Пароксизм ненависти

Брифинг длится долго. Следственная группа, что расположилась в специальном зале, предназначенном именно для таких мероприятий, вся обратилась в слух. За два года молчания убийцы многое позабылось — время провело по воспоминаниям ластиком, стерев мелкие детали, а остальное сделало нечетким. Тэхен и вовсе не пропускает ни единого слова, не только изображая высшую степень концентрации, потому что для всех этих людей якобы знает о деле очень мало, но и на самом деле внимая: Чонгуку действительно известно гораздо больше, чем когда-либо печаталось в прессе или хранилось на внутренних носителях полиции, которые Тэхен за четыре месяца успел прошерстить вдоль и поперек, не обнаружив ничего особо примечательного. Под звуки хорошо поставленной четкой речи он изучает развешенные на прозрачной доске снимки — их двадцать семь, ровно по одному на каждую жертву, за исключением последней. Чонгук выбрал из перечня всех имеющихся самые отвратительные: на них вырезанные на спинах цифры видны четко, но не крупным планом — задокументирована еще и обстановка, в которой каждый из трупов сидит на коленях, утопив лоб в луже собственной крови. Более мерзкими стали бы только те снимки, где запечатлены вскрытые горла, но в них смысла никакого, потому что, в отличие от двоек на спинах, что стали визитной карточкой того самого Двойки, разрезы на глотках — подписи точно таких же жертв. Недобровольные подписи тех несчастных, что выжили лишь потому, что убили любимых. Для Тэхена концепция романтической любви — явление совсем неизученное, пусть до определенного момента в его родительской семье та всегда маячила перед глазами. Он никогда не испытывал к партнерам чего-то, помимо вожделения, даже если когда-то давно пытался переводить отношения из чисто постельных во что-то серьезнее. Сколько бы раз ни пробовал, итог всегда один — ему наскучивал очередной красивый парень чертовски быстро. Да и те, кто делили с ним личное пространство, всегда пытались его переделать — бесконечно терпеть ночные вызовы зацикленного на работе и почти не отдыхающего потенциального любимого стал бы только какой-то совсем уж редкостный идиот, а такие Тэхену никогда не нравились. И пусть тема любви для него не проработана, не опробована на практике, все же преступления Двойки кажутся ему по-настоящему ублюдскими. Преступник всегда работает по одному сценарию: похищает пару, которая состоит в длительных романтических отношениях и, по показаниям знакомых с жертвами свидетелей, истинно в них счастлива. Как распределяются роли, пока полиция не выяснила, цифры убийца присваивает словно хаотично. Тэхен предполагает, что он опирается на выраженность демонстрации чувств, но не уверен в этом. Точно утвержденный факт лишь в том, что один возлюбленный становится «единицей», другой — «двойкой». И тогда игра начинается. Преступник всегда заставляет «единиц» принять сложное решение — убить «двойку», перерезав глотку. Он вкладывает лезвие в дрожащие руки, а после прибегает сначала к тонким словесным манипуляциям и, если те не срабатывают, опирается уже на физические — жонглирует болью виртуозно, перекручивая тела жертв в фарш. И те сдаются рано или поздно. Каждый, кто попал в лапы к жестокому ублюдку, принял решение в пользу собственного инстинкта самосохранения. И получил свободу. Вот только какой ценой. Среди выживших обнаружить удалось не всех — о чьих-то отношениях не было известно, другие пропадали будто бы с лица земли, возможно надевая утрату любимого камнем на шею и топясь в океане. А те, с кем полиции все же удалось пообщаться, после разбежались по психушкам да пансионатам для инвалидов, ибо с поехавшей крышей, переломанными в крошку конечностями, обугленной до мяса кожей и без глаз сложновато функционировать в социуме полноценно. Двойка не гнушается самых мучительных пыток, у него нет никаких границ и пределов. Но при всем этом преступник ориентирован вовсе не на физическое насилие, жестокости к телу часто по минимуму — если этого удается избежать, потому что «единицы» быстро выполняют требования, на них практически не остается окровавленных следов. На «двойках» и вовсе кроме клейма-подписи нет ничего от убийцы. Его влечет психологический слом, он наслаждается тем, что в силах вынудить человека сделать то, что он никогда бы не совершил по велению сердца. Считает себя богом, наверное. Тэхен не удивится, если однажды выяснится, что Двойка передергивает на ощущение сладкой власти, наблюдая, как обезображенные болью физической и ментальной люди, рыдая, забирают жизни у тех, кого считают своей. — Что вы тут видите? — закончив рассказ, Чонгук чертит по воздуху круг закрытым маркером, которым оставлял пометки на прозрачной доске над фотографиями. Он поворачивается к остальным и вскидывает брови. — Что по первому впечатлению вы можете сказать о Двойке? — Психопат он конченый, — мямлит Чимин и отворачивается к завешенному жалюзи окну, кажется едва сдерживая тошноту. Для человека, слишком мало работающего в их отделе, зрелище и правда не самое приятное. Остальные реагируют лучше: Юнги покачивает закинутой на левую ногу правой, безразлично рассматривая снимки — от него ожидаемо, он расследовал это дело; Мару морщится время от времени, но это все; Намджун держится отстраненно, смотря не на изображения трупов, а на доску между ними, однако слушает внимательно; Джихен вообще из телефона не вылезает, будто находится не здесь. Тэхен тоже не то чтобы смущен — он еще в детстве повидал достаточно, а после Пусанских кукол его, кажется, вообще уже ничем не напугаешь. — Вряд ли дело в психопатии, — задумчиво произносит Тэхен. — Я бы даже на социопатию поставил крайне мало. Слишком много эмоций в ритуале и очевидный любовный подтекст. Это явно личный опыт, театрализация, способ себе что-то доказать. И думаю… — он размеренно стучит указательным пальцем по губам пару раз, формулируя накатывающие лавиной мысли покороче. — Думаю, за всем этим стоит глубокая вина. Он вроде как убеждает себя в том, что можно убить любимого человека, если у тебя выбор: ты или тебя. Что каждый поступит так же. — Хорошо, инспектор Ким, — говорит Чонгук, и, когда Тэхен на него смотрит, отвлекаясь от фотографий, он вновь видит на чужом лице интерес. Не такой, как в предыдущие минуты дня. Это не про личное, это что-то про профессиональное одобрение. Застает врасплох то, что ему это нравится. Он никогда не искал подобного от окружающих. Что говорить, вопреки всем клише романчиков про холодных мужиков-абьюзеров с детской травмой, ему на хер не сдались добрые слова даже от отца. Чужое мнение ни разу не становилось важным. А тут почему-то внутри потеплело приятно. Странно. — Итак, — Чонгук возвращается к основному обсуждению и обводит взглядом присутствующих. — Активная фаза Двойки — три года. Катализатор? — Первый или второй? — едко спрашивает Юнги и точно задает вопрос исключительно для того, чтобы поиздеваться. Каждый понимает, почему Двойка вернулся именно сегодня — открытка с поздравлениями не просто намек, это буквально «Я все еще здесь. Поймай меня». Второй катализатор стоит прямо перед ними и будто бы не замечает презрительного тона — о том, что он услышал, свидетельствуют лишь заигравшие желваки. Не такой уж ты и непробиваемый, старший инспектор Чон. — Собственная драма? — предполагает Чимин робко. Он косится на своего напарника осуждающе, что даже странно немного, учитывая, насколько он сам предвзят к Чонгуку. Но он из них все еще меньше всего служит в насильственных преступлениях, его мораль еще не пришибло сложными дилеммами, а понятия о совести до сих пор живы. — Определенно она сыграла роль, но не думаю, что произошла тогда, — Чонгук поворачивается к доске, легко покачивает головой. Изучает фотографии по тысячному кругу и снова покачивает. — Во-первых, я перерыл все сводки за период начала деятельности Двойки на предмет подобных преступлений, опросил всех потенциальных подозреваемых и ничего. Я, конечно, мог с ними налажать, но их всего трое, и ситуации не самые похожие. Да и инспектор Мин в допросах всегда меня превосходил, он бы точно расколол преступника, окажись тот у нас. Он произносит последнее равнодушно, вскользь совсем, на упоминаемого не отвлекается. Но это делает Тэхен, тут же замечая, как Юнги отводит взгляд к окну, поджимая губы тонкой полосой. — И, во-вторых, первое убийство уже было четко спланированным и тщательно выполненным без единой осечки, за три года деятельности он ни разу до сегодняшнего дня не менял почерк, — подводит Чонгук итог. — Все убийства одинаковы до каждой детали. — Первое было не первым? — это предполагает уже Тэхен. — Да, я думаю так же. Он убивал раньше, но мы не можем связать убийства, скорее всего, действовал он иначе, — уголок губ Чонгука приподнимается в одобрении, когда он кивает. — Думаю, пять лет назад что-то произошло, что хорошо его встряхнуло и создало сценарий этих убийств. Тэхен знает, что случилось. Он уверен стопроцентно в том, что гипотеза, выдвинутая им четыре месяца назад, верна. Но не озвучивает ее. А озвучивает другой вопрос, нужный, чтобы понять больше. — Когда жертвы стали касаться тебя? — спрашивает, не смягчая. Он не до конца уверен, что Двойка так проявлял свою зацикленность на полицейском, но предполагает именно это. Предположение подтверждается, когда Чонгук без лишних слов показывает на одну из фотографий в самом начале хронологии. — Седьмая жертва моя соседка, — поясняет он. То, как быстро преступник среагировал, удивляет. Это слишком скоро, получается, что Двойка не меньше двух лет знал о существовании конкретного человека в погонах, ведущего охоту по его душу. А это уже слишком долго с начала противостояния до момента, когда они схлестнулись по-настоящему. — А остальные? — Одноклассник, продавщица из магазина в моем доме, это муж подруги матери, с этим мы учились вместе, а эти двое супруги других студентов из моего универа… — перечисляет Чонгук, указывая последовательно на снимки один за другим. — Они не связаны со мной напрямую, это не дорогие мне люди. Они просто так или иначе мелькали рядом. — И в чем смысл? — «Я совсем рядом и знаю все о твоей жизни», — Чонгук тянет слова, тон опускается ниже, и это звучит угрожающе. Очень похоже на то, как компьютерные программы меняют голоса, накидывая сверху жутких эффектов. Колкие мурашки бегут по плечам, ими хочется передернуть, но Тэхен сдерживается. — С некоторыми из этих жертв я не просто долго не виделся, даже не общался десятилетиями, а он все равно смог связать их со мной. Это давление и демонстрация власти. — А что по сегодняшней жертве? — говорит Тэхен немного хрипло и прокашливается, стирая дрожь голосовых связок. — Пока не уверен, ее я не знаю, нужно ждать установление личности, — бормочет Чон и хмурится. — Но мыслишка у меня есть, надо смотаться в одно местечко, поболтать с приятной женщиной. — Что случилось перед седьмым убийством? — Пресс-конференция отца перед уходом на пенсию, — Чонгук тяжело вздыхает и кривится. Проводит пальцами по выбившимся из хвоста прядям — тот совсем истрепался за последние минуты. — Один из телеканалов показал мою фотку и упомянул, что я отличное наследие: раскрыл пару висяков и веду очередное навороченное дело. Думаю, Двойка узнал обо мне так. Остальное дело техники. — Падальщики поганые, — подает голос Мару, которая до этого не отсвечивала, как и остальные, позволяя новичку в команде узнать подробности. — Почему сегодня почерк изменился? — спрашивает Тэхен ключевое. — Интересный вопрос, правда? — не отвечает прямо Чонгук, прищурившись. Он смотрит прямо в глаза, и Тэхен понимает — знает. Минимум догадывается, для одного конкретного старшего инспектора чужие мотивы гораздо яснее, чем для всех присутствующих, каким бы огромным опытом те ни обладали. Но раскрывать карты раньше времени он не собирается. И это объясняет многое. Благодаря одной-единственной фразе Тэхен узнает о Чонгуке гораздо больше, чем за все предыдущие часы.

* * *

Как вечером позволил затащить себя в бар, Тэхен не пояснит, даже если ему в рот засунут ствол и пропихнут до самых гланд. Хотя тогда он точно ответить не сможет чисто физически, но это семантика все. Факт в том, что он сидит в самом глухом углу дешевой забегаловки, пользующейся популярностью у полицейских из их здания, потому что та находится практически за углом, и цедит паршивенький виски, вполуха слушая рассуждения Чимина на самые разные темы, в которые не особо вникает. Он наблюдает за контингентом, ни на секунду не переставая задавать себе вопрос: «Какого, собственно, детородного органа мне дома не сидится?» А ведь все так хорошо начиналось. Рабочий день прошел гораздо спокойнее, чем ожидалось. В большинстве своем Тэхен изучал все собранные Чонгуком аналоговые материалы, которых оказалось гораздо больше, чем на электронных носителях: показания жертв и свидетелей, допросы, сотни фотографий с мест убийств и, что самое полезное, личные заметки ведущего дело детектива — золотая жила, мало что из этого материала оцифровали детально. Тэхен поинтересовался такой халатностью у нового напарника, но тот отбрехался рассчитанным на наивных дегенератов «Было не до этого», чем подтвердил одну из гипотез Тэхена относительно личности этого самого нового напарника. Что касается самого Чонгука, тот даже включил адекватного человека. Ненадолго. Потом докопался до Джихена, безостановочно обращаясь к нему не иначе как «Принтер», выбесил в очередной раз Мару полным отсутствием любой субординации и даже Намджуна — самого уравновешенного человека в их компашке — довел до того, что тот гаркнул громкое «Отвали». А после свалил в подвал к судмедэкспертам, когда отзвонился Сокджин, сообщив, что труп к нему доставили, и больше в отделе не показывался. Все облегченно выдохнули. Остаток рабочего дня протек в спокойствии, и Тэхен изучил внушительную часть того, что ему щедро предоставили. Он может назвать сегодняшнюю смену самой полезной среди тех, что произошли за последние четыре месяца — он узнал очень многое всего за несколько часов. А вот потом все как-то странно закрутилось. Юнги заявил, что ему нужно выпить, иначе он выстрелит себе в голову в ближайшие часы, Чимин его поддержал и насел на Тэхена и остальных. И вот они все как-то оказались в одном помещении, но по разным углам: Мару отлучилась пообщаться с кем-то из руководства, кто тоже решил пропустить стакан-другой перед выходными; Юнги должен вот-вот появиться, разобравшись с «какой-то там работой, что всего на часок»; Намджун отошел к барной стойке да так там и остался, столкнувшись возле нее с Чонгуком — кто бы сомневался, что Судьба продолжит насмехаться, пересекая пути разных людей не только на работе. Тэхен нет-нет да косится в его сторону. Любопытство не дает покоя, а то, что удается заметить в наблюдении украдкой, разжигает его лишь сильнее. В неформальной обстановке Чонгук выглядит точно так, как в кофейне утром: улыбается много, нарушает сближением лицом к лицу личное пространство окружающих — конкретно в эти минуты Намджуна и бармена, с которым, судя по радости последнего, тоже знаком. Однако не позволяет никому себя долго касаться. Это сложно заметить, он будто совершенно не парится, но все же легкие движения отслеживаются, если присматриваться: уводит руку, чтобы поправить волосы ровно через секунду, как его тронули; отшатывается и опирается спиной на стойку, отклоняясь максимально назад, когда мимо проходит кто-то слишком близко; ведет плечом и оборачивается, словно ищет кого-то, когда Намджун хлопает его по этому самому плечу. Он не морщится, не вздрагивает, когда его кожа соприкасается с чужой, нельзя говорить о том, что это фобия какая-то. Но он уходит от контакта быстро, это как минимум выраженное нежелание. Однако когда появляется Юнги и, первым заметив именно Чонгука, подходит и перехватывает его за локоть, разворачивая к себе, тому сжимать кожу дольше других Чонгук позволяет. Дело в уровне отношений? Мин говорит что-то, судя по искажению черт, крайне агрессивно, и ему не отвечают тем же. Когда подключается Намджун, положив ладони на плечи обоих, Чонгук лишь дергает головой, видимо прося не вмешиваться. И тот отступает на пару шагов, однако далеко не отходит. Опасается, похоже. — Странные у них отношения какие-то, — бормочет Чимин, наблюдая за парой неотрывно, словно, если он отвлечется хоть на секунду, мир непременно рухнет. Он подрывается с места, когда, стоит им переброситься парой фраз — Юнги цедит, пока Чонгук отвечает спокойно с крайне серьезным выражением лица, — Мин хватает собеседника за ворот футболки грубо и встряхивает. И это даже комично не смотрится из-за разницы в росте — настолько тот, что ниже, выглядит угрожающим. — Не лезь, они взрослые мальчики, им нужно поговорить, — Тэхен тормозит Пака, положив ладонь ему на плечо и усадив обратно. — Они были напарниками, — выдает тихо и тут же ловит непонимающий взгляд. — Мару проговорилась, пока мы на место преступления ездили. — Оу, — Чимин снова косится на мужчин и, закусив губу, задумчиво покачивает головой. — Ну тогда все ясно. Теперь с немой просьбой пояснений на коллегу смотрит уже Тэхен. Раньше ему было бы абсолютно по барабану, что там у людей случилось, а сейчас все, что в той или иной степени касается Чонгука, зудит на языке сотнями вопросов. Чимин замечает молчаливые сигналы и рассказывает: — Юнги еще в начале знакомства как-то взял с меня обещание, что я никогда не полезу никуда в одиночку, — он тяжело вздыхает, пялясь на своего напарника как-то совсем по-больному — сочувствует, кажется. — Он напился тогда прилично и рассказал чуть больше, чем делает обычно. Я не знаю всех деталей, но он винит себя за то, что случилось с его прошлым напарником. Теперь понятно, чего он так на Чона бесится — он умеет быть отвратительным, если ему плохо. Он говорил, что его бывшего напарника чуть ли не на мозаику разобрали, — Пак морщится, не вдаваясь в детали, которые, похоже, отвратительны до крайности. — Если это Чонгук, то его до этого странного отпуска очень долго латали, Юнги говорил, что сутками в больнице сидел. Видимо, потом ему крышу и сорвало. Они могли разосраться просто потому, что Юнги винит себя в том, насколько сильно Чонгук пострадал. Звучит логично. Вылить негатив на кого-то, потому что самому с эмоциями справиться не получается — вполне в духе закрытых людей типа Юнги. Да и если Мару сказала правду и Чонгук на самом деле просто забил на своего напарника, самостоятельно сунувшись в пасть голодного льва, Мин мог воспринять это как высшую форму недоверия. Тэхена подобное вряд ли обидело бы, но он и никогда не относился к напарникам как к близким — просто винтики системы, без которых механизм не может функционировать правильно. Эти двое, судя по всему, дружили до дня Х. А подобные Юнги люди, если и позволяют себе к кому-то привязаться, делают это наверняка. Чимин тому демонстрация. Чонгук, которому все это время что-то высказывали, периодически встряхивая, выходит из себя, кажется. Он хмурится, принимая угрожающий вид, и что-то цедит, едва размыкая губы. Когда он закачивает говорить, Юнги отшатывается, будто от удара, стоит с пару секунд, просто молча пялясь на бывшего напарника, а после разворачивается и идет к выходу. Рядом Чимин так сильно стискивает челюсти, что Тэхен буквально слышит, как скрипят зубы. — Не парься, покурит и вернется, — успокаивает Ким для галочки. А сам наблюдает за тем, как Чонгук подходит к оставленному из-за Юнги коллеге и указывает наклоном головы в сторону столика, за которым сидят Тэхен с Чимином. Говорит что-то, прихватывая забытый бокал виски со стойки; Намджун, обернувшись и посмотрев на них, кивает. Когда Чон двигает в их сторону один, Ким догадывается, что тот попросил поболтать наедине. Хочет оценить неизвестных ему людей без вмешательства посторонних? — Привет, — бросает тот, бухаясь на диван напротив двух мужчин. Он ставит бокал на низкий столик с громким звяком и разваливается вальяжно, широко расставив ноги. Смотрит сначала на одного, потом на другого и тянет улыбку. — Кислые вы какие-то. — Не рады обществу, — грубит Чимин все еще под впечатлением от небольшой театральной постановки. — Так и будешь нарываться, коротышка? — интересуется Чонгук, продолжая лыбиться. — Ты зря меня провоцируешь. Люди говорят, что я редкостная скотина. — Охотно верю, — фыркает Пак и складывает руки на груди. — Что у тебя за траблы с полицейскими? Чонгук хмурится, возможно не сразу понимая, что Чимин отсылает к утреннему «Ненавижу, блядь, копов». Потом подается вперед, ставит локти на колени и кладет подбородок на сложенные друг на друга ладони. — Мне надо повториться? — спрашивает саркастично. — Все легавые поганые лицемеры, — он произносит это четко, чеканит каждое слово по слогам, будто иначе смысл никто понять не сможет. — За год работы с Юнги со сколькими его информаторами ты познакомился лично? — С тремя. — Негусто, — хмыкает снисходительно. — Есть среди них тот, который, если бы Юнги его сдал, сел бы на всю жизнь с пометочкой в личном деле «смертная казнь»? — он точно любопытствует, заранее зная правду, и то, как Чимин отводит пришибленный взгляд, красноречивее слов. — Вот тебе самый банальный пример. А ты знаешь далеко не всех его информаторов. Там много конченых ублюдков. — Среди твоих информаторов таких нет? — влезает Тэхен. Он оправдывается перед собой банальными желанием справедливости, ему совершенно не свойственным. В довесок докидывает своей мотивации жалость к Паку, которому подобная истина жизни все еще херачит лезвием по лишь слегка запятнанной душе — и это тоже не то, что в Тэхене особо развито, но признаться в том, что единственная причина лишь в интересе к чужой философии, для него слишком. Пусть он не ребенок, чтобы отвергать порыв полностью, все же принять его за сопутствующий, а не основной, гораздо проще. — Среди моих информаторов таких полно, — когда Чонгук смотрит на него, вес его взгляда очень тяжел. Хлесткий, режущий насквозь, от него хочется поежиться. — И вот это мышление «Одни достойны наказания больше, чем другие» не лицемерно? Все забыли о равенстве перед законом. Полиция погрязла в коррупции, а те, кто еще остался честным, решает, кто сядет, а кто будет ходить среди обычных граждан, крысятничая на своих же. — И чем ты лучше? — А кто сказал, что я лучше? — он вскидывает брови удивленно. — Я самый поганый лицемер из всех, кого ты когда-либо встречал. Я точно так же использую людей, которых надо бы повесить, чтобы добраться до тех, кого повесить необходимо. Я не лицемерю только в том, что признаю вслух, насколько наша система прогнившая. Она и не может быть другой, потому что полицейские — те же самые преступники. Мы не особо различаемся, каждый из нас, по какую бы сторону ни находился, обычный хищник. — Разделение на хищников и травоядных такое клише, — прыскает Тэхен. — Не все клише — плохо. Они потому и стали клише, что помогают на пальцах сложные вещи объяснить, — парирует Чонгук. — Преступники свихнулись и начали убивать ради удовольствия. Полицейские в определенный момент присвоили себе роль своеобразных санитаров леса. Но суть у нас всех одна. Знаешь, какая? — спрашивает он вкрадчиво. — И мы, и они убиваем не ради выживания. Конец света давно наступил. Твен, Шопенгауэр и Ницше рыдают в гробах от счастья. Чужое мышление завораживает. Оно мрачное именно в тех оттенках, что о гнилой честности, в которой Тэхену пришлось расти с самого детства, когда он так глубоко был погружен в изнанку жизни своей семьи, что даже странно, как не захлебнулся совершенно бесчеловечной правдой. Чонгук еще несколько секунд пялится на него в упор, будто бы ищет понимания в чужих глазах, а потом поворачивается к Чимину и спрашивает: — Я достаточно понятно донес свою мысль? — Тот кивает неловко. — Тогда не мог бы ты дать нам с инспектором Кимом пару минут перетереть за важные вещи, которые для тебя станут слишком? Пак смотрит на Тэхена с немым вопросом, на что тот кивает — звучит как что-то интересное. Тот опрокидывает свой бокал залпом, поднимается и, просканировав их бегающим взглядом от одного к другому еще с пару секунд, идет на выход — наверное, собирается заняться поисками Юнги. Пока Чимин отходит, Чонгук снова лениво разваливается, прихватив бокал со стола. Ставит тот на бедро, не позволяя себе ни на секунду отвлечься от рассматривания мужчины напротив, и Тэхен отвечает тем же — не распаляется на изучение чужих черт, пялится четко в расширенные сумраком зрачки. — Что? — не выдерживает он первым, когда Чон так и не начинает спровоцированный собой же разговор. — Мне не нравится, как ты на меня смотришь, — отвечает тот и, высунув кончик языка в уголке рта, цепляет кольцо в губе, немного покручивая. — От тебя несет претензиями. Я не люблю работать в напряженной обстановке. — Да ну, — Тэхен не сдабривает реплику вопросительными интонациями. Он разводит руки по спинке дивана, создавая вид полной расслабленности, и скалится абсолютно по-ублюдски — ему бы Сози Бейкон сейчас ой как позавидовала. — Я просто жду, что ты опять выкинешь. Не могу понять, нужно ли от тебя обороняться. Чонгук тяжко вздыхает, словно вот-вот собирается ляпнуть что-то вроде «Я слишком стар для этого дерьма», и провоцирует ехидный хмык, потому что вообще-то он сам тот, кто все это самое дерьмо заварил. Он запрокидывает голову на спинку дивана и смотрит на Тэхена сквозь полуопущенные ресницы. — Слушай, я не знаю, что тебе наговорили обо мне эти нехорошие люди, которые вечно треплются о том, что я много на себя беру… — он поднимает руку и машет запястьем, указывая на тех, кто рассредоточился по залу ближе к барной стойке и действительно не гнушается сыпать в сторону Чона нелестными выпадами, — но тебе нужно усвоить, что во всем, кроме работы, я легко иду на компромиссы. Я, может, тебя удивлю, но у меня есть рот, и я им не только жую, но и говорю, а еще я крайне не люблю лишние сложности, мне моей жизни вполне достаточно, чтобы из-за чужих париться. Если мне нравятся красивые люди, я им об этом сообщаю, потому что это просто, логично и понятно, не вижу смысла тратить время зря, когда его можно провести с удовольствием. Я не открою тебе Америку, если скажу, что ты поразительно красивый человек — тебе достаточно обратить внимание на окружающих, чтобы в этом убедиться. Он чуть поворачивает голову, указывая взглядом на людей вокруг. И среди толпы много тех, кто действительно косится в сторону их стола, но Тэхен не списывает это на свою не такую уж и скромную персону. Даже без скрипа упрямства он признает, что Чонгук обладает не просто красивой мордашкой и хорошим телом, он сам по себе концентрат для чужого внимания, чего добивается одним своим существованием. Он похож на яркое пламя, на которое все пялятся, но приближаться рискуют только самые глупые, потому что спалит к чертям дотла — вот таким ощущением от него веет. С ним на контрасте Тэхен кажется себе ледяным. У него даже ладони немеют сильнее обычного. Но затем Чонгук вновь смотрит ему в глаза и начинает говорить, и почему-то прохлада перестает облизывать кожу. Видимо, его аура способна растапливать целые айсберги. Жаль, Карлейль не дожил до рождения одного Чон Чонгука, сколько проблем удалось бы избежать. — Не хочу тебя шокировать, но у тебя это чудо человеческого организма тоже есть, и я сомневаюсь, что тебе непосильно сказать мне что-то вроде «Отвали». И, может, это вообще для тебя нонсенс, но, помимо рта, у меня еще есть уши, которыми я слышу, и мозг, которым я обрабатываю информацию, — каждое слово Чонгук сопровождает жестикуляцией, сначала указав пальцем на свой рот, после — на ухо, и финалочкой крутит им около виска. — Я без понятия, по мальчикам ли ты вообще, хотя у меня есть некоторые соображения, не скрою. В любом случае ты не единственный красивый человек не только на планете, но и в этом помещении, а мне не пятнадцать, чтобы зацикливаться на ком-то. Поэтому просто скажи, если я тебя настолько напрягаю. Не надо делать из пустяка проблему, у нас их и так достаточно, окей? И вроде звучит просто. До костей логично: стоит сказать одно слово, и любая двусмысленность прекратится, оставив между ними лишь деловой тон — если верить Чонгуку на слово, конечно. И так стоило бы поступить, потому что в их работе все, кроме официоза, рассеивает внимание, а для полицейского оно почти главное профессиональное качество. Откровенная тирада, что была только что произнесена, должна сделать все проще гораздо, но, вопреки любой логике, Тэхен ощущает, как внутри скручивается что-то темное, гадкое — он узнает чувство моментально, то зовется недовольством. Ему не нужно долго рефлексировать, чтобы обнаружить вмятину на алтаре собственного эго — чужие слова задевают, оседают ядом на языке. Поэтому он молчит. Знает, что вместо ожидаемого «Отвали» пизданет что-то гнилое, что обязательно спровоцирует собеседника — он уверен, что эго Чонгука раздуто ни капли не меньше его собственного. Возможно, гораздо сильнее. — Видимо, твой лексикон все же не богат на отказы или ты снова решил резко онеметь, инспектор Ким, — отчаявшись дождаться ответа, хмыкает Чон, звание растягивая издевательски официально. — Раз мы прояснили вопрос и определились с тем, что рот никто тебе не зашил и ты в любой момент можешь его открыть, позволишь перейти к обсуждению работы и сделаешь хоть что-то по-взрослому? Это та часть нашего общения, где я с тебя не слезу, даже если ты мне врежешь. Раз уж мелочь свалила тебе на голову проблему в виде меня, придется терпеть. — Уважение к старшим так и прет, — комментирует Тэхен, все же не выровняв голос достаточно, чтобы тот не прозвучал грубо. Чонгук, недовольный тоном, хмурится и бросает не менее жестко: — Тебя наши с ней взаимоотношения вообще никаким боком не касаются. Похоже, оговоренное перемирие все же не сложится. — Ну давай перейдем к работе, — Тэхен закидывает ногу на ногу и складывает руки на груди, лишь после понимая, что ярко показал внутряк защитной позой. Но метаться уже поздно. — Что еще ты понял по тому, что уже знаешь? — Чонгук, напротив, выглядит расслабленным донельзя. — Ты меня проверяешь? — интересуется Тэхен, вскинув бровь, на что ему отвечают кивком. — Нечестно как-то получается. По брифингу ты уже представляешь, что я умею в соображать. А я вот до сих пор не знаю, стоит ли на тебя рассчитывать или в твоей голове одна извилина. — Ну давай, — соглашается Чонгук на встречную проверку. — Назови любое расследование. Только громкое, чтобы я точно о нем слышал. Он подносит стакан ко рту, собираясь сделать глоток, но его рука тут же замирает, стоит Тэхену озвучить тихое: — Пусанские куклы. И нет никакого сомнения, что Чонгук знает об этом деле — тот тут же подается вперед, отставляет бокал на столик и потирает левую ладонь правой ровно в том месте, где у каждой жертвы жестокого мудака остались сквозные дыры от крюков; перчатка, которую тот не снял даже в баре, скрипит, что снова отбрасывает в размышления о странном нежелании касаний окружающих у этого человека. А вот то, что Чонгук уведомлен и даже в какой-то степени, судя по реакции, сочувствует жертвам страшного преступления, странным не становится — об этом расследовании в газетах писали гораздо больше, чем о Двойке в свое время. Кукловод — так прозвали убийцу, который жестокими издевательствами доводил детей и подростков до смерти от истощения и боли, — прославился на всю Корею, когда его кукольный домик обнаружили. Десятки успевших разложиться и совсем свеженьких трупов и лишь один выживший мальчишка двенадцати лет не могли не стать сенсацией. Изначально Тэхен взялся за расследование похищенных детей — тогда как раз пропала очередная девочка, он узнал, что такое случается периодически, но четыре года дело держали в категории висяков, потому что концов никаких найти не удавалось. Он сразу предположил, что речь идет об убийствах, но не был уверен в этом на всю сотню процентов. Когда спустя восемь месяцев он все же вычислил убежище Кукловода, открывшийся перед взором вид шокировал: поехавший психопат забирал с улиц и прямо из домов детей и подростков годами, после сажая их руки и ноги на крюки и превращая людей в марионеток. Он выстраивал из «кукол» целые семьи, впрыскивая в вены жертв наркотики литрами, чтобы те не могли сопротивляться и мотались на прочных цепях обессиленно. Он наслаждался, вышагивая между живыми игрушками, и не снимал их даже тогда, когда те все же умирали — оставлял до последнего, некоторые трупы разлагались так долго, что успели скелетироваться. Тэхен готов поклясться, что, если бы Кукловод на момент обнаружения его пристанища за пределами города уже не испустил бы дух, он самолично преступника бы пристрелил. И сделал бы это ни разу не гуманно — начал бы с конечностей и самых «безопасных» мягких тканей и только потом, когда психопат успел бы настрадаться, вынес бы его прицельным между бровей. Впрочем, тот, кто убил Кукловода, тоже заставил его мучиться. — Пусанские куклы, говоришь. Чонгук покусывает нижнюю губу, отчего та краснеет немного, и, вспоминая утренние мысли, Тэхен даже в приглушенном освещении убеждается, что так действительно становится лучше. То самое вау. — Ну, как минимум я уверен, что первая жертва была задолго до официальной статистики, — произносит Чонгук задумчиво. — Ставлю на то, что Кукловоду исполнилось лет семнадцать-двадцать, когда он похитил первого ребенка. Сексуального подтекста в преступлении, скорее всего, нет, по крайней мере, он точно не трахал своих жертв. Предполагаю, что трахал их друг с другом, но не утверждаю, тут общей информации мне маловато. Как-то так. Он хмурится, явно пытаясь что-то припомнить. А потом его лицо светлеет, на губах расползается улыбка, и он громко щелкает пальцами, выдавая последнее умозаключение: — Точно. Кукловода пришили не полицейские. Это пиздеж. Это удивляет. Нет, правда удивляет, потому что Чонгук попал во всем. Он точно ни от кого не мог это услышать — в такие подробности посвящены не больше десяти человек, о том, как погиб Кукловод, знают вообще всего трое. В газету пустили утку о выстрелившем при задержании полицейском, потому что Кукловода, судя по следам и характерному почерку, на самом деле убил Двойка. Когда Тэхен приехал в Сеул, он в этом засомневался, потому что именно тогда узнал, что о местном серийнике вообще ничего не слышно было, а не замалчивалось, как он предполагал прежде. Но сейчас он вернулся к первоначальной гипотезе — Двойка официально заявил о себе снова вовсе не сегодня, это произошло еще четыре месяца назад. Но этого не вынесли на всеобщее обозрение и даже сейчас, когда дело вновь официально открыто, никто не станет. Пусанский отдел не отдаст свой труд и славу сеульскому просто так. Как сам Тэхен, так и его непосредственный начальник приняли сложное решение: они обманули всех вокруг, а Ким, как основной детектив по делу, скрыв только свою принадлежность к Пусанским куклам, но не став прятать остальной послужной список, под видом уставшего от родного города и руководящей должности заурядного полицейского отправился по тропе из хлебных крошек. Легавые, как и сказал Чонгук, те еще лицемеры, и если Тэхен согласился на дезинформацию во имя личной вендетты, то его начальник не желал терять славу того великолепного генерального суперинтенданта, чей отдел вычислил кукольный домик — ему уже пророчили за это повышение. Скажи они правду, все бы накрылось: то, что Двойка переманил бы к себе внимание журналистов ровно в ту же секунду, как общественность бы узнала подробности, неоспоримо. Тогда бы детективы наконец провели параллели и заметили лежащий на поверхности факт: первое официальное убийство Двойки по хронологии совпадает с первым похищением Кукловода. Дела бы объединили, их несомненно связали бы друг с другом. Скорее всего, удалось бы пролить больше света на то, что из себя представляет сеульский маньяк. Но… Тэхену срать на преступления Двойки. Вот абсолютно похуй, что творит очередной отбитый ублюдок, решивший, что может вершить судьбы. Не он первый, не он последний. А вот то, что, кажется, Двойка был лично знаком с Кукловодом еще до того, как тот начал строить кукольный домик, для него важно очень. Ведь сестру Тэхена — Ким Сохи — двадцать лет назад, едва ей стукнуло тринадцать, похитили. Собственно, он только поэтому вцепился в Кукловода так сильно, потому что пропала она при тех же обстоятельствах, при которых исчезли многие жертвы ублюдка. А после в кукольном домике Тэхен нашел то, что доказало: Сохи стала самой первой Пусанской куклой — основным прототипом, по ее подобию гораздо позже появились все остальные. Однако случившееся с ней по большей части все еще крылось под завесой тайны: что произошло дальше, сколько ее держали в неволе и куда потом она делась, до сих пор неизвестно — среди десятков найденных трупов ее ДНК так и не обнаружили, а кроме пары фотографий в убежище Кукловода ничего больше не оказалось. Информацию о первой жертве Кукловода, как и причину его смерти тщательно засекретили, в чем активно поучаствовал отец Тэхена, когда его попросил сын: он запугал до усрачки все начальство пусанской полиции и выдал отпрыску возможность найти правду без постороннего вмешательства. А Тэхену жизненно необходимо выяснить судьбу Сохи. Он должен поговорить с Двойкой лично до того, как его найдут сеульские детективы и сразу же приговорят — скорее всего, тот не сдастся добровольно и без сопротивления. Его, вероятно, в итоге просто пристрелят, не церемонясь. Он не может этого допустить. — Ну и как ты это понял? — Тэхен старается не выдать тоном растерянность; он стучит кончиками пальцев по рукаву рубашки на плече, концентрируясь на тактильных ощущениях. — Что именно? — Что его убили не полицейские? — Элементарно, Ватсон, — снова клоунадит Чонгук, и, что самое страшное, Тэхен начинает привыкать к его манере общения — все меньше раздражается. — Пусанские куклы — единственное расследование за последние годы, которое настолько активно форсилось в прессе. Кукольный домик не запостил в Интернет только самый ленивый, даже в условиях тотальной цензуры на расчлененку до сих пор, если постараться, можно найти снимки трупов. Но ни одного — Кукловода. Мало того, даже по внутренним полицейским сетям ничего. Он разводит руками, совершенно не скрывая, что делом интересовался, раз пытался нарыть что-то через внутренние ресурсы. Тэхен задумывается о том, что в те четыре месяца, что прошли со смерти Кукловода, Чонгук не должен был иметь нужного доступа, но ответ находится быстро: у того знакомств в полиции больше, чем звезд на небе, он мог запрячь любого. Да еще и папаша из важных шишек, не как у Кима, конечно, но среди стражей порядка как раз тот, кто может достать при желании все, что захочется. — Кто-то приложил много усилий, чтобы скрыть тело Кукловода от общественности, — продолжает тем временем Чонгук вещать так уверенно, будто не гипотезы высказывает, а пресс-конференцию по расследованию проводит перед журналюгами. — И вот тут всплывает очень интересный вопрос: зачем? Если его просто пристрелили, для чего скрыли доказательства? — он задает верные вопросы, на которые Тэхену ответы известны. — Очевидно, что те не соответствуют реальности и кому-то очень серьезному и влиятельному совершенно не нужно, чтобы правда всплыла. Ким знает и то, кто этот серьезный и влиятельный человек. Тот, кто подключил все свои связи, потому что так же, как Тэхен, хочет узнать о судьбе сестры, жаждет узнать судьбу дочери. Его собственный отец. — Неплохо, — он не сдерживается, его реплика щедро пылает одобрением. Это и правда хорошо. И, кажется, допускает ошибку, потому что Чонгук хмурится. Он склоняет голову к плечу, изучая чужое лицо внимательно, и делает выводы: — Ты об этом знаешь, — и в тоне ни единого сомнения. Блядь. — Как ты связан с Пусанскими куклами, бывший суперинтендант и начальник третьей следственной группы пусанского отдела насильственных преступлений Ким? Чонгук не таится, дает открыто понять, что успел навести справки, и вот это уже удивляет не особо. Было бы странно, если бы он поступил иначе после того, как ему назначили нового напарника. Тэхен не отвечает, не видит смысла сбивать со следа, потому что, если юлить, Чонгук вцепится и начнет копать дальше. Чревато тем, что нароет что-то гораздо-гораздо весомее. Об этом пусть догадывается, сей факт ничего особо не поменяет. Чонгук не разочаровывает, тратя на сложение пазла меньше десятка секунд: — Ты расследовал это дело, — выпаливает он ошарашенно. — Ты тот, кто нашел Кукловода. — Бинго, — и высокомерная ухмылка просится на лицо, потому что чужой шокированный взгляд делает очень хорошо. Противоестественно хочется показать именно этому человеку, что Тэхен тоже чего-то стоит и стоит не только потому, что родился в семье, открывающей любую дверь, даже если очень этого не хочешь. А сам по себе, своими мозгами и упорством. Что не один старший инспектор Чон тут дела щелкает так же успешно, как грецкие орехи щелкунчик. Почему внезапно стало впервые за долгое время не наплевать на чужое мнение, Тэхен у себя спрашивает мысленно, но ответа не находит. Наверное, это все же что-то про соревнование. — Неплохо скрыли твою причастность, я нашел фамилии только каких-то убогих кретинов, которые никак не могли распутать настолько сложное дело. — Чужое одобрение растекается по венам патокой. — И как сдох Кукловод? — Интересный вопрос, правда? — Тэхен щедро вливает в реплику сарказма, отсылая к разговору, что произошел всего пару часов назад. Чонгук щурится — ровно так, как в кабинете утром. Отклоняется назад, прижимается спиной к мягкой обивке дивана и шире расставляет ноги, видимо больше не собираясь разговаривать в оковах серьезного диапазона. И выдавать свои секреты ради чужих, похоже, тоже. — Я смог тебя удивить? — спрашивает лениво. — Может быть. — Твоя очередь. — Двойка либо полицейский из нашего бюро, либо среди нас затесалась крыса, которая сливает ему информацию. Мало того… — Тэхен расслабляется, наконец размыкает руки на груди. Он загадочно постукивает указательным пальцем по губам, а после тянет улыбку и указывает на сидящего напротив мужчину, — ты об этом знаешь и, думаю, знаешь давно. — Неужели? — будто бы спрашивает, но вопросительные интонации насквозь пропитывает ирония. — Он среагировал на твое появление заранее, — поясняет Тэхен свои размышления. — Он не просто знал, что ты возвращаешься, он знал точную дату. Ты можешь быть сколь угодно хорош, но то, какой ажиотаж развели в бюро перед твоим возвращением — противоестественно, люди быстро пресыщаются сплетнями. Кто-то изнутри навязчиво агитировал обсуждение. Специально, — на последнем слове он делает акцент. — Тебе помогали проверять, утечет ли информация за стены бюро. Тэхен не упоминает, что на мысль о демонстративном поддержании интереса к личности Чонгука до его возвращения натолкнуло то, что ему ответили на вопрос об оцифровке информации на Двойку какой-то нелогичный бред. Еще в ту секунду он решил, что то, что все самые важные материалы хранятся только у Чона, оправдано лишь тем, что он с давних пор опасается утечки даже из внутренней полицейской сети. Дальше дело техники — фрагменты пазла один за другим сложились в полноценную картинку, странности перестали быть странными. Оставался единственный непроясненный момент: когда и почему Чонгук начал подозревать полицейских? — Хорошо, — Чонгук вновь не скупится на похвалу — он вообще оказывается щедрым на такие вещи, что по первому впечатлению не скажешь. — Это много о тебе говорит. — И что говорит? — Из-за тебя убили человека, — Тэхен целенаправленно бьет словами, проверяя реакции, но Чонгук будто его вообще не слышит или не чувствует ничего из-за горькой правды — на лице не вздрагивает ни единый мускул. — Ты знал, что так будет, и все равно пошел на провокацию. Он не сообщает больше, не собираясь вскрывать все козыри, а их немало, если так посмотреть: по тому, что уже успел натворить старший инспектор Чон, Тэхен почти уверен, что дело не просто в стальной хватке Кангала, тут скорее на мотивах знатно потанцевало желание мести. Он готов поставить многое на то, что Чонгук планирует не посадить убийцу, а собирается его прикончить собственными руками. И готов поставить еще больше на то, что ему известно лицо Двойки. Серийные убийцы не меняют почерк просто так, причины всегда веские, и ровно в той же степени, в какой на Чонгуке отразилось произошедшее два года назад, то сказалось и на преступнике. Скорее всего, они не просто встречались, они разговаривали, причем разговаривали долго и откровенно. Двойка, конечно, мог спрятать лицо, но Тэхен почти уверен, что нет — такие люди тщеславны, он обязательно показал бы, кто скрывается за маской победителя, который поставил на колени старшего инспектора Чона. Да и вряд ли он собирался оставлять поверженного в живых — если был такой физический ущерб, каким его обозначил Чимин, Чонгука однозначно хотели прикончить, и тот унес знание чужой личности с собой только каким-то чудом. А не раскрыл эту самую личность до сих пор этот самый Чонгук, судя по всему, по той же причине, по которой сам Тэхен молчит о связи преступника с Кукловодом — ему тоже нужна личная встреча. Еще одна. — Разочарован? — интересуется Чон будто бы равнодушно, но глаза вновь сужаются, а блеск зрачков становится острее — ковыряет личность тоже, пытается вскрыть наживую и определить моральные границы, провоцирует на откровенный душевный стриптиз. — А должен? — Тэхен позволяет ему, так и быть, сорвать пару тряпок со своего я. Все же и перед ним сегодня немного обнажились. Дальнейший разговор прерывает внезапно налетевший на Чонгука человек, которого они оба не заметили, увлекшись друг другом. Тот, кто оказывается Сокджином, нависает над диваном и стискивает друга — кажется, они все же именно друзья — в крепких объятиях, вереща: — Гуки! Кто тот герой, который все-таки заставил моего самого дорого человека снизойти до общества обычных людей?! Тэхен не может сдержаться — морщится непроизвольно. Пусть судмедэксперт Ким явно переоделся — на нем далеко не белый халат, а всего лишь джинсы и футболка невзрачные, — скорее всего, принял душ и оставил набор своих скальпелей в подвале бюро, но от него будто до сих пор смердит путресцином. Тэхену всегда мерещится трупная вонь, когда ему приходится пересечься с этим человеком. — Не ори на ухо, фифа, — Чонгук изворачивается, пытаясь выбраться из объятий, но делает это не слишком усердно, что не помогает. — Да ты, ты тот самый герой, который нужен каждому городу! — громче говорит он, бросая бесполезные попытки, и обмякает, позволяя себя тискать. — Отвали только, пожалуйста. — Зануда, — отмахивается тот, еще пару секунд мучает друга нарушением личного пространства, а после выпрямляется и оглядывается, подбоченившись. — Где этот страх потерявший говнюк, который возомнил, что может безнаказанно обзываться? Выдеру ему все его красные патлы. Это я крашеный, я? Он себя в зеркало давно видел? Сокджин тут же треплет свои осветленные волосы, наводя беспорядок. — Должен закрыть свою забегаловку в течение часа и подтянуться, я ему Пиздюка обещал, — задрав голову, чтобы его видеть, говорит Чонгук с улыбкой. — Пес от радости ему кроссы не обоссыт? — со смешком спрашивает Сокджин и только потом, кажется, замечает, что у их приятельского разговора есть свидетель. Широкая улыбка с его губ стирается, он приосанивается и кивает вежливо, смотря на Тэхена. — Господин Ким. — Господин Ким, — тот приветствует так же почтительно и не показывает ни единым движением черт, что такие вот традиционные приветствия между ними всегда кажутся ему комичными. — Вынужден откланяться, общество нас двоих для тебя слишком, неженка, — Чонгук поднимается, разминает плечи и забирает бокал, который, несмотря на скудное наполнение, все еще не успел опустошить. — Ты все же подумай про рты и уши. Больше красивых людей мне нравятся только люди умные, а ты вроде все же не идиот. Мой номер у тебя есть, станет скучно — звони, — он подмигивает на прощание и, обойдя диван, спрашивает у тут же приобнявшего его за плечи Сокджина: — Ну что у тебя там? Из объятий снова вывернуться не пытается, что все же отвечает на тот вопрос, который Тэхен себе задавал раньше: дело не в фобии, Чонгук просто очень избирателен в том, с кем позволяет себе контактировать близко. — Да твою прекрасную женщину мать! — вскрикивает Сокджин экспрессивно, подталкивая друга в сторону толпы. — Можно хоть сейчас не о трупах? Мы планировали надраться и посплетничать об американцах! — Уймись, истерич… — окончание фразы расслышать уже не удается. Тэхен наблюдает, как они уходят, что-то оживленно обсуждая, и спустя пару секунд теряются в толпе за спинами десятка полицейских, которые напиваются до беспамятства, потому что пятница все прощает. По итогу диалога нормальный человек осудил бы Чона, потому что поступает тот, откровенно говоря, отвратительно. Бедной девушке перерезали глотку только потому, что один ублюдский детектив решил проверить страшную гипотезу и безбожно провоцировать того, кого провоцировать, как бы ни хотелось и как бы ни требовали обстоятельства, нужно очень осторожно. По всем правилам морали и закона, за такое его нужно не просто отстранить от дела, его должны судить. Вот только Чонгук не стал ничего отрицать или пытаться оправдаться — либо ему просто настолько сильно срать на вышестоящие чины, либо предположил, что вечерний собеседник его точно не сдаст. И предположил верно. Когда речь идет о какой-то морали, Тэхен всегда делает вид, что слово такое ему неизвестно. Он сам не гнушается идти вопреки этому эфемерному качеству, сделал это только за сегодня несколько раз, умолчав факты, которые могли бы привести расследование к логичному — справедливому — концу быстрее. Тэхен далек от категории «нормальный человек» в классическом понимании, поэтому не осуждает, сдавать не собирается, да и мешать и дальше творить дичь — тем более. И не раскаивается в этом. Мало того, поняв, что Чонгук преследует цели, никак не связанные с торжеством справедливого закона, Тэхен решает, что с удовольствием поможет выйти на Двойку. И даже спокойно даст его прикончить, если Чону захочется. Но только после того, как сам с ним побеседует и выяснит, знает ли преступник хоть что-то о судьбе сестры. И в этом раскаиваться после тоже не станет абсолютно точно.