: — Что ты там делал? — Я же сказал — просто гулял, — отвечает Чонгук лениво, закатывая глаза. Мару цокает языком, бормоча под нос что-то, поразительно напоминающее «мудак». — Гулял в окно? — ядовито спрашивает Чимин. — Ты пролез за ограждения, обошел всех полицейских и проник в здание, над которым едва ли красным не светилось «Запрещено». — У каждого свои увлечения, — жмет плечами Чонгук и скалится злобно. — Я же вашу зоофилию не осуждаю… — ведет головой, указывая подбородком сначала на Юнги, а следом снова поворачиваясь к Чимину. — Будь толерантнее, коротышка. — Мудила, — уже не бормочет, а цедит злобно Мару и стремительно покидает помещение. Она так резко дергает дверь, что та по инерции, сыграв на петлях, едва не отлетает обратно Тэхену в лицо, когда он идет за ней. Они преодолевают расстояние до следующего прохода в пару секунд, и женщина залетает в допросную с громким: — Наигрался? — Старший инспектор Сон, — тянет Чонгук и расплывается в радостной улыбке. — Рад видеть. Он замечает заходящего Тэхена и, прищурившись, кивает. А в глазах так и пляшет ритуальные танцы лукавая хитрость. — Не взаимно, — отрезает Мару и, подойдя к столу, отталкивает плечом Чимина; тот без нареканий отходит к Тэхену и Юнги, лишь брови сползают к переносице, выдавая напряжение. — Какого черта ты творишь? — Сижу, — Чонгук возвращает внимание женщине и говорит издевательски, мол «Сама, что ли, не видишь». — Помощник инспектора Пак решил, что я нарушил закон. Но я не сопротивлялся при задержании, как и положено законопослушному гражданину, честное слово. — Кончай ломать комедию, — она скрещивает руки на груди, высказываясь громче, а потом резко дергает подбородком в сторону Мина. — Ладно этот, но ты, Юнги, ты куда? — Ему полезно посидеть в обезьяннике, — равнодушно поясняет тот, ни на секунду не отвлекаясь от Чонгука; в противовес спокойному тону радужки блестят смесью самых разных эмоций, большинство из которых — ярко отрицательные. — Что происходит? — тихо бормочет Чимин, подобравшись губами к уху Тэхена. — Он и правда ее родственник? — Хуже, — повернув голову, Тэхен смотрит Паку прямо в глаза. — Я облажался? — спрашивает серьезно и, видимо, по выражению чужого лица что-то понимает, потому что сам себе отвечает: — Облажался. Кто он такой? — с последним он обращается к Юнги. — Кангал, — тот жмет плечами, так и не окрасив речь ни единым чувством. — Блядство, — заполошно шепчет Чимин, который тоже успел насытиться этим прозвищем, гуляющим по кабинетам в последние две недели по бюро чаще всех служащих вместе взятых. — Какого хрена ты мне не сказал? Юнги вновь жмет плечами, теперь уже без словесного сопровождения. — Детский сад, — тем временем негодует Мару. — Наручники, может, снимешь? Решивший, что вновь посмотревшая на Чонгука начальница обращается к нему, Чимин уже было дергается с места, звеня ключами, но Юнги выставляет руку, не позволяя тому сдвинуться. Когда Пак хмурится, он лишь молча склоняет голову, едва заметным кивком указывая в сторону Мару и Чонгука. — Да что ты такое говоришь? — активно изображает идиота последний, невинно хлопая большими глазами. — Кончай ломать комедию, я сказала! — женщина выходит из себя и бьет со всей дури раскрытой ладонью по столу. — Я знаю, что у тебя спички для таких ситуаций по всем карманам распиханы. Все присутствующие, кроме виновника торжества, дергаются от громкого звука, и только тот сидит смирно, видимо, привыкший. А после лыбится хитро под щелчки раскрываемых звеньев наручников. Он разминает плечи, являет скрытые за спиной от взора остальных руки, кладет поверженные в легком бою кандалы-неудачники перед собой и демонстративно зажимает в уголке губ спичку, у которой чуть обломан один из концов. — Ты уже доложила, что новая модель дерьмо полное? — интересуется, потирая запястья; кожа перчаток скрипит едва слышно. — Раскрываются за девять секунд. Прошлая держалась тринадцать. — Он все это время сидел в расстегнутых наручниках? — ошарашенно спрашивает Чимин у Юнги тихо, на что тот кивает. — Ты знал? — Догадывался, — отвечает тот, продолжая сверлить Чонгука острым, как свеженаточенное лезвие бритвы, взглядом. Того и смотри, кожу прорезать одними мыслями начнет. — Кто тебе разрешал лезть на место преступления? — Мару переходит к откровенному допросному тону, и то, как она реагирует на их — нового? старого? — коллегу, поражает. Даже когда они раньше откровенно косячили, настолько яростным энтузиазмом ноты ее голоса не фонили. — Я все равно был там нужен, — отвечает Чонгук спокойно, на самом деле, кажется, серьезно. — Ты не будешь спорить, что я лучший в этом деле. Только я могу понять, что Двойка подразумевает очередным выкидоном. Или поставишь эмоции выше расследования? Там люди вообще-то умирают. — Я еще не отдала тебе это дело, — цедит Мару злобно. В допросной разве что искры не летают. Они будто на поле боя, и почему-то Тэхен ни секунды не сомневается в том, кто выйдет из этой схватки победителем. Возможно, все дело в том, что ему успели выложить о еще одном старшем инспекторе группы достаточно много. А быть может, сказывается то, что он давно научился важному правилу: никогда не недооценивай противника. Чонгук выглядит хорошим противником. Чем разжигает еще больший интерес. Тэхен уже даже не может сказать, что греет его сильнее: возвращение Двойки или новый человек в окружении, изучить которого хочется. Давно рядом с ним не мелькал кто-то, чья подноготная манила бы к себе так же сильно, как манит загадочная беспричинная смерть голодных до сенсаций журналистов. — Малыш, я могу добровольно уступить этот гемор любому из твоих подопечных. Чонгук звучит настолько издевательски, что, кажется, будь в допросной хоть одно растение, то тут же впитало выдыхаемый им яд и побило бы все рекорды в перечнях самых опасных. Он поднимается, откладывает спичку изо рта на стол, вальяжно шествует к женщине и, запустив руку в задний карман брюк и достав какую-то карточку, завернутую в полиэтиленовый пакет для улик, протягивает. — Но тогда и с этим сами разбирайтесь, — предлагает Чонгук почти миролюбиво. — Преступники очень не любят, когда что-то идет не по плану, буянить начинают, хрень всякую творят. Если тебе хочется его провоцировать лишний раз — дерзай. Но потом последствия расхлебывать сама будешь, я не подпишусь. — Ты спер улику, — рявкает та, забирая. Остальные присутствующие совершенно одинаково вытягивают шеи, потому что каждому же интересно, однако расстояние в три шага не помогает. Заметив их порыв, Мару, скользнув лишь мимолетно по картинке взглядом, сама передает улику Юнги. Тэхен тут же смотрит на то, что оказывается простенькой поздравительной открыткой — художник совершенно не старался, на изображении с голубоватым фоном два маленьких мальчика держат торт с разных сторон, при этом облики детей различаются лишь оттенками волос — черный как смоль и белый, как свежевыпавший ледяной снег. Стандартная надпись «С днем рождения!» подчеркнута вне задумки производителя — краска выцарапана чем-то тонким, возможно, тем самым скальпелем, которым Двойка оставляет все свои подписи. В самом низу открытки прорехи в краске складываются в кривоватое «Добро пожаловать домой». — Твоя школота все равно ее бы упустила, не увязав с трупом, — хмыкает Чонгук тем временем высокомерно. — Ну спасибо, — раздается из коридора, где Намджун, успевший прибыть черт его знает когда, стоял, видимо, какое-то время прямо рядом с порогом, не показывая носа, но подслушивая. Чонгук замирает на пару секунд, бросив взгляд на серую стену, за которой прячется массивная фигура, а затем расплывается в жизнерадостной улыбке. — Привет, Нами, — сладко тянет. И вот снова этот контраст. И как понять, что из этого хоть немного настоящее? — Прости сердечно, но после тебя на месте преступления вообще делать нечего. — Никакого уважения к старшим, — тот появляется в зоне видимости, поворачивается лицом к допросной и прижимается плечом к косяку. Он пялится на временного допрашиваемого с непонятной эмоцией — вроде и не осуждает одним взором, но и радости, кажется, совсем не испытывает. — А у тебя никакой координации, — парирует Чонгук. — Ненавижу тебя, — сам себе противореча, Намджун растягивается в улыбке — скуповатой, но все равно очевидно доброй. — Я тоже скучал, — Чонгук ему кивает и вновь поворачивается к Мару, пряча руки в карманы мотоциклетных брюк. Он перекатывается с пятки на носок и спрашивает: — Ну так что, малыш? — Прекрати фамильярничать, — требует та все еще раздраженно, но уже гораздо меньше, будто ярость начала сдуваться подобно пробитому шилом воздушному шарику. — Госпожа старший инспектор Сон, будьте добры назначить меня главным детективом по расследованию преступлений Двойки, — клоунадит Чонгук, вытягиваясь по стойке смирно; слова отскакивают от зубов четко, будто очередь выстрелов, что гремит с равной до миллисекунды выдержкой. — Снова. — Я не позволю тебе заниматься делом в одиночку, — сдает позиции Мару. Устала, видимо, бедняжка. — Он справится сам, — влезает Юнги в диалог совершенно не к месту. — Он ведь слишком хорош для командной работы. Такого тона от него Тэхен никогда не слышал. Он что-то думал о ядовитых растениях? Так вот тот кактус, который траванулся бы интонациями Мина, мог бы стать оружием массового поражения. Когда взгляды Чонгука и Юнги встречаются, они не похожи на бывших напарников. Скорее напоминают старых друзей, которые переругались когда-то давно и теперь друг друга не просто не переносят, а хотят вцепиться в глотку оппоненту и не делают этого только потому, что законы эволюции вручили человечеству осознанность. — Юнги идеально сработался с Чимином, больше не твой вариант, — подает голос Мару. — Тогда у нас единственный кандидат? — Чонгук отвлекается от Юнги, завершая бой взоров ничьей, и смотрит на Тэхена, вскидывая бровь; блеск пирсинга влечет к себе взгляд. — Или дашь мне в пару кого-то из новичков? Я бы понаблюдал, как молодое мясо будет от ужаса орать. — Тэхен? — Мару интересуется чисто номинально, просто для галочки, они ведь уже все выяснили на парковке. А упомянутый погружается в вызов, что искусно вмешивается в любопытство, окрашивая карие радужки напротив в черный. — Если старший инспектор Чон потянет, — он не боится бросить ответный, надеясь, что его зрачки расширились не настолько сильно — для человека, вынужденного читать преступников ежедневно, слишком яркий сигнал, позволяющий слишком много чего понять. — Охуеть, оно все же разговаривает! — Чонгук прижимает руки к щекам, выдыхая восторженно. А после смотрит пристально и колко на чужие губы, склоняя голову к плечу, и продолжает тише: — Тебе бы в порнуху с таким голосом идти сниматься, а не у нас жизнь прожигать, Тэхен. Имя он произносит, понижая тон практически до шепота, и тот становится настолько сладким, что его на завтрак с хоттоком можно употреблять — окажется гораздо приторней оригинала. По шее Тэхена бегут мурашки, потому что фантазия не может не придумать, как еще интонации могут меняться, если хозяин блядского языка находится в более интимных обстановках и без лишних свидетелей. — А ты очень любишь непрошеные советы раздавать, да? — Тэхен не показывает, что чужие словесные манипуляции, которыми его с самого утра беспрерывно атакуют, работают не так уж и плохо. Он говорит едко, размениваясь на отраву в тоне. — Каюсь, грешен, — Чонгук разводит руками и снова улыбается. И как губы не заболели так часто на эмоции разоряться? — Тогда мы вряд ли сработаемся. — Сработаемся, я умею прогибаться под партнера, — говорит двойными смыслами Чонгук, дергая бровями, но после сбрасывает напускное и смотрит в сторону Мару, которая, кажется, уже смирилась и ни на что не реагирует. — На брифинг будем собираться или я домой? Утомился, знаешь ли, два года перерыва расслабляют. Да и праздник у меня, вискарик зовет. — Не забыл за два года бессилия основы работы? Чонгук отшатывается, будто от удара, и нет никакого сомнения, что это всего лишь представление, однако выглядит натурально — он раненым зверем предстает, которому из ружья прицельно пробили сердце. — Обожаю, когда ты меня недооцениваешь, — говорит он затравленно как-то, но затем иллюзия стирается гадкой ухмылкой, а радужки блестят совершенно безумно. — Так и толкаешь на что-нибудь экстраординарное. — Господи, в каком дурдоме приходится работать, — запрокинув голову к потолку, жалуется Мару, кажется, прямиком мирозданию. — Брифинг через десять минут. Явка обязательна. Чонгук, проводишь полный экскурс по всем преступлениям Двойки, пока Сокджин с трупом не закончит, принимаем за факт, что сегодняшнее убийство дело рук нашего клиента. Свободны, — она делает шаг назад и шепчет под нос: — Мне нужно покурить. — Я с тобой, — вызывается ее сопровождать Чонгук, на что та, судя по выражению лица, уже вот-вот всех проклянет или попросит ее поскорее пристрелить, но он продолжает, успокаивая непривычно адекватно: — Да все-все, серьезно теперь. Нам нужно перетереть за документы. Мару сдается и кивает. Они оба направляются к двери, и, когда проходят мимо, Чонгук вновь ловит взгляд Тэхена, уголки его губ вздрагивают, но в полноценную улыбку не тянутся, потому что Мару подает голос, отвлекая его внимание: — Ты справку от психа принес? Без нее я тебе ничего не подпишу. — Вы с Джином как роль моей мамочки между собой поделили? Это последнее, что удается услышать, прежде чем они выходят вместе, будто только что не они тут сражались словами — одна взбешенными, другой издевательски саркастичными. — Черт, — выдыхает Чимин тихо, когда из поля зрения пропадает потенциальная опасность в виде женщины. — Я повязал старшего инспектора. Он прижимается спиной к стене, опирается всем весом, его плечи понуро опускаются — переживает. — Тебе жопа, он тебя доставать за это будет до конца жизни, — со знанием дела говорит Намджун и, приблизившись к столу, садится на него настолько тяжело, будто это он воевал с новым-старым коллегой, а не Мару никакая. — Да и не только тебе эта самая жопа. Оба выглядят настолько уставшими, будто мимо них пробежал вампир, который энергию сосет на максимальной тяге. — Что еще нам надо знать? — а вот Тэхен, напротив, чувствует общий подъем. Экспрессивность Чонгука успела и его утомить, однако в фоне всего остального это теряется. — Что Чонгук трудоголик, который не дает спуска никому. Для него вообще не аргумент, что начальник не он, настолько качественно капает на мозги, что добровольно в сверхурочные попрешься, лишь бы он отвалил, — Намджун сочувственно ему улыбается. — Крепись, тебя ждут тяжелые времена. Чонгуку из-за Двойки знатно рвет крышу. Боюсь, выходных в ближайшее время тебе не видать. — Мне тоже нужно покурить, — сообщает Тэхен бормотанием. Он не то чтобы прямо увлекается едкой отравой для легких, бросил курить на постоянке тогда, когда нормальные люди начинают — в двадцать два, но временами ему это просто необходимо. — И мне, — едва слышно выдает Юнги. — Только не в нашей курилке. Голосую за улицу, мне нужен перерыв от этих двоих. Нам еще брифинг как-то надо пережить. — Я с вами, — Чимин поворачивается к двери и плетется на выход. Юнги с Тэхеном, не сговариваясь, идут за ним. Пока они молча следуют к лифтам, Ким обдумывает по второму кругу все, что только что произошло, и внезапно сознание рвется чем-то неясным. Он замирает на месте и хмурится, пытаясь поймать украдкой проскользнувшую мысль. Та никак не поддается, изворачивается, норовя бесследно скрыться, но все равно зудит в темечке, крутится на языке, пусть ее никак не удается сформулировать. А после бьет по вискам разрядом молнии. Затравленное выражение лица Чона, которое было всего лишь искусной имитацией, Тэхену знакомо. Не до каждой детали, лишь общей размытой формой — больше похожей на паршивый эскиз карандашом, а не на полноценное изображение в красках. Он уверен на сто процентов, что уже видел Чонгука до сегодняшнего дня и видел именно таким — раненым зверьком, что забивается в угол, прячась от ударов плетью. Вот только когда?