Пароксизм ненависти

Я проколот насквозь острыми шпилями.

Нас как котят топили, но мы выплыли.

Никто не в силах нас утопить, кроме нас самих.

RAVANNA — Серое.

Старший инспектор дает Тэхену отдохнуть всего одни гребаные сутки. Он, конечно, и так не то чтобы праздно проводит выходные, продолжая изучать прихваченные из бюро документы по делу Двойки, но все же, когда вечером субботы от неопределившегося абонента приходит сообщение с адресом, временем следующего дня и требованием одеться «прилично, инспектор Ким, а не как ебаный офисник», он злится. Сверив цифры над бесящим сообщением с врученными ему в кофейне на бумажке и убедившись в адресанте, он ругается уже на себя за дебильный просчет. Следовало выбросить номер сразу же, тогда можно было бы просто проигнорировать. Сейчас же внутренний голос не позволит — не тот, что совесть, а тот, что интерес к Чонгуку. Потерявшее всякий стыд любопытство начинает раздражать слишком навязчиво, чтобы этим чувством наслаждаться, как редким гостем. Оно выходит из-под контроля, и его уже хочется побыстрее спровадить, чтобы не отвлекало от важных вещей вроде работы или элементарных приемов пищи. Спит после этого Тэхен плохо. Он полночи блуждает по мыслям и пытается предсказать, какой бред ударил Чонгуку в голову. Потом его мучают кошмары о далеком прошлом, из-за которых он поднимается без настроения абсолютно и тратит целый день на бесцельное хождение из угла в угол, пока на журнальном столике в гостиной в одиночестве хламятся требующие внимания документы. Какой-то сюр все это. Ближе к ночи, когда солнце уже с удовольствием свалилось в цепкие объятия горизонта, Тэхен стоит у гардероба, заломив брови. «Не как ебаный офисник» не тот критерий, который позволил бы понять, куда именно они собираются, однако тьма за окном не дает сомневаться: точно не туда, где организуют семейные ужины и детские комнаты. Да и присланный в сообщении адрес на окраине района, где тусуются самые низшие слои общества, тоже намекает — местечко какое-то злачное. Он бывает в таких часто, когда приспичит найти себе приключений на задницу и сбросить накопившийся негатив самым примитивным и приятным способом в мире, однако все же для него привычны клубы Каннама. Там он может затеряться среди золотой молодежи и почувствовать себя комфортно, ведь точно знает основы верного поведения. В Хондэ слиться с толпой — задачка уже посложнее. Тэхен натягивает на себя невзрачную серую, местами дизайнерски потертую майку, которая в его гардеробе хранится ровно на такие случаи, пакует длинные ноги в щедро драные на бедрах черные джинсы, а сверху накидывает на плечи кожаную куртку — погода ближе к полуночи уже прохладная, чтобы разгуливать полуголым. Машину приходится взять самую неприметную — черная Audi не из дешевых, но внешне выделяется в потоке не слишком сильно, и пусть ее показывать Чону хотелось не особо на случай непредвиденных обстоятельств, все же сунуться на том, что он предпочитает обычно, в район, где свои не лучшие порядки, тем более после наступления ночи, — затея не из умных. Однако через сорок минут Тэхен убеждается, что, в отличие от него самого, Чонгук все же либо непроходимый идиот, либо как о его должности, так и о нем самом слишком хорошо знают местные. Он светить здесь свой крайне приметный мотоцикл не боится совершенно. Хотя, скорее всего, он все же отбитый на голову псих с атрофировавшимся инстинктом самосохранения — не зря же лезет к одному из страшнейших преступников современности чуть ли не с радостными визгами. Стоит Тэхену тормознуть рядом с ним на большой парковке прямо под уличным тусклым фонарем и выйти из машины, сидящий вальяжно на мотоцикле Чонгук пристальным взглядом окидывает черную тачку, не особо выделяющуюся среди таких же, оставленных рядом, хотя те явно дешевле на несколько порядков. Он хмыкает, перехватывает зажатую до этого зубами резинку спрятанными за перчатками наполовину пальцами и собирает длинные пряди в пучок на затылке, покачивая головой — явно про положение Кима осведомлен, об этом любая тварь, хоть иногда читающая газеты, наслышана, про сына мэра Пусана в прошлом печатали много статей. Сейчас уже реже гораздо, но не то чтобы перестали совсем. Когда Тэхен встает у капота Audi, опершись на нее бедрами и скрестив руки на груди, Чонгук дважды стучит по левому наушнику — те снова на нем — и рассматривает пристально уже хозяина машины. Снова хмыкает — в этот раз в звуке слышится одобрение — и без приветствия интересуется: — Можно откровенный вопрос? — А тебе нужно разрешение? — Тебя в детстве по модельным школам таскали? — с гаденькой усмешкой спрашивает Чон. Когда Тэхен безмолвно вскидывает бровь, он поясняет: — Ну эти твои походка от бедра и умение держать пафосное лицо. Врожденное или папочка-мэр дрессировал, чтобы на фотках и в телике смотрелся идеально? — На хуй иди, — цедит Тэхен. Настроение и так ни к черту, так еще и этот стучит словами, как кувалдой, по тому, что не такая уж неправда. Основам поведения на камеру его учили почти так же усердно, как стрельбе по-македонски — последнее чисто на всякий случай. — Я бы с удовольствием, но сегодня у нас другие планы, — Чонгук снова лыбится, что создает нехорошее впечатление обнаженности — он будто видит Тэхена насквозь. Тот мысленно признает, что его реакции слишком много о нем рассказывают, нужно как-то решать этот вопрос поскорее, чтобы не выдать о себе дохера чего личного. Он молчит, наблюдая за тем, как Чон достает ключи из замка — мотоцикл он успел развести ранее, до приезда Кима — и крутит те на указательном пальце, после пряча в карман расстегнутой куртки. Под той очередная черная футболка; впрочем, таков оттенок и всего остального, кроме наушников — для мужчины будто другие краски жизни что-то из категории табу. Затем он поднимается, вальяжно подходит к кофру, отодвигает висящий на специальной ручке шлем и, открыв хранилище, выуживает оттуда желтую папку с вполне себе ярким логотипом НАПа — даже не шифруется, что притащил что-то из полиции. Тэхен хмурится, снова совсем не понимая, что они забыли в убогой части города и сколько масок нужно натянуть на лицо перед окружающими. Что-то не понимать он не любит категорически. — Что мы тут делаем? — спрашивает он. Чонгук кивает в сторону огромного здания и неспешно следует вперед, дожидаясь, пока с ним поравняются. — Расследуем, — хмыкает снисходительно. — Не болтай много, оставь разговор на меня. А то пристрелят еще, обидненько будет потерять напарника в первый же день. Тэхен закатывает глаза, мысленно убеждая себя перестать ожидать большего — мало того, что Чон все же конченый, пусть и не совсем вроде как, если судить по рассказам окружающих, так между ними и речи о каком-то доверии не идет. Прежде чем их диалоги станут рациональными, придется еще не одну сотню раз померяться членами. Метафорически. Исключительно метафорически. Наверное. — Кстати, Сокджин подписал окончательное заключение по трупу — это точно Двойка. Теперь все официально, — снова дает о себе знать Чонгук через десяток секунд, в которые Тэхен изучал вид здания, становящегося все больше с каждым синхронным шагом нога в ногу. То выглядит крайне… убого, впрочем, как и вся необлагороженная окраина района. Напоминает скорее заброшенное промышленное предприятие, чем что-то адекватное, однако шум толпы, усиливающийся по мере приближения, намекает, что, несмотря на неказистость, оно популярно среди местных. Когда они подходят вплотную, удается рассмотреть контингент ожидающей своей очереди на вход толпы: в основном молодежь ближе к студенчеству. Это многое объясняет — среди молодого поколения предпочтения стиля лофт очень распространены, только-только вышедшие из подросткового возраста максималисты обожают всякое нестандартное. Даже маргинальность вызывает у таких внутреннюю дрожь, цепляя какие-то странные романтические ассоциации, выдрессированные современным кинематографом. Тэхен подобное не понимает. Они не идут к главному входу, над которым, мигая попеременно, светится неоном название «Дзета». Чонгук поворачивает влево, следует до края здания, не ускоряясь, и, когда они заворачивают за угол, чуть поодаль оказывается еще одна дверь. Та совсем не выглядит предназначенной для посетителей, однако возле нее стоит охранник в строгом черном костюме. От его уха спиралью спускается светлый проводок и уходит за ворот желтоватой под теплым освещением фонаря рубашки — такая пафосная серьезность, что Тэхен не успевает охреневать от сюра последних дней в целом и последних минут в частности. Огромный мужик выше их с Чонгуком на половину обритой налысо головы, а в плечах шире во все раза полтора. Тип кажется неприятным из той категории неприятностей, когда лучше обойти стороной, потому что, если не отличаешься особыми талантами в самообороне, пополам переломят. Физическая сила почти всегда решает. Но Чонгуку ожидаемо похер на преграды — он будто бы совсем не замечает препятствия и пытается пройти сразу к двери, не удостоив охранника и случайным взглядом. — Закрытая вечеринка, — рявкает амбал, грубо останавливая. Он хватает Чонгука за плечо, тот тут же резко отшатывается, делает пару шагов назад, едва не врезаясь в стоящего позади Тэхена, лишь чудом успевшего отступить тоже. — Вход по приглашениям. Официальность, с которой говорит отвратительного вида мужик, удивляет. Все же здание выглядит потасканным, не первой свежести, явно не тем, где должно проводиться что-то, зовущееся «закрытой вечеринкой». Тэхену все еще кажется, что атмосфера подходит для каких-нибудь заядлых наркоманов, но у таких пропуском разве что попрятавшиеся вены да сгнившая местами кожа послужит. Чонгук смотрит в небо, шумно выдыхает, едва приоткрыв рот, и дергает плечом в попытке стряхнуть с себя инородное прикосновение сквозь ткань буквально — выглядит человеком, который вот-вот расчехлит кулаки в желании пересчитать чужие зубы. Но своеобразный короткий аутотренинг помогает ему справиться с эмоциями, ведь, когда он снова пялится на охранника, на его губах жизнерадостная улыбка. — Новенький? — интересуется, склонив голову к плечу, и издевательства за сладким тоном практически не различить. Тэхену удается только потому, что он подобное уже слышал — каждый раз за секунду до того, как Чонгук начинает плеваться ядом. — Раньше сюда долбоебов не брали, удивительно. Вот, пожалуйста. — Вход по приглашениям, — совсем не задетый, повторяет амбал, словно его и правда пригласили на должность только потому, что у него извилин не особо и запомнить больше пары фраз он не в состоянии. Чонгук щурится, рассматривая мужчину как-то совсем уж кровожадно, а после медленно под чужим взором задирает правый рукав куртки до локтя. Поворачивает руку так, чтобы продемонстрировать внешнюю сторону предплечья, и там среди хаотичных черных узоров различим крохотный символ маленькой греческой дзеты — хорошая отсылка к обшарпанной вывеске над центральным входом. — Это подойдет вместо приглашения? — спрашивает Чонгук, расщедрившись на такое количество сарказма, что, будь то материально жидким, охранник захлебнулся бы им тут же. — Хорошего отдыха, — амбал сразу становится учтивым, кланяется и отходит с прохода, пропуская. Чонгук делает широкий шаг вперед, однако рядом с мужчиной застывает, поравнявшись с ним плечом к плечу, и поворачивает лицо к чужому профилю. — Доложи Матушке, что по ее душу явился Кангал, — цедит он сквозь зубы по-настоящему злобно. — И сообщи, что потратил мое время. Ей стоит знать, что я недоволен тем, как она все запустила, пока я к вам не наведывался, верно? Лицо амбала каменеет, а глаза широко распахиваются — он напуган так очевидно, будто у него на лбу это высекли. Довольный произведенным эффектом, Чонгук заходит внутрь, напевая себе под нос тихо: — What will become of us all At the end of the line? Will we live? Will we die?. Тэхен с удивлением смотрит ему в спину, пораженный чистотой произношения — акцента не слышно совершенно. Тембр мягкий, красивый, буквы льются плавными нотами. Ему на сцену бы прямая дорога с такими талантами в довесок к смазливой внешности, а не в полиции окружающих жуткой аурой распугивать. Приятный голос ласкает слух музыкой до того момента, как Чонгук открывает следующую за первой дверью вторую, играющую роль настоящего звукоизоляционного заслона. По барабанным перепонкам тут же хуком бьют тяжелые басы, орущие так громко, что и до черепно-мозговой недалеко. Тэхен морщится, заходя за Чонгуком внутрь. В ноздри тут же врывается концентрированный аромат алкоголя вперемешку с приторно-тяжелыми парами кальянов и электронных сигарет, крики толпы вплетаются в современный андеграунд, склеру режет мигающим кислотно-неоновым освещением, а пол вибрирует от резонанса звуковых волн и прыжков беснующейся молодежи. В воздухе смердит пьяным трахом, глупостями молодости и скорым звоном разбитой мечты. Со второго входа они не попадают в общие залы — их отделяет от толпы железная преграда в виде крупной сетки, натянутой таким образом, что образуется узкий коридор вдоль основного танцпола. Тут и там на непрочной ограде виднеются шипы, подобные скрепляющим фрагменты колючей проволоки, и выглядит пусть и атмосферно, но все же практичность так себе — вряд ли кому-то нравится оставлять клочки одежды или расцарапывать кожу до мяса, случайно зацепившись. Но присутствующие отчего-то веселятся, что Тэхен даже не пытается понять — для него такого рода общество не просто незнакомо, оно для него почти другой вид. Обойдя танцпол по выделенному коридору и успев дважды повернуть, они оказываются у еще одной массивной — теперь стальной — двери. Тут их тоже встречает охранник, но вот этот мужчина, такой же устрашающий, как и уличный, Чонгука уже узнает — кланяется предельно вежливо и самолично открывает тяжелую створку, пропуская гостей внутрь. Когда за ними совершенно беззвучно закрывается проход, оставляя позади сумасбродный мир будущих взрослых, вокруг воцаряется непроницаемая тишина. Тэхен не успевает удивиться качеству звукоизоляции, потому что еще один человек отворяет следующую дверь — да сколько можно? — и слуха касаются мягкие расслабляющие ноты чего-то изысканного из классиков. А перед глазами оказывается другой мир, искусно спрятанный за молодежным, похоже, специально созданным настолько кричащим, чтобы за ним точно никто не распознал то, что творится в главной обители разврата. Тэхен моментально понимает характер покрытого тайной заведения, в которое его привели. На декоративно оформленной резными символами греческого алфавита кушетке, стоящей в середине небольшого круглого зала, освещенного приглушенными красными лампами, целуются девушки, на тех, кроме тонких желтоватых цепочек, опоясывающих талии, ничего нет. Брюнетка с ухоженными волнами локонов лежит снизу, красиво прогнувшись в спине, пока сверху к ней прижимается вторая — коротковолосая блондинка. Их руки блуждают по телам друг друга, языки сливаются в сладострастном танце, и в этом нет ничего вульгарного — вид больше про высокосортную эротику, предназначение которой совсем не в том, чтобы помочь быстренько передернуть. Она возбуждает фантазию, греет кровь и немного утяжеляет дыхание. Качественный афродизиак в его лучшем олицетворении. Чонгук замирает на месте, вынуждая и Тэхена остановиться тоже. Они оба безмолвно наблюдают наряду с другими зрителями: мужчин в приличной одежде, что сидят на нескольких хаотично расставленных диванах вокруг импровизированной сцены, всего пятеро, и выглядят они крайне презентабельно, явно представители самого высшего класса. Трое из них коротают время в одиночестве, а рядом с двумя другими расположились молодые ухоженные девушки, которые ластятся нежными котятами, но грани не переступают, не пролезая изящными пальчиками под ткани костюмов. Лишь поглаживают ненавязчиво и шепчут глупости, почти касаясь накрашенными губами мочек ушей, да томно дышат, обжигая горячими выдохами мощные шеи. На этих работницах заведения одежды уже чуть больше — на них полупрозрачные юбки бежевых тонов в пол и со множеством разрезов, что при каждом движении расходятся, обнажая нежную кожу бедер; та манит мужчин к себе, еще больше разжигая фантазию. На их талиях такие же цепочки, что и у «актрис» в центре зала, а на шеях золотистые чокеры, которые должны бы напоминать ошейники, однако все равно воспринимаются чем-то, что про изящность и шарм. Верх тканью не прикрыт, от ключиц ниже к груди в свете ламп поблескивают частички шиммера, привлекая внимание к той части тела, что для натуралов всегда становится тем, что притягивает больше всего жаждущий взгляд. Тэхен не ценитель борделей, где продают любовь, никогда сам подобное не покупал, считая такой вид взаимоотношений между людьми мерзким. Но это заведение отвращения не вызывает, пусть он и догадывается, что где-то за бежевыми шифоновыми шторами, огораживающими помещение от стен и проходов в другие коридоры, прячутся комнаты для единения и логичного продолжения зрелища уже без сковывающей важные части тела одежды. Происходящее не скрипит грязью на зубах. Из-за атмосферы и общей сдержанности на грани воспринимается скорее откровенным искусством. Что-то вроде произведений в стиле ню, только в виде реального человеческого олицетворения. Изучив обстановку за минуту, Тэхен смотрит на Чонгука, потому что девушки, какими бы красивыми ни были и насколько вызывающие вещи своими языками бы ни делали, его интересуют мало, а вот реакции напарника — очень. Чон, в отличие от него, выглядит малость любопытствующим, он изучает представление в центре зала, но это тоже не про похоть: склонив голову к плечу и покручивая языком пирсинг в губе, он наблюдает скорее с рвением ученого, дорвавшегося до странного явления, а не возбужденным мужчиной. Тэхен старается не сдаваться в лапы размышлениям об ориентации напарника, но это все равно происходит: до этой секунды он думал, что Чонгук по людям в целом, без привязки к полу — сделал вывод по формулировкам; однако сейчас ему кажется, что, даже если это все же так, смещение в сторону мужчин определенно имеется. Ни один из тех, кто интересуется женщинами, не остался бы равнодушным к эротической сцене, но Чон больше отстранен, чем погружен в атмосферу. Еще через пару минут к ним подходит девушка, одетая точно так, как те, что сидят с клиентами. Она кланяется сначала Чонгуку, после — Тэхену, а затем изящным движением запястья, на котором перезвоном играют тонкие золотистые браслеты, указывает в сторону. Идет вперед, ведя их к следующему коридору, провожает по нему практически до самого конца и, открыв бордовую дверь, ласково просит подождать Матушку внутри. Помещение напоминает одновременно кабинет и комнату отдыха: свет тоже приглушен, но уже не красноватый, он и не теплый — белый, но не яркий, не бьет по глазам, успевшим привыкнуть к полутьме; полы покрыты почти черным паркетом; стены обшиты красным бархатом, у одной из них открытый шкаф, доходящий до самого потолка, на его стеклянных полках расставлен самый разный алкоголь: начиная с дешманских марок и заканчивая настолько элитными, что даже Тэхен считает достойными; у другой — напротив — стол, на котором куча бумаг разбросано, а рядом с ним теснится офисное кресло, выглядящее очень удобным. Однако Чонгук ведет их к третьей стене, где организована зона для «выпить и поболтать»: там низкий стеклянный столик, а вокруг него четыре кресла уже не рабочих, а именно таких, в которые падаешь ради расслабления. Чон опускается в одно из них, положив папку на колени, Тэхен усаживается рядом. Пока молчит, вопросов не задает, не уверенный, что их точно не подслушивают. Хотя спросить что-то вроде «Ну и какого хрена?» хочется пиздец. Они проводят наедине не дольше пары минут, в которые Чонгук тоже не издает ни звука, прикрыв глаза и будто бы заснув, но резко распахивает веки, когда дверь вновь открывается, являя взору обоих женщину. Та старше уже увиденных девчонок минимум лет на десять, но при этом тоже ухожена и крайне привлекательна. С эстетической точки зрения. На ней такая же юбка, что и на тех, кто был в зале с представлением, только бордового оттенка; талию опоясывает цепочка, но не желтоватая, мелкие звенья, похоже, сделаны из белого золота; ее грудь прикрыта такой же тканью, что и ноги, но та достаточно полупрозрачна, чтобы при движениях просматривались соски и участки кожи в тех местах, где слои шифона натягиваются. Ее шея свободна от золотых оков, но подобный обод венчает голову, а светлые, закрученные волнами пряди опускаются по плечам в замысловатой прическе. Лицо крайне миловидное, однако, когда она подходит ближе, Тэхен замечает шрам на левой стороне: тот очень тонкий, но длинный, начинается от виска, очерчивает глазницу по краю, делает изгиб на скуловой кости и по щеке спускается к нижней челюсти. Но и так общая картинка не портится, женщина очень красива. Она идет с гордо поднятой головой — не шагает, а плывет. Ее ступни босы, поэтому при ходьбе слышно только то, как ткани юбки шелестят. Вся она как олицетворение искусства, и единственное, что выбивается из образа, — обычный стеклянный чайник в ее руках; в нем все еще бурлят пузырьки, его явно только вскипятили. — Старший инспектор Чон Чонгук, — приветствует она, подходя к дальнему столу; ее голос напоминает колокольчики — нежный, с теплыми акцентами. — Добро пожаловать в мою скромную обитель. — Потрясно выглядишь, Су, — отвечает тот, наблюдая, как женщина ставит чайник на стол, отодвинув бумаги. Названная Су улыбается благодарно — на ее щеках появляются очаровательные ямочки. Затем подходит к полке, что чуть поодаль, и, грациозно поднявшись на носочках, достает черную матовую кружку и небольшую банку кофе, в оформлении которой Тэхен узнает одного из самых бюджетных производителей. — Сахар употреблять тебе религия все еще не позволяет? — любопытствует Су ласково, повернувшись к посетителям, и, когда Чонгук кивает, она тоже кивает, мол «Заказ принят». — Прости новичка, он работает всего второй день, — просит, возвращаясь к столу. Берет ложку с длинной ручкой, насыпает две с горкой в кружку и, пока заливает отраву кипятком, продолжает: — Я не успела поведать ему о том, что для тебя мои двери открыты всегда. Не злись, я тебя не ждала. — Что случилось с тем, на чье место он пришел? — немного жестче спрашивает Чонгук, когда женщина, размешав, двигается в их сторону, удерживая чашку обеими ладонями. — Увы, — качает та головой, но не продолжает, подробности не уточняет. — Мне нужно волноваться? — Мы все разрешили без особых потерь, — Су склоняется над столом, ставит перед Чонгуком кружку и опять улыбается нежно. — Не нервничай, клянусь, еще одной войны на улицах в ближайшее время не предвидится. Я не допущу, чтобы на моей территории кто-то снова нарушил твои правила. Чонгук выглядит удовлетворенным ответом, поэтому просто кивает, на что Су улыбается шире, обнажая верхний ряд аномально белых зубов. После она поворачивается к Тэхену, интересуется, может ли предложить ему что-нибудь выпить, но тот отказывается. Су отходит к креслу, стоящему ровно напротив Чонгука, и изящно в него опускается, грацией напоминая благородную кошку. — Давно вернулся? — спрашивает и, подавшись вперед, двигает кофе к Чону ближе. Когда тот качает головой и уворачивается от ладони, намеревающейся его тронуть, Су поджимает губы и хмурится. — Я думала, мы прошли стадию недоверия давно, — произносит уже не так доброжелательно, чем вновь рассказывает наблюдающему Тэхену о проблемах одного старшего инспектора с телесными контактами. Но затем ее лицо светлеет, и она мажет взглядом по этому самому Тэхену. — Или твой новый мальчик слишком ревнив? — Откуда знаешь? — Чонгук не отрицает, не указывает на ошибку. А вопрос и вовсе задает с крайней настороженностью. — Что вы с твоим солнышком разбежались? — отвечает вопросом на вопрос Су и вновь улыбается; глаза сужаются искренностью эмоции, а тонкие морщинки собираются в уголках — ее отношение к Чону очевидно благосклонное, что наталкивает на определенные мысли. — Брось, милый, не только у тебя по всему городу есть уши. Мы знаем о возвращении Хосока давно, но он вернулся один. Весьма красноречиво. — Инспектор Ким, — не позволив продолжить тему, Чонгук представляет Тэхена, махнув в его сторону рукой. — Мой напарник. — Поняла, — Су крутит ладонью у губ, прижав указательный и большой пальцы друг к другу, будто закрывает рот крохотным ключиком на замок. — Никаких личных разговоров, ты по делу, — она закидывает ногу на ногу, разрез юбки расходится, являя свету ламп хрупкую коленку, под которой с легким левым смещением вытатуирована уже знакомая греческая буква. — Чем обязана, дорогой? Чонгук раскрывает папку с документами и, достав снимок, бросает на стол — тот шелестит по крышке, останавливаясь ровно перед женщиной. Скосившись, Тэхен видит, что в фотографию крупным планом впечатано лицо последней жертвы Двойки — снято уже у судмедэкспертов, потому что тело чистое. Изображение очень детальное, сделанное таким образом, чтобы омытое рассечение на горле предстало во всей «красе». Су тут же отворачивается, передернув плечами и скривившись в отвращении. — Все еще не понимаю, — говорит она тихо, но даже так дрожь голоса слышна достаточно, чтобы обозначить испуг. Чонгук достает вторую фотографию и без лишних слов проводит с ней те же манипуляции — снимок сдвигает второй чуть дальше, тот едва не падает со стола. Посмотрев, Су поджимает губы и снова отворачивается. Там запечатлена щиколотка жертвы, и стоит Тэхену заценить и эту фотографию, как его брови удивленно взлетают. Чуть выше костяшки девушки чернеет татуировка точно такого же символа, который привлекает внимание на коленке Су и прячется среди прочих узоров на предплечье Чонгука — легко догадаться, что отличительный знак выдается редким людям, судя по всему, либо имеющим высший доступ, либо и вовсе тут работающим. Во время осмотра места преступления Тэхен его на теле жертвы не заметил. Возможно, кровь помешала, а быть может, он просто не такой внимательный, каким себя считает. Он в эту секунду жалеет, что не пошел с «любимым» напарником оценить отмытое тело к Сокджину — тот, кто владеет информацией, владеет миром. И пусть татуировка все равно ничего бы для него не прояснила в моменте, ему чрезмерно сильно не нравится проигрывать Чонгуку по слишком многим фронтам. Можно было бы и потерпеть отвратительные запахи, смешанные с концентрированными парами спирта. Это стоит того, чтобы не чувствовать себя тупицей. — Доверие, Су, — давит Чонгук, произнося имя с нажимом. — Или мне стоит подать пару запросов в крайне неприятные органы? Когда женщина поворачивается, их взгляды схлестываются: Чон давит, нахмурившись. Су хватает всего на четыре секунды — Тэхен считает, предвидя исход немого противостояния, — прежде чем она сдается: — Она была из сигм. — Мне ваши клички на хрен не сдались, звали ее как? — все еще грубо допрашивает Чонгук. — Хан, — отвечает Су, обхватив правую ладонь левой, и заламывает пальцы, на трех из которых мерцают тонкие изящные кольца. — Ли Хан. — Долго она у тебя работала? — Она так и не стала по-настоящему тут работать, — женщина качает головой, стараясь улыбнуться, но в сравнении с предыдущими эта улыбка похожа больше на болезненную гримасу. — Не справилась с обучением? — У нее был парень, когда я узнала, нам пришлось расстаться, — выдает конкретику Су и говорит при этом так жалобно, будто оправдывается за принятое решение. Будто сожалеет искренне, что так случилось. — Это табу. — Когда? — голос Чонгука вновь обогащается стальными нотами, его лицо каменеет, он, кажется, хорошо так раздражается из-за того, как сложились события. — Уже полгода прошло, — похоже, для Су это тоже очевидно, потому что она отвечает тише, отрывисто как-то. — И ты не знаешь, что с ней стало? — Тебе известно, что ко мне девочки с хорошей жизнью не приходят. У нее были серьезные проблемы с деньгами, долги какие-то огромные. Но я не знаю, куда она потом подалась. — Мы договаривались, Су, — шипит Чонгук откровенно злобно. Он быстро поднимается, отбрасывает папку на стол, обходит тот слева и, нависнув над женщиной, упирает руки в оба подлокотника. Та тут же тушуется, отшатывается максимально назад, вжимая голову в плечи. Ее губы подрагивают, и страх перед мужчиной настолько очевиден, что тоже дает понять многое. Однако уже через пару секунд это не выглядит страхом именно перед Чонгуком, потому что она быстро справляется с собой и снова выпрямляется, усаживаясь комфортнее. Видимо, тут дело в какой-то травме, а вовсе не в том, что Чон мог ей когда-то серьезно навредить. Су вновь кажется со стороны уверенной в себе женщиной, и лишь легкая дрожь подведенных алым губ все еще выдает опаску. — Мы договаривались, что я не делаю жизнь этих девочек хуже, — голос тоже не звучит ровно, но женщина делает пару глубоких вдохов, приподнимая грудь, и следующие слова у нее выходят достойней: — Я не просто так не беру тех, кто состоит в отношениях. Она это скрыла ради денег, но все равно рано или поздно прокололась бы с одним из клиентов. Су окончательно справляется с собой и поднимает голову, позволяя себе снова открыть эмоции на лице возвышающемуся над ней мужчине. Тэхен невольно проникается к ней симпатией. — Максимально возможная этичность, помнишь, Чонгук? — говорит тише, на грани шепота, с такой мольбой, словно просит своего личного бога о снисхождении. Смотрит широко раскрытыми глазами в те, что напротив и сужены, и убеждает: — Я никогда не забываю твои правила. Чонгук нависает над ней еще пару секунд, а после отстраняется, на что Су облегченно выдыхает. — Ее парень… Знаешь его имя? — он отходит, потирая затылок под пучком, возвращается в кресло, видит, как женщина качает головой, и спрашивает: — Хоть что-то? — Они вроде жили вместе… — неуверенно отвечает, замявшись на пару секунд; ее брови красиво изгибаются даже тогда, когда она хмурится. Вся она напоминает дорогое произведение искусства, что удивляет. Если проигнорировать минутное недоразумение, умение Су держать лицо поразительно. Чувствуется огромный жизненный опыт. Еще острее чувствуется, что этот опыт далеко не самый приятный. — Адрес? — задает очередной вопрос Чонгук. — Только полугодовалой давности. — Услышав ответ, он кивает — уже что-то, за что можно зацепиться. — Сейчас принесу. Су тут же поднимается с присущей ей грацией, но, направляясь на выход, теряет немного изящности, потому что торопится. — Сигмы? — спрашивает Тэхен, стоит двери за женщиной закрыться. — Это элитный бордель, — Чонгук обводит рукой помещение, демонстрируя богатое убранство. — Клиентура исключительно из сильных мира сего, а все девочки попадают к Матушке с улицы. Пока они учатся ублажать мужиков не только физически, но и ментально, а их самих приводят в эстетический порядок, они зовутся «сигмами». Потом им присваивается какая-то другая буква. Я особо не вникал, но их три вроде по классу услуг. Пародируют систему гейш, это привлекает внимание. Красивенький антуражик. — Ты прикрываешь проституцию, — саркастичности выпада Тэхена только последний дебил бы не заметил. — Только это место, а не всю проституцию целиком, — поправляет Чонгук и не цепляется к посылу между строк, продолжая предельно серьезно: — Мы познакомились с Су шесть лет назад, я тогда еще помощником инспектора был, а она — дешевой шлюхой. Ее избил клиент до полусмерти, а потом загреб ночной патруль, проигнорировав, что ей сломали пять ребер, порвали селезенку и изрезали лицо. Мне еле удалось ее у них забрать, не позволив в камеру бросить. Она тогда и подохла бы, если бы мой знакомый врач ее не подлатал. Все это объясняет аномальный трепет, с которым к Чонгуку относится женщина — когда речь идет о спасении жизни, тем более в контексте тех условий, что вынудили Су когда-то пойти на панель, именно так и происходит. Случайный человек, подавший руку помощи в самый необходимый момент, становится почти мессией. — Проституция никуда не денется, всех не пересажаешь, — с тяжелым вздохом говорит Чонгук. — Я свел Су с одним состоятельным торговцем информацией, который частенько с полицией сотрудничает, и со временем они создали это место. Здесь жизнь девочек и их благополучие, хотя бы физическое, первостепенны. Это лучше, чем на трассе рисковать нарваться на очередного безжалостного садиста. — Чем тебе за это платят? — спрашивает уже без подъеба Тэхен. Пусть они все еще обсуждают проституцию, мотивация все равно не может не вызывать определенного уважения. Детали личности Чонгука проясняются, наружу постепенно выползает то, что легкими движениями клячки проводит по прилепленному ярлыку «конченый», осветляя. — Возбужденные мужчины болтливы, а удовлетворенные еще и кристально честны, — Чонгук жмет плечами, озвучивая элементарную вещь, на самом-то деле. Тэхен мог бы и сам догадаться. — Клиентура тут закачаешься. — Политики? — предполагает самое логичное, учитывая, что спрятанный за ширмой дешевого клуба для студентов мирок выглядит достаточно богато, чтобы судить о выручке — та очень хороша для борделя, пусть и элитного. — Не только. Су водится со многими, перед этим всех тщательно проверяя, но она не делит их по категориям хороших и плохих людей, потому что я ей позволил, информация разная может понадобиться. Доступ есть у многих политиков, бизнесменов, у парочки крупных торговцев оружия, наркоторговцев, работорговцев… Тэхену едва удается не выдать эмоций и грохнувшего в груди сердца в момент, когда последнее слово звучит иначе остальных — его выделяют совсем малость, однако настораживает так сильно, словно Чонгук сказал прямым текстом, что знает все. Ким смотрит на чужой профиль, но мужчина равнодушно листает документы в папке, его черты не меняются нисколько, ни единая деталь не подтверждает страшную мысль. Чон будто ничего особого не подразумевает. Но внутреннее чутье, подводящее крайне редко, голосит фальцетом, что упоминание неслучайно. Тэхен пытается просчитать вероятность того, что кому-то, вроде Чонгука, и правда известна вся подноготная, однако та минимальна. Его отец — Ким Инсон — не дебил последний, он рулит всей сферой работорговли республики Корея десятилетиями. Если бы его настолько просто было вычислить, он уже давно коротал бы дни на нарах в ожидании смертной казни. Ту ради него вновь начали бы проводить, отменив мораторий, потому что старший Ким тот человек, который больше всего в этой стране заслуживает смерти. Тэхен, наверное, единственный, кто знает о темных делишках Инсона и не желает ему подобной участи. От навязчивых мыслей отвлекает вернувшаяся Су. Та протягивает Чонгуку бумажку с нужным адресом, и они с Тэхеном, быстро попрощавшись, удаляются восвояси; Чон так и не притрагивается к подготовленному специально для него кофе. Они не разговаривают, преодолевая уже изученный путь, лишь один из них — легко догадаться кто — издевательски прощается с охранником на улице, но реакцию оба не замечают, не оборачиваясь. Когда они оказываются на парковке, Чонгук прячет папку в кофре и, перекинув ногу через седло, усаживается на мотоцикл, пока Тэхен замирает у столба ровно напротив, прижавшись к тому плечом и скрестив руки на груди. Их взгляды пересекаются. — Зачем ты потащил меня с собой? — спрашивает Тэхен, точно понимая, что его присутствие требовалось не особо. Гораздо логичнее было бы, если бы Чонгук провернул все самостоятельно, это стало бы ожидаемым от кого-то вроде этого человека. — Ты мой напарник? — не отвечает, тоже спрашивает, но риторически, щедро сдобрив вопрос ироничными нотками. Тэхен хмурится на секунду всего, а потом очевидная причина, до которой он догадывается, растягивает его губы в ухмылке. — Мару поставила тебе ультиматум, — озвучивает пришедшее умозаключение с откровенным довольством в тоне. — Надо же, как занятно. — Что занятного? — Люблю, когда от меня зависит так много. — Ну не разочаровывай меня, малыш. Чонгук тоже обращается к иронии, выделяя последнее слово снисходительно. Он подается вперед, укладывает руки на руль мотоцикла и, умостив сверху подбородок, смотрит на Тэхена снизу вверх, но почему-то не выглядит как тот, кто в уязвимой позиции. Он все еще кажется хозяином положения. — Ты же не решил, что сможешь меня прогнуть из-за того, что Мару пригрозила мне отстранением? — а вот это звучит уже грубее, никакой игривости в тоне Чонгука не остается, в каждом слове звенит несгибаемая сталь. — Начнешь выебываться, и я очень просто пошлю на хуй и тебя, и Мару, и всю полицию в придачу. Если ты до сих пор не понял, мне абсолютно плевать на правила и устав. — На свою жизнь тоже? — интересуется показательно равнодушно, однако сложно не распознать подтекст между строк. — А вот это уже не твое дело, — отрезает Чонгук грубо. — Ты мне лучше вот что скажи: ты понял, почему Двойка сменил почерк, или сутки херней страдал? Когда вместо ответа лишь молча качают головой, он презрительно цыкает, словно попытка людей в отдых что-то, за что нужно сразу же сжигать. — Можешь изложить свои размышления, — предлагает Тэхен саркастично, со всем возможным концентратом гнили в речи. — И в чем прикол тогда? На кой черт мне ты, если я все сам? — фыркает презрительно. А после меняет тон, тянет гласные, будто завлекающе флиртует: — Ну же, Тэхен, давай, ты озвучил на брифинге все переменные. Ты уже знаешь ответ. — На имени упоминаемый сужает глаза, потому что пять простых букв не должны звучать одновременно похабно и настолько восторженно, как говорят и не имя вовсе, а шепчут на ухо обещания. — Почему он убивал раньше? — Доказывал себе, что так поступит каждый, — отвечает Тэхен без грамма неуверенности. — Театрализация какой-то личной ситуации. Чонгук поднимается, прячет руки в карманы мотоциклетных брюк и под пристальным взором вышагивает навстречу. Обходит второго мужчину полукругом, но тот тоже поворачивается, не позволяя себе открыть спину. — Стой на месте, — говорит Чонгук, и это не звучит приказом. Это напоминает просьбу искреннюю, и честность усугубляется, когда почти шепотом звучит: — Пожалуйста, просто сделай так, как я говорю. Тэхен сомневается. Сильно сомневается. И дело вовсе не в том, что они стоят посреди пустой парковки, на которой, кроме них, только бездушные железные машины, несколько тусклых фонарей и тишина ночи. Как и не в том, что Чонгуку он не доверяет от фразы пиздец как, хотя это тоже имеет значение. Все дело в том, что он никогда не позволяет себе настолько уязвимых позиций. Он не умеет обнажать тылы, он всегда насторожен, даже если угрозы не чувствует. А Чонгук в данную секунду ощущается угрозой внушительнее, чем что-либо за последние пятнадцать лет его жизни. Тэхену приходится себя заставить, пересилить, и, когда он отворачивается, оставляя мужчину за спиной, рефлексы вопят, руки немного потряхивает дрожью, а мозг словно и вовсе коротит. Будь Тэхен дозиметром, измеряющим уровень опасности, стрекот щелчков превратился бы в беспрерывный гул. — Расскажи, как ты видишь преступление, — Чонгук подходит ближе, становится за его плечом меньше чем в полушаге — дыхание, вырывающееся из легких вместе со словами, четко различимо. — Он воссоздает прошлое, — Тэхен передергивает плечами, стараясь сбросить с себя скованность. Когда Чонгук начинает говорить снова, его тон меняется — становится ниже. Совершенно незнакомым, за спиной Тэхена кто-то совершенно другой. Чужак. — Я проживаю страшный опыт снова и снова, — Чонгук произносит слова, приняв на себя личность преступника, тихо, на грани с шепотом. — Я пытаюсь что-то исправить? — Нет, не пытаешься, — без единого сомнения отвечает Тэхен. Двойка никогда не отходит от схемы ритуала, он приносит в мир именно то, что должно, по его мнению, происходить. Он не играет с событиями. Он управляет только героями. — Ты воспроизводишь именно ту ситуацию, которую видел. — Но я все же что-то меняю, верно? — спрашивают за спиной вкрадчиво, наклоняясь ближе; мурашки на шее бесятся, ползут ниже к плечам и лопаткам, становясь колючими. — Я не в силах нарушить ход событий. Судьба уже свершилась, никто не может обратить вспять течение времени. Но что я способен сделать, когда власть над двумя людьми только в моих руках? Темные силуэты вокруг немного плывут, переставая быть в фокусе, все внимание концентрируется только на чужом шепоте. Обычно с Тэхеном такое бывает тогда, когда он держит пистолет и прячется за углом, выслеживая очередного преступника. Но тогда на нем, как правило, бронежилет, а его спину прикрывают несколько других полицейских, которым он тоже доверяет не особо, но и удара между лопаток не ждет. Сейчас он обнажен максимально, он будто тянет руку в ящик с тайпаном, не меньше. Или добровольно позволяет кангалу прикусить себе шею, чтобы проверить: отгрызет, раздробив позвонки в пыль, или помилует. — Определяешь роли, — голос хрипит немного, в горле сохнет. Катастрофически хочется промочить глотку. — «Единица» всегда становится злодеем. Ни разу до вчерашнего дня «двойка» не брал в руки оружие. Он неизменно жертва. — Правильно, Тэхен, — звучит с неприкрытым одобрением. — Очень хорошо. Последняя реплика все усугубляет, подогревая кровь. И в этом уже не только опасение — от тембра, которым произносят имя и тянут «хорошо», хочется прикрыть глаза, чтобы прочувствовать атмосферу ярче, лишившись одного из органов чувств. Кончики пальцев покалывает немного, как если бы к ним подсоединили проводки, жалящие слабыми разрядами тока на каждое озвученное слово. Тэхен сжимает и разжимает кулаки, ощущая, как ладони становятся влажными. — За что я себя виню? В чем я хочу себя убедить? — Чонгук склоняется ближе, его выдох касается раковины уха, а после сползает ниже. — На моих руках море крови, и я продолжаю в ней купаться. Я хочу еще. Зачем я беру лезвие вновь и вновь, вкладываю его в ладони своих жертв, а потом жгу их тела, вырезаю на их коже цифры и слушаю крики, уговаривая поступить правильно? Почему я в этом нуждаюсь? Что я себе доказываю снова и снова, заставляя «единицу» становиться злодеем? Тэхен замечает, что подается немного назад и чуть откидывает голову, открывая больше пространства для чужого жаркого дыхания, только когда это уже происходит. Хочется провести по кадыку и проверить, не сковало ли под ним горло удавкой, потому что трахею будто бы что-то инородное придавливает немного, замедляя потоки воздуха. Ускорение пульса чувствуется четко — он может посчитать удары, не прикасаясь к сонной артерии, настолько громко сердцебиение грохочет в висках. Даже голова кружится немного, кажется, но он не может понять этого точно, ведь приваливается правым плечом — не тем, за которым стоит Чонгук — к прохладному столбу. — В реальной ситуации злодеем был «двойка», — Тэхен немного спотыкается на словах, и ему приходится приоткрыть рот, чтобы втянуть в легкие больше кислорода. И только потом он продолжает: — Ты был в той ситуации «двойкой». Ты поступил правильно. Если бы поступил иначе, палачом стал бы «единица», а жертвой пришлось быть тебе. Вот что ты себе доказываешь. Вот с чем ты пытаешься смириться. Ты или тебя. — Почему сейчас мне не нужен этот ритуал? Почему я больше не хочу себе это доказывать? Он широко распахивает веки, когда очевидная причина простреливает виски резким осознанием. Его словно ледяной водой с головы до ног окатывает, отчего гипнотический эффект вкрадчивого шепота отступает на второй план. — Он не признавал вину, испытывал ее на уровне бессознательного, отвергая неправильность поступков. Воспринимал все как самозащиту. А сейчас он смирился. Теперь он согласен, что злодей именно он, — ошарашенно выпаливает, облизав пересохшие губы. — Признал, что главное не «Ты или тебя». Первостепенно то, кто принял неверное решение. Шею в последний раз обжигает чужое дыхание, а уже через секунду Чонгук делает шаг назад и произносит привычным тоном: — Можешь, когда хочешь. Тэхен промаргивается, окончательно скидывая морок, легко сдающийся, когда Чон показывается из-за его спины. Увидев напарника вновь в поле зрения, он полностью выныривает из странной мрачно-тягучей атмосферы, которая вызвала совсем не ту реакцию, какую, по правилам нормальных людей, должна бы. — Двойка ассоциирует себя с «двойкой»… — ему удается сказать это так, чтобы не выдать все еще пересохшего горла. Тэхен отвлекается сильнее за счет заработавшего еще быстрее мышления и усмехается на то, как поразительно забавно звучит — когда полицейские выдавали серийнику кличку, как чувствовали, какую цифру выбирать. — Ты или тебя. Интересная философия, если отбросить всякое дерьмо. — Не анализируй ситуацию слишком буквально и примитивно, — качает головой Чонгук, вновь усаживаясь на мотоцикл. — Не факт, что ритуал — его личный поступок. Это может быть просто результат наблюдения: например, видел, как один из родителей навредил другому, и принял вину на себя. Да и речь не обязательно об убийстве. Банальное домашнее насилие тоже могло дать такой эффект. Он выглядит, в отличие от самоощущения Тэхена, таким же, как за минуты до, лишь радужки кажутся темнее обычного — непроглядно черными. Но это можно списать на что угодно, на отсутствие нормального освещения, в первую очередь. — Он сменил роли из-за тебя, — говорит Тэхен, не ища больше никаких обходных путей. Пусть его застали немного врасплох, все же и он не из тех, кто сдается при первых же сложностях, поэтому безбожно давит, не позволяя себе просрать удобный шанс: — Того, что я знаю о ситуации двухлетней давности, вполне достаточно, чтобы догадаться, что у вас там что-то очень весомое произошло. Это ты его переубедил. — Допустим, — признает тот. — Ты затер ему что-то вроде того, что говорил Чимину о лицемерии? Чонгук отворачивается, пряча половину лица, и мечется взглядом по парковке, словно ищет нужный ответ в темных силуэтах тачек посетителей. Кривится, возможно слишком глубоко погружаясь в их диалог с Двойкой, который точно был щедрым на жестокость, и только спустя затяжную минуту напряженного молчания выдает тихо: — Я говорил о принятии и о том, что пытаться оправдаться перед собой, проецируя свои грехи на других, — жалко. Что ж, звучит правдоподобно. Если Двойка действительно руководствуется в ритуале именно чувством вины, сказанное кем-то, вроде Чонгука — тем, кого преступник принял за достойного, раз уж схлестнулся в прямом противостоянии, — заставило бы задуматься. Переосмыслить собственные мотивы. И если бы он убедился в том, что прав, то начал бы доказывать этот факт, не меняя почерка. А он поменял характер преступления диаметрально, теперь доказывая что-то другое. Тэхен косится в сторону клуба, когда до него доходит. — И это тогда… Он указывает ладонью на обшарпанное здание, подразумевая мертвую девушку, пусть Чонгуку лично не знакомую, но все же связанную с одной из сфер его жизни — очень противоречивой, морально категорически грязной. — «Мы ничем не отличаемся», — подтверждает тот с кивком, вновь посмотрев на напарника; его взгляд за жалкие минуты опустел полностью, в нем любые искры, даже всего напускного, потухли. Будто душа за считаные мгновения сгнила внутри. — «Ты такой же ублюдок». — Его послания работают? — спрашивает Тэхен тихо. Сейчас на лице Чонгука отсутствует все ставшее быстро привычным — там ни улыбок широких, ни высокомерия, ни хотя бы вызова минимального. Там лишь одно большое и громкое ничего, и это по-настоящему жутко. Сильнее, чем то, как слышался его голос, пока он стоял, скрывшись за чужой спиной. И почему-то все это вкупе с ночью, когда люди всегда становятся откровеннее, заставляет Тэхена желать услышать отрицательный ответ. Ему не хочется, чтобы Чонгук признавал вслух, что Двойка хоть где-то добился успеха. Совсем. К счастью, его не разочаровывают. — Двойка лажает в очевидных вещах: он воспринимает мир черно-белым и думает, что я такой же, — Чонгук говорит суховато, но все же пустота в радужке немного рассеивается; атмосфера перестает нести отвратно мертвечиной. — Но я давно в курсе, что в нашей жизни нет ни одной однозначной вещи, а любые поступки — серые, просто какие-то светлее, какие-то темнее. Я все о себе знаю и прекрасно уживаюсь с этой правдой, — он жмет плечами. — Поэтому я всегда буду на шаг впереди, что бы он ни придумал. Он не сможет застать меня врасплох. Чонгук прогибается назад, отстегивает шлем от крепления и, выравниваясь, удерживает его на уровне живота. Вытаскивает ключи из кармана, заводит мотоцикл; по парковке рокотом разносится дерзкий рык движка. Только потом он снова смотрит на ночного собеседника. — Как помер Кукловод? — спрашивает не так уж и внезапно. Что-то подобное вполне ожидаемо — Чонгук точно не стал бы раздавать щедро козыри направо и налево. Он просто пожертвовал сильной картой, чтобы получить не менее сильную в ответ. Тэхен раздумывает с пару секунд, что лучше соврать, чтобы выглядело максимально правдоподобно. Самый логичный ответ находится быстро: — Его пришила одна из выживших кукол. Чонгук не удивляется — выглядит как давно знающий правду, которая на самом деле правда ни на йоту. — Подвесил на крюки? — спрашивает как так и надо и, получив в ответ молчаливый кивок — это уже как раз про правду, — удовлетворенно хмыкает. — Завтра проверяем квартиру Ли, — не задавая больше вопросов, говорит он. — Нужно найти вторую жертву до того, как с ней что-то случится. — Будет стремно, если он выпилится раньше времени, — в качестве согласия высказывает Тэхен. — Или ему помогут выпилиться, — дополняет Чонгук. Он озирается по сторонам, покручивая языком пирсинг в губе, но не находит больше слов для дальнейшего разговора. — Адрес скину сообщением утром, — подводит итог и, стянув резинку с волос и надев ту на левое запястье, поднимает шлем. Прежде чем спрятать лицо за непроницаемой матовостью, он прощается устало: — Доброй ночи, инспектор Ким. Тэхен не отвечает, наблюдая, как тот пригибается, газует, обогащая звуки бурной ночи ревом мотора, отпускает сцепление и пролетает мимо, критически близко к столбу и стоящему рядом мужчине; того обдает сквозняком ветерка, заставляя поежиться. — Доброй, — говорит Тэхен вслед, провожая тающий в ночи силуэт взглядом, и хмурится. Мурашки все еще носятся по лопаткам, не успев окончательно оттормозиться после галопа, а призраки вкрадчивого шепота и теплого дыхания до сих пор где-то рядом — наблюдают исподтишка, оценивают остатки впечатления, что смогли произвести. Все системы организма сбоят, выдают какие-то совершенно непривычные реакции. И только разум мигает алым — бьет откровенную тревогу. Тэхен не помнит, когда ему было в последний раз страшно. Хотя бы немного боязно. Ему привычны те опасения, которые обусловлены исключительно холодными логичными расчетами — когда делаешь или не делаешь что-то, здраво оценивая риски. Но сегодня, пусть всего на пару секунд, но его все же откровенно напугали: на один жалкий миг Тэхену показалось, что за его спиной стоит не кто иной, как Двойка собственной персоной. И это по-настоящему страшно. Такого, чтобы инстинкт самосохранения вопил, предупреждал, призывал обернуться и посмотреть на того, кто прячется за спиной, за ним, кажется, не замечалось еще со школы. А того, чтобы страх трансформировался во что-то тягучее, горячее, разгоняющее кровь и щедро впрыскивающее еще больше адреналина в раскаленные страхом артерии, не случалось, нахрен, никогда. Даже по меркам Тэхена, никогда не отличающегося добропорядочностью, это ненормальная хрень абсолютно. Пусть Чонгук и говорил так, будто по телефону в голосовой сфере проституции подрабатывает, обсуждали они не самые радужные вещи. Попахивает какой-то лютой дичью, и все это укореняет мысль о том, что, если даже их «померяться членами» когда-нибудь все же закончится благополучно для обеих сторон и они не перегрызут друг другу глотки, а придут хотя бы к подобию нормальных отношений напарников, рядом с Чоном и тогда не стоит расслабляться. Лучше вообще этого не делать не просто в обозримом будущем, а никогда. Ни при каких обстоятельствах.