Пароксизм ненависти

— Я минут на пятнадцать, — говорит Тэхен с дежурной улыбкой, когда после писка магнитного пропуска его приветствует охранник бюро, высунувшись из будки с видеокамерами. — Хочу забрать документы из отдела, чтобы дома посмотреть. — Что ж вы отдыхать-то никто не умеете, — бормочет себе под нос полицейский лет шестидесяти, который после получения почетного звания «пенсионер» остался ситуативным сотрудником выходного дня и пашет тут периодами уже не первый год. — Из-за вашей группы никогда поспать нормально не удается. Не цените время, молодежь. В старости локти кусать будете. Последнее доносится урывками, когда он возвращается в выделенную крохотную комнатку, смерив напоследок позднего посетителя взглядом исподлобья. Тэхен прослеживает, как дверь за ним медленно закрывается, и вздрагивает слегка, когда та лязгает о косяк металлическим затвором, что задвинут не до конца. Жмет плечами и идет к лифтам, радуясь, что больше вопросами его осыпать не стали, да и к беседе не привлекли — этот мужчина, что только по выходным тут дежурит, в остальные дни наслаждаясь жизнью пенсионера, обычно падок на бессмысленный треп. А Тэхен один из немногих, кто без срочных вызовов появляется на пороге бюро не в будни или поздней ночью, тревожа покой охранников. Он поднимается на лифте на восьмой этаж, не особо торопясь добирается по темным коридорам, стараясь шуметь поменьше, потому что в окружении пляшущих в сумраке теней и полном одиночестве эхо шагов кажется жутким. Однако стоит ему оказаться у двери в отдел, занимаемый второй следственной группой, он замечает полоску света, выбивающуюся под створкой, и хмыкает тихо — бубнеж старика на входе становится понятным. Похоже, Тэхен не единственный, кому дома не сидится в субботу близко к полуночи. Он не удивляется, когда, переступив порог, видит Чонгука. До возвращения «блудного детектива» редко кто нарушал график, тут таких озабоченных до работы в дни относительно спокойные не так уж много — один Тэхен, собственно. Он останавливается на входе, прижимается плечом к косяку, придержав дверь от хлопка ботинком, и позволяет себе с минуту понаблюдать, пока остается незамеченным — Чонгук увлечен, а басы в его наушниках настолько оглушительны, что улавливаются с расстояния и в несколько метров. Тэхен хмурится, когда замечает, чем занимается его напарник. Тот, полуприсев на свой стол, придвинул две большие прозрачные доски, на которых обычно визуализируют детали дела, и расположил их клином так, чтобы те окружали его подобно граням треугольника. На обеих в хронологическом порядке вывешены фотографии доброй половины жертв Двойки — там только те, кого, судя по изученным документам, Чон знал лично. При этом на первом прозрачном полотне размещены исключительно лица крупным планом, в то время как на втором — снимки спин; на тех в хаотичности можно различить вырезанные цифры разного номинала. Системы в этом, на первый взгляд, нет. Чонгук наклоняется чуть вперед и на левой доске с лицами перемещает две крепленные специальной многоразовой клейкой лентой фотографии выше — восьмую жертву и тринадцатую; двадцатую, напротив, опускает ниже всех и размещает по центру. Со второй доской проворачивает то же самое, выделив нужные снимки из общего ряда. Затем он вновь отклоняется, садится удобнее, бедро левой ноги подтянув на стол, и прихватывает сбоку от себя картонную коробку с раменом. Покачивает головой в такт новой песни, что сменила предыдущую, — басы звучат уже не так бешено, они дробь отбивают быструю, но медленнее прошлой. Когда он приподнимает руку, наматывая лапшу на палочки и поднося ко рту, широкие просветы его черной майки открывают вид на зубчатые мышцы слева, и взгляд Тэхена без спросу цепляется за черную вязь татуировок. Переплетение чернил представляет абстракцию витиеватую — рисунок можно принять и за витки тумана, и за разводы бликов на воде, и просто за полет мысли. Линии пересекают бок и уходят под ткань на косые мышцы, и увидеть картинку отчего-то очень хочется целиком. Как и понять, что ей подразумевается. В тех изображениях, что открываются взору — а это гораздо больше, чем можно увидеть на Чонгуке обычно, — не прослеживается никакой закономерности. На руках, начиная с фаланг, и сейчас скрытых наполовину перчатками, густой чернотой симметрично поднимаются рваные линии, которые на предплечьях сливаются почти в глухое пятно, однако выше становятся реже, выделяясь во что-то конкретно очерченное, но не очень понятное. На дельтах линии закручиваются воронками, а к шее трансформируются в четкие углы, что на спине дублируют трапециевидную мышцу и по позвонкам уходят вниз меж лопаток. Шею спереди Тэхену сейчас видно только отчасти, ведь Чонгук сидит почти спиной, лишь немного демонстрируя профиль, но он отлично помнит, что там рисунок идентичен, сползает на грудные мышцы, а сверху обводит кадык полукругом и практически достает ответвлениями острыми до края челюсти. Он вновь ловит себя на желании посмотреть целиком, однако мысль тут же испаряется, стоит внимательному взгляду различить искажение линий, — в этот раз на Чонгуке майка, обнажающая часть лопаток, и там видны обрывки точно таких шрамов, что на каждой жертве Двойки оставлены клеймом. И если слева Тэхен видит четкую горизонтальную линию, что когда-то раной была, то справа та залеплена широким пластырем, на котором светло-красным расходится крупный развод свежей крови. Слюна густеет, копится во рту, но Тэхен этого не замечает, вздрагивая, когда его застают врасплох, тыча носом в низость слежки: — Ты долго пялиться будет? — спрашивает Чонгук сразу же, как пережевывает порцию лапши. Он делает это громче нужного, видимо, потому что в наушниках музло на максимум играет. Он отставляет коробку, стучит традиционно дважды по наушнику, но не оборачивается. Вновь наклоняется к доске и поднимает еще два фото жертв выше — восемнадцатой и двадцать первой. — Я выделил тебе время самому дать о себе знать, но ты еще страннее, чем мне казалось раньше, — Чонгук поворачивается ко второй доске и делает со снимками то же самое. — Не видел в твоем личном деле пометок о привлечении за сталкерство. — Сразу меня заметил? — интересуется Тэхен тихо. Он немного сожалеет о том, что момент нарушился, — ощущается так, будто он смотрел на картину какую-то живописную, впитывая ее всеми органами чувств, а посреди наслаждения в процесс вмешался кто-то в искусстве несведущий и высказал глупую, совсем необразованную хрень. Если бы Чонгук был немым, от него веяло бы гораздо более очаровательным вайбом. — Отражение, — Чонгук указывает на прозрачную доску. — Подходящий угол обзора для контроля двери. Я никогда не позволяю себе оставлять выходы без внимания, если не слышу окружающий мир. Безопасность превыше всего. — Похоже на паранойю, — с едва слышным смешком комментирует Тэхен, внутренне соглашаясь со сказанным. Он тоже всегда старается контролировать все потенциальные точки угрозы. — Кто сказал, что у меня ее нет? — риторически спрашивает Чонгук. — И что тебе дома не сидится? Я вроде дал тебе отдохнуть, чтобы ты сразу же в начале дела не выгорел. — Уезжаю в Пусан через час, хотел взять последние убийства с собой, чтобы просмотреть в свободные минуты. Тэхен вальяжно отталкивается от косяка, позволяя двери наконец-то закрыться. Звук хлопка по спине проходится мурашками, как если бы решетка клетки лязгнула железными засовами. Вот только кого из них двоих заперли с хищником — это вопрос, достойный дискуссии. — Соскучился по семье? — интересуется Чонгук, не оборачиваясь. Но сомнений в том, что продолжает следить за собеседником сквозь отражение, не возникает. — Хочу встретиться с друзьями, — абстрактно отвечает Тэхен. Он еще сам не уверен, правда ли это — пока не знает, останутся ли у него время и желание после посещения детского дома в пригороде Пусана свидеться с кем-то из старых приятелей. Подойдя к своему столу, он копается в документах, брошенных им в пятницу перед баром беспорядочно, и, найдя данные на последние три жертвы — те, что еще не успел досконально изучить, — смотрит в спину Чонгука опять. Цепляется взглядом за обрывки шрама, подвисает на пару секунд, а потом, тряхнув головой, уделяет внимание доскам. — Что за перфоманс? — спрашивает, подходя ближе. А после плюет на опасения и такт и, отложив папки на стол Чонгука рядом с позабытой едой, присаживается так близко, что даже сквозь рукава шелковой черной рубашки обжигается исходящим от голой кожи напарника жаром. — Пытаюсь понять, не упустил ли еще какую-то закономерность выбора жертв. Чонгук хмурится, бегло изучая снимки с лицами. Наклоняется вперед снова, слегка задевая Тэхена, на что того потряхивает немного, и передвигает фото двадцать третьего погибшего над остальными; то же проворачивает с изображением пореза на спине. — И как? — Черт его знает, — Чонгук легко покачивает головой, а после вздыхает тяжело, и его плечи немного опускаются. — Я помню их лица, помню какие-то фрагменты нашего общения, но сложно восстановить всю картинку взаимоотношений. Я со столькими людьми постоянно контактирую, что каждый в памяти не откладывается. Он снова хмурится, в упор смотря на снимок с чертами двадцать четвертой жертвы. Там девушка совсем молодая, на момент смерти ей было всего двадцать один, то есть сейчас еще бы даже двадцати четыре не насчиталось. — Вот она жила в соседнем подъезде в моем прошлом доме, и ее шавка поганая все время пыталась отгрызть мне пятку, когда я на пробежку выходил. Мы с ней постоянно из-за этого собачились, — продолжает Чонгук, кривя губы. — Это все, что нас когда-либо связывало, я даже имени ее до того, как труп нашли, не знал. И как оценивать такое знакомство? Как негативное или случайное? — Думаешь, есть связь с характером твоих отношений с жертвами? — Тэхен тоже сдвигает брови к переносице, припоминая все, что успел прочесть в документах до сего момента. Выходило, что Чонгук раньше не оценивал убийства с этой стороны. — Понятия не имею, — жмет плечами Чонгук, приподнимается и все же передвигает двадцать четвертую фотографию выше в особенный ряд. — Но число тех, с кем у меня были какие-то конфликты, постепенно увеличивается. Он указывает пальцем на расположение снимков, и действительно, чем дальше по хронологии, тем больше лиц подняты вверх относительно основной линии. Он оборачивается, кивает на другую доску, где тоже можно увидеть особенность, тут же озвученную Чонгуком: — И у каждого из них роль «единицы». — Двойка считает эту роль наказанием. Если это действительно закономерность, то… — Тэхен замолкает, подбирая слова. Но Чонгук его опережает: — В какой-то момент он перестал воспринимать меня соперником, а отождествил с союзником, — Чонгук кусает губу несколько раз, стуча пирсингом о зубы, и после продолжает: — Если понять, в какой период выбор перестал быть случайным, можно нащупать причину, по которой я начал ему нравиться. Тэхен поднимается, подходит впритык к той доске, где целая выставка спин организована, и, спрятав ладони в карманы черных классических брюк, качается с пятки на носок, пристально изучая фотографии и сравнивая характер разрезов друг с другом. Те омыты уже, потому что снимки сделаны у судмедэкспертов, так что края видны достаточно для определения специфики нанесения ран. Но сколько бы он ни вглядывался, те кажутся Тэхену абсолютно идентичными. Да и он все же профессионал не в этой сфере, чтобы сходу и исключительно по изображениям определить, какие травмы эмоциональные, а какие чисто механические. А жаль, если бы поднятые вверх «единицы» отличались более глубокими и широкими ранами, можно было бы считать высказанную гипотезу доказанной. Тэхен оборачивается через плечо и смотрит на Чонгука. Он прикусывает щеку изнутри, ловя за хвост мелькнувшую украдкой мысль. Идея кажется одновременно гениальной и вместе с тем до абсурда странной, поэтому он сомневается. Но совсем недолго. — Покажешь? — он произносит это вопросительно, на самом деле не рассчитывая, что его просьбу удовлетворят. Однако удержаться не может. Попытка не пытка. Чонгук снова удивляет. Он понимает сразу, о чем его просят, мешкает всего несколько секунд, пялясь безотрывно на доску. А потом отодвигает коробку с лапшой подальше, поддевает полы майки и стягивает со спины. Перекидывает ворот через голову, но до конца не снимает, лишь позволяет ткани лямок сползти до середины плеч. Тэхен успевает зацепиться взглядом за блеск пирсинга в темных сосках и четко очерченные прямые мышцы до того, как Чонгук усаживается полубоком, обнажая чужому взору шрамы на лопатках. Тэхен подходит ближе, останавливается в полушаге и сдвигает брови к переносице, изучая рубцы, что тянутся до поясницы, и усердно отгоняя идиотскую идею рассмотреть подробно не только вспоротую кожу, но и каждый рельефный контур накачанной спины. Зажившие раны с одной стороны прикрыты немного — пластырь налеплен так, что прячет правый угол целиком, — но даже так все равно выглядят отвратительно, а ощущаться должны были при заживлении еще хуже. Тем более учитывая, что повреждения настолько широкие, что вот тут уже понимание глубины разрезов приходит сразу и ошарашивает — ни одну жертву не мучили с таким лютым энтузиазмом. Тэхен сказал бы, что, на контрасте с Чонгуком, с остальными Двойка просто развлекался, вредил почти что номинально, в то время как на сидящем рядом мужчине он отрывался по полной. В этих разрезах читаются яркие эмоции — это выброс ярости и очевидное желание оставить напоминание. Заклеймить. А еще визуал шрамов удивляет тем, что на спине Чонгука в кожу пожизненно впечатана римская двойка. Тэхен предполагал, что старшего инспектора «наградили» единицей — верил, что два года назад ему вместе с широким росчерком скальпеля на спине была выдана роль палача. Пусть в это не очень вписывалось то, что Хосок от преступника ушел с переломанными кистями, все же Тэхен считал именно так, потому что преступники, связывающиеся с полицейскими, всегда в той или иной степени пытаются рассказать сопернику в погонах о своей личности как можно больше. В том числе заставляя тех влезть в собственную шкуру. В случае с Двойкой до последнего убийства именно «единицы» этим занимались. Или же… — Он сменил почерк на тебе, а не на Ли Хан, — без вопросительных интонаций говорит Тэхен, но реплика все же больше именно вопрос, чем утверждение. Чонгук не отвечает. Не жмет плечами, вообще не реагирует. И этого достаточно, чтобы увериться в правоте сделанного предположения. Тэхен с маниакальной внимательностью рассматривает рубцы, и то, как они идут поперек чернил сползающей по позвоночнику черной татуировки, завораживает. Целостность рисунка нарушена, линии соединяются криво, потому что и кожа была сшита вовсе не ювелирно, но отчего-то это совсем не уродует — напротив, смотрится как те произведения великих художников, в которых вышколенное мастерство не приоритет, главным является жизненный опыт творца. И это такой момент, когда настолько глубоко уходишь в задумчивость, что за собственные действия не отвечаешь. Тэхен замечает, что делает, только когда ощущает жар чужой кожи кончиками пальцев — ровно там, где позвонок легко прощупывается под изуродованным, покрытым чернилами эпителием. Чонгук тут же вздрагивает так сильно, будто его разрядом тока хорошенько тряхнуло. А потом аккуратно отстраняется, уходя от контакта, и поднимается. Тэхен мысленно обкладывает себя самыми экстравагантными ругательствами, что в его лексиконе имеются. Не стоило этого делать с человеком, постоянно шарахающимся от чужих ладоней. Сложив руки на груди и полуприсев на стол, Тэхен безотрывно наблюдает, как Чонгук натягивает майку, скрывая произведение искусства чокнутого ублюдка под темной тканью. Ему приходится кашлянуть, чтобы прочистить горло, и он старается сделать это потише. — У тебя какая-то разновидность гаптофобии? — осторожно спрашивает он, не особо надеясь на честность, но считая, что, если услышит подтверждение, извинение прозвучит уместнее и не будет нести лишних контекстов. — А ты наблюдательный, — хмыкает Чонгук, и в его тоне слышится раздражение неприкрытое, что суетливостью движений сопровождается. Становится не по себе. — Нет, у меня самая банальная паранойя. Многопрофильная. Когда я учился в выпускном классе, у меня был внеурочный курс… Черт, как же назывался… Он проводит ладонью по волосам, цыкает на то, что те растрепались. Снимает резинку и, небрежно поправив хвостик, вновь его фиксирует. Смотрит в потолок пристально с пару секунд, словно мирозданию намекает, что нужно бы подходящий сигнал из космоса послать и напомнить. И, головой едва заметно покачав, продолжает: — «Искусство лжи» или что-то типа того, точно не скажу. Его вела тетка одна, она пятнадцать лет в отделе поведенческого анализа отработала, потом в преподавание подалась. — ФБР? — Тэхен хватается за возможность не только узнать о Чонгуке больше, но и за счет трепа абстрагироваться от неловкости. Тот на наводящий вопрос кивает, ногтями царапая пластырь на спине так, как если бы чесалось нестерпимо, и это вкупе с разводами на белом полотне высохшими наталкивает еще на ворох новых неприятных предположений. Но Тэхен откладывает их в мысленный ящик под названием «Обдумать на досуге как-нибудь», внимая немного сумбурному рассказу, который с каждым новым словом становится спокойнее — видимо, болтовня помогает старшему инспектору найти внутреннее равновесие. — Я три года в Лейк-Форесте учился, там много фигни дополнительной проводится. Собирают группы с общими профессиональными интересами и придумывают всякие развлекаловки для формирования конкурентоспособных компетенций. Разные службы привлекают в зависимости от того, куда ты поступать планируешь после. Тетка из ФБР была до жути странной. Мне тогда восемнадцать только исполнилось, я ее боялся страшно. Она учила нас распознавать ложь и надрачивала мастерски обманывать окружающих. А потом на зачетах задавала каверзные вопросы и просто… — Чонгук щелкает пальцами и цитирует: — «Ты погано врешь, Чон Чонгук, гони на пересдачу». И только когда все мозги нам вытрахала и запугала до такой степени, что мы поверили в ее умение мысли читать, она поведала, что опирается на кинестетику. Он оборачивается так резко, что Тэхен дергается слегка, застигнутый врасплох. Когда Чонгук делает к нему шаг, он хмурится немного, а после тупо пялится на протянутую ладонь, вот этого не ожидая абсолютно точно. Вскидывает бровь в немом вопросе, но Чонгук лишь подбородок вниз опускает и пальцами немного шевелит, без слов прося ответить на доброжелательный жест. Чужая рука ощущается крепкой и горячей. Кожа перчаток натирает неприятно, но это мелочью неважной воспринимается, когда хватка становится сильнее, а контакт глаза в глаза — пронзительнее и темнее. — Она вычисляла нас по пульсу, — вкрадчиво говорит Чонгук. — Здоровалась с нами за руку, а сама удары сердца отслеживала. Он чуть сильнее давит указательным пальцем в углубление между костями, где сердцебиение прощупывается лучше всего. Поглаживает ненавязчиво вроде бы, но в то же время с заделом на раскрытие всех тайн, на что Тэхену запястье хочется отдернуть, потому что висками ощущает, как кровь по телу побежала быстрее. Однако делать этого не приходится. Позволив себе лишь короткую ухмылку — точно почувствовал ускорение пульса, — Чонгук сам отпускает и отшатывается обратно к доске. — Подходила к сидящему за партой, клала руку на плечо и будто бы невзначай что-то спрашивала, знаешь в материнском жесте таком ласковом внимание рассеивала, а сама по тому, как мышцы на долю секунды напрягаются, определяла, говорили ли мы правду, — продолжает Чонгук рассказ. Одновременно с этим он поднимает снимки двадцать пятой и двадцать шестой жертв в верхний ряд, похоже вместе с трепом успевая обмозговывать материалы дела. Хочется присвистнуть, потому что ну… впечатляюще. — Мурашки, изменение температуры тела, потоотделение — десятки возможностей выяснить, насколько с тобой честны, основанные на банальных прикосновениях, — пока говорит, Чонгук проворачивает то же самое со вторым рядом фотографий. — Можно научиться продумывать годную легенду, надрессировать честный взгляд, устранить все возможные проявления палящих эмоций, но скрыть все физиологические признаки практически невозможно. — Жесть, — суховатым тоном комментирует Тэхен, потирая пальцы, что сохранили чужое тепло, друг о друга. Хочется отряхнуться, чтобы сбросить странное покалывающее чувство. А еще поежиться. Тэхен списал бы все на физическую привлекательность делящего с ним середину ночи мужчины, потому что ощущения в чем-то похожи, но все же те слишком глубоки в сравнении с простым флером влечения, которое для него никогда чуждым не было. Ему не по себе, он словно смотрит на единственное красное яблоко, отрисованное среди черно-белого натюрморта, и не может определиться: контраст правильный и охереть какой уместный или полный кошмар для любого перфекциониста. И вот это что-то из совсем уж незнакомого. Чонгук хватает левой рукой красный маркер с подставки под доской и начинает в верхнем углу выписывать даты, сверяясь с поднятыми вверх снимками — одну за одной, точно по памяти. Хмурится на секунду, потом все же размещает и двадцать седьмую фотографию в особый ряд. Продолжает клепать цифры через косые линии ровным столбиком и бубнит под нос едва слышно, но все же различимо: — После опыта с этой многоуважаемой старой кошелкой я стараюсь не давать преимущество тем, кого обманываю или планирую обмануть в будущем. Меня не пугают нарушения личного пространства. Избегание помогает мне держать ситуацию под контролем. — Ты меня обманываешь? — Тэхен тут же цепляется за главное. И не то чтобы это новость, ведь ложь не односторонняя, она очевидна всем участникам, кажется. Но все же когда подобное звучит открыто — воспринимается острее. Чонгук смеется тихо. Мажет взглядом по напарнику мельком, затем дописывает последние две даты и только тогда, отложив маркер, возвращается. Становится рядом — не совсем напротив, а чуть сместившись влево, — но это не мешает его дыханию обжечь щеку Тэхена, когда он склоняется. Шебуршит чем-то на столе, а потом медленно поворачивается лицом к напрягшемуся профилю. — А ты, инспектор Ким? — спрашивает тихо, с четкими нотами сарказма. — Ты со мной честен? Тэхен тоже вертится немного, едва не задевая кончиком носа чужой, и сбивается с ровного дыхания, потому что Чонгук смотрит на него в упор так, будто знает абсолютно все: и про смерть Кукловода, и про прошлое напарника, и про семью Ким вместе с грехами Инсона, и даже про те мысли, что в голове водоворотом бешеным проносятся. Он ощущает себя так, как если бы сидел за покерным столом и, поставив все на кон, пытался блефовать с двойкой и тройкой на руках. А те совсем не в масть флопу, да еще и всем игрокам известны, ведь за спиной зеркало висит и отражает каждую карту. — А должен? — тон Тэхена становится ниже, в нем сквозит угроза неприкрытая. Инстинкт самосохранения срабатывает превосходно. Чонгук недолго молчит. А потом, снова тихо рассмеявшись, отстраняется. Опускает взгляд в телефон, который, похоже, на столе и искал, жмет несколько раз на экран и фотографирует раскладку на обеих досках. Снова листает что-то в гаджете и, убрав тот в задний карман джинсов, отвечает: — Зависит от того, хочешь ли ты, чтобы с тобой были честны в ответ, Тэхен. Теперь он звучит иначе — отстраненно, никакого вызова, никаких провокаций. Будто бы интерес утратил в секунду. Продолжение реплик ему, кажется, не требуется. Тэхен и не говорит — опять не уверен, что не ляпнет какой-нибудь херни обидной, потому что язык именно такой потребностью и зудит. Что именно его в чужом поведении задевает, он понять абсолютно не может, а вот то, что задеть хочется тоже, чувствует очень ясно. Он молча наблюдает за тем, как Чонгук на плечи рубашку черную плотную натягивает, которая до этого на спинке стула кучей висела. — Ну и сколько можно ждать твоего царского «алло»? Даже не пытайся врать, ты по субботам раньше четырех никогда не ложишься, — вроде и с претензией, но и с улыбкой добродушной внезапно говорит Чонгук. — Мне срочно нужны твои мозги. Тэхен не сразу понимает, что тот по телефону общается, ведь связь все еще через наушники идет. Видимо, прежде чем убрать гаджет, Чонгук номер нужный набрал. Тэхен так и не отводит взгляда, наблюдая за танцем эмоций на чужом лице. — Черт, прости, я забыл, что у тебя мега-свиданка сегодня, — сначала виновато говорит Чонгук, лоб потирая ладонью, а после вовсе хмурится и челюсти сжимает до играющих желваков. — Где ты? Он возвращается к Тэхену, но даже случайным вниманием его не удостаивает, прислушиваясь к голосу по ту сторону телефонной сети. Хватает коробку с лапшой и кривится, внутрь заглянув. Ногой выдвигает урну из-под стола и бросает туда недоеденный ужин. Бренчит ключами, которые с одной из папок цепляет, и прячет в задний карман. Оглядывается по сторонам, похоже проверяя, что мог забыть. — Буду через пятнадцать минут, — бормочет озабоченно, совсем тоном непривычным. — Я недалеко, не парься. И даже скрывать не буду, что в бюро приперся опять. Давай только ты организуешь воспитательную порку, когда я подтянусь? По телефону ты звучишь слишком неубедительно, чтобы у меня поджилки трястись начали, — усмехается тихо, молчит с пару секунд, а потом уже хохочет откровенно. — Ладно, мам, я буду осторожной лапочкой и к плохим дядям в подворотни здороваться не сунусь. Только, ради всего святого, дождись меня и никуда не уходи, я тебя по канавам искать не подписывался. Чонгук направляется к двери, похоже собираясь свалить по-английски, но Тэхен тормозит его ровно в тот момент, когда ладонь с рисунками черными под перчаткой на ручку металлическую опускается, собираясь нажать: — Мне нужны показания, — кажется, звучит малость грубовато. Но не он один тут отсутствием должного воспитания отличается, так что похер. Когда Чонгук оборачивается, молча брови вскидывая, Тэхен поясняет: — Твои и Хосока. — Могу пепел подогнать, если хватит способностей его расшифровать, — с гадкой ухмылкой отвечает тот, ни капли не удивляясь тому, что напарник в курсе. — Я сжег все до последнего слова. Но ты всегда можешь снова нас опросить, инспектор Ким. То, как произносится обращение, сковывает плечи до такой степени, что ими хочется передернуть. Тэхен остро ощущает, как между ними проводится граница — будто пол проламывают четкой линией, разделяя здание надвое. А все ведь так неплохо начиналось, да? Сейчас это даже не простое противостояние или что там между ними сложилось за прошедшие дни. Тэхен улавливает яркую вонь враждебности. — Но это тебе ничем не поможет, — шлифует все происходящее Чонгук финальным аккордом, звучащим одновременно вызовом и издевательством. Почти как «Утрись, правду тебе никто говорить не собирается». Когда за Чонгуком закрывается дверь, Тэхен остается наедине с тишиной и неприятным чувством, что грызет будто бы за ребрами, царапая крохотными клыками кости. И причины для него вновь размыты, как вид за стеклом лобового во время ливня. Он мотает головой, стараясь отогнать идиотские мысли, и окидывает взглядом инсталляцию на досках еще раз. Лишь тогда, когда цепляется за фото жертвы, которая ниже всех в рядах расположена, выделенная из всей системы отдельным экземпляром, он понимает, что подходящий вопрос задать забыл. Цыкает громко, глаза закатывая на то, что слишком часто стал упускать важные детали, и возвращается к своему столу. Копается в бесконечных папках в поисках нужной. Обнаружив искомое, он открывает, пробегается по первому листу с основными данными и только тогда вспоминает, что именно это — самое странное преступление, потому что пусть и соответствует в кончине практически по всем деталям, «прелюдией» к убийству отличается. Девушка двадцати пяти лет находилась в розыске два месяца, прежде чем нашли ее тело, и глотку ей вскрыл совсем не любимый человек, что соответствовало ритуалу, — ее «палачом» стал пропавший за день до преступления лучший друг. А романтических отношений, по информации от близких, в ее жизни вообще никогда не было. Очень странный выбор. Тэхен ищет среди выведенных криво заметок Чонгука то, что связывает ее со старшим инспектором, и, когда находит, щурится, вновь и вновь вчитываясь в буквы и пытаясь найти в них скрытый смысл. Юн Еджин — тату-мастер Чонгука. Единственная из всех жертв, кто общалась с ним близко. Вероятно, так же единственная выбранная не только из-за этой связи. Пальцы на листе сжимаются, пуская по фразам чернильным изломы. А после Тэхен отправляет эту папку к тем, которые забирает с собой в Пусан, не сомневаясь: Это тоже важно.

* * *

Чонгук не до конца уверен, какими эмоциями его кроет, когда он медленно шагает по вымощенной серым камнем узкой дорожке, которую помнит до самой мелкой трещинки — он ходил по ней каждый день очень много лет, курсируя туда-сюда между родительской квартирой и средней школой. И пусть тут все давно изменилось, кладку обновили, кустарников вокруг посадили кучу, именно эта тонкая полоска гранита воспринимается как и пятнадцать лет назад, над ней будто вообще время не властно. Он озирается по сторонам, замечая, как на месте частного сектора растут новые высотки — Чонгук не был тут всего два с небольшим года, а один из центральных районов, и так никогда не выглядящий пришибленно, стал еще элитнее. Но удовольствия от этого нет. У Чонгука с детством связано много приятных воспоминаний, но это хуже всего — тем острее воспринимается весь негатив, с тем же детством ассоциирующийся. Он хотел бы никогда сюда не возвращаться, у него и причин то нет давно, ведь родители переехали за город, продав квартиру, однако ему «свезло» на лучшего друга, у которого в списке личностных качеств «желание ностальгировать по былым денькам» стоит далеко не последним в списке. И почему-то именно родной двор, где они с Сокджином познакомились двадцать пять лет назад, является ключевой точкой, где последний любит предаваться воспоминаниям. Для него дом родительский будто бы место преступления, где он совершил с пару десятков грабежей, а после закопал под величественными ухоженными деревьями с несколько трупов. Каждый раз, когда Сокджину грустно, он, как самый сентиментальный убийца на свете, тянется к «тропе славы» — качелям, где ощущает себя хорошо. До того, как Чонгук свалил из Кореи два года назад, они с другом мелькали у родного дома минимум раз в месяц. Традиция появилась в то время, когда Сокджин потерял безвозвратно любимую работу — именно в тот день они сначала выпили половину бара в старой квартире, где тогда еще два Чона обитали, а потом впервые вернулись туда, где выросли, притащив с собой вторую половину несчастного бара. Угробили его в три лица почти целиком под покровом ночи, всего один раз нарвавшись на неравнодушного жильца, гуляющего с собакой, который отчитал их за порчу казенного имущества видом поддатых мордашек. Чонгук усмехается под нос тихо — хорошее было время, пусть и откровенно плохое по событиям некоторым. Тогда легко верилось в лучшее будущее. Тогда это лучшее будущее еще было. Когда подходит к высотке, где на четвертом этаже прожил первые пятнадцать с лишним лет существования, Чонгук цыкает громко, осматривая решетчатый забор, возведенный вокруг придомовой территории. На часах уже полночь почти, поэтому случайных прохожих не то чтобы целая толпа. Из вариантов попасть внутрь всего три: позвонить Сокджину, набрать по домофону квартиру четы Ким, которые тут все еще живут, лезть через забор. Первый отметается сразу — телефон оставлен в кофре мотоцикла, дабы не светануть детали беседы на прослушку, ибо мало ли что запретное для чужих ушей мелькнет. Второй тоже сомнительный. Чонгук не особо любит госпожу Ким, а тем более ее не переваривает после долгой разлуки, та даже по домофону ему мозг качественно трахнуть успеет фальшивой заботой и скрипящим на зубах приторным тоном. Нахмурившись, Чонгук пялится на забор, радуясь тому, что колючей проволоки тут не предусмотрено. — Сто пятьдесят тысяч за незаконное проникновение или бешеная мамашка Джина? — бубнит он едва разборчиво вопрос исключительно риторический, потому что настроение ему важнее денег гораздо, а то и так на нуле. — Господи, стар я уже для этого дерьма. Чонгук ведет плечами, разминая те немного — шесть часов в отделе практически в одной позе и два дня отсутствия нормальной физической нагрузки приятно не делают. Он стягивает с себя рубашку, опасаясь, что порвет ненароком, закидывает ее на перекладину высотой пару метров и после легко перемахивает через забор, приземляясь практически бесшумно на ухоженный естественный газон, высаженный по всей придомовой территории. Забирает рубашку и тащится устало по выученной тропке туда, где томится в ожидании Сокджин, явно пялясь под шум сирен вдалеке на совершенно безоблачное и оттого завораживающе звездное небо. Проходя мимо площадки для самых младшеньких, Чонгук все же ловит тонкую нить ностальгии, когда мажет взглядом по песочнице. Двадцать пять лет назад за той так усердно не ухаживали, однако место расположение то же самое — именно здесь они впервые встретились с Сокджином. Банальная такая история вышла, когда девятилетний мальчик пнул мяч сильнее нужного и тот прилетел и сшиб огромный песочный замок — кучу бесформенную, на самом деле, но объясните это пятилетнему ребенку. Чонгук тогда, недолго думая, огрел подбежавшего Сокджина лопаткой по голове, за что получил отжатым мячом по лбу и лишь разозлился, ноздри раздув. Чуть не подрались тогда — по инициативе Чонгука, он ребенком был крайне вспыльчивым, что, впрочем, до сих пор изменилось не особо, — но вовремя госпожа Чон на горизонте появилась и разняла малолетних «боксеров». А после познакомилась с госпожой Ким, подружилась почти сразу тесно, и вот тогда понеслось. Стоит сказать, что друзьями с Сокджином они стали далеко не сразу — между ними развязалась детская такая типичная войнушка, когда Чонгук был «малолетка, не лезь ко взрослым мальчикам», а личные вещи того самого взрослого мальчика постоянно портились: то в учебнике рисунки появлялись всякие некрасивые, за что библиотекарь потом ругал люто, то у фигурок трансформеров кто-то — не будем пальцем показывать — руки с ногами отрывал и в окно с девятого этажа выкидывал. С год так, кажется, продлилось, пока господин Чон не вмешался в никак не складывающиеся отношения да не увез их чисто мужской компанией отцов-детей на три дня за город отдыхать с палатками. Там как-то Чонгук с Сокджином и начали притираться. И вот двадцать пять лет знакомства недавно отпраздновали. Страшная цифра какая. Сокджин находится именно там, где и ожидается — на цепочных качелях в углу придомовой рощи, что тонет в почти глухой тишине, которая лишь изредка нарушается автомобильными сигналами, доносящимися с широкой улицы за забором. Одет с иголочки — весь в классике, никогда на нем занудно не выглядящей. Ухоженный, лощеный, моментами манерный — на него всегда хочется пялиться, потому что он обладает очевидной для всех красотой. Такой, что вовсе не про специфические харизматичные черты, а именно самой обычной — всепоглощающей и неоспоримой. Чонгук бросает рубашку на скамейку и присаживается четко напротив качелей. Та немного низка для его роста, из-за чего приходится вытянуть ноги по газону — тут искусственному, чтобы постоянным бегом детей не портился, — иначе колени неудобно высоко поднимаются. Он откидывается на упертые в перекладины деревянные за спиной ладони и чуть склоняет голову к плечу, следя за тем, как Сокджин, покусывая травинку длинную, зажатую меж пухловатых губ, наблюдает за небосводом, сверкая застарелой тоской в карих радужках. Именно этот человек стал для Чонгука первым примером очень много лет назад. Он начал восхищаться Сокджином даже раньше, чем отцом, хоть последнего и уважал сверх меры вплоть до сегодняшнего дня, несмотря на ухудшившиеся в последние пару лет отношения. Мальчишка, которого в детстве он обожал называть хеном, гордясь их дружбой, восхищал его умением достигать результата в любом деле, заботой, искренними улыбками и внутренним стержнем, тогда, в силу отсутствия опыта, кажущимся ему несгибаемым. Иронично, что первым человеком, показавшим Чонгуку наглядно, насколько хрупки внешне стойкие выходцы из неблагополучных семей, стал тот же самый Сокджин. Игрушка в руках родителей-карьеристов, что терпеть друг друга не могут и остаются рядом только из-за плода плотской любви и общей частной клиники, он ломался на глазах близкого и единственного на тот момент друга десятки раз, когда они оба стали достаточно взрослыми, чтобы понимать. Привыкший, что им манипулируют грязно для того, чтобы отомстить ненавистному супругу, и тянут на разные баррикады, вынуждая постоянно занимать чью-то сторону, он и после, выбравшись из-под «ласкового» крылышка родительской опеки, продолжил загонять себя в разрушающие отношения и сломался еще много раз, собираясь обратно только потому, что Чонгук всегда чувствовал, когда нужно оказаться рядом. Самым худшим временем стало то, когда Сокджина лишили единственного, что радовало его по-настоящему — работы, которой он не просто жил. Боготворил. Тогда Чонгук успел испугаться, что не вывезет вытащить друга из глубокой, пропахшей дешевым алкоголем и горькими разочарованиями ямы, куда тот не то что себя загонял, а летел стремительно с радостными визгами, желая поскорее расхреначиться в лепешку. Но повезло — к счастью, он смог нащупать верные слова. — Раньше здесь все казалось больше, — оглядываясь по сторонам, начинает разговор Чонгук очень тихо, чтобы не нарушать атмосферу утомленной уединенности лишними децибелами. — И не таким вылизанным, — вторит тону Сокджин. Он кончиком пальца проводит по цепочке качелей, которая, это заметно, свежевыкрашена совсем недавно. Улыбается лишь уголком губ, откуда покусанная травинка свисает. Смотрит на Чонгука, и его лицо тут же становится той кондиции серьезности, что намекает — сейчас начнется шоу «мамочка на минималках». — Когда ты научишься отдыхать? — В следующей жизни? — риторически отвечает тот и тут же парирует, чтобы не развивать тему его трудоголизма: — Ты пил? — Нет, — Сокджин качает головой и сплевывает несчастное, истерзанное белейшими зубами растение под ноги. — Странно, но сегодня совсем не хочется. Он упирается кончиком начищенного до блеска ботинка в искусственный газон и толкается, раскачиваясь; цепи скрипеть начинают, заглушая шум отдаленного от тихой гавани брошенного в ночи двора города. — Что опять случилось? — Чонгук кривится, задавая вопрос, который в сторону хахаля Сокджина мелькает не в первый раз. Эти отношения длятся уже с полгода, и только сейчас он воочию, а не по видеосвязи видит, какое дерьмо творится с другом из-за очередной зависимой клоаки, в которую тот влез, совершенно не разбираясь в людях. — Ничего нового, я снова проебался и снова в душе не знаю где, — Сокджин жмет плечами будто бы равнодушно, но заметно, как его мышцы дрожат. Чонгуку ясно совершенно, что вовсе не от легкой прохлады. — Познакомь меня с ним, — он наклоняется вперед, упирается локтем чуть выше колена и укладывает на кулак подбородок, наблюдая за другом из-под полуопущенный ресниц. — Морду ему набью. — Спасибо, мой герой, но я как-нибудь сам разрулю, — с усмешкой совсем невеселой отвечает Сокджин. — С твоим характером ему долго не прожить, а я все еще надеюсь на что-то. — Понимаешь, что зря? — Наверное. Сокджин снова плечами жмет скованно. Крутит головой размеренно, скользя взглядом ностальгическим по местам вроде как знакомым обоим до каждой детали, но все же изменившимся так, будто прошло с пару веков. — Пятнадцать лет назад все было проще, да? — возвращаясь взором к сидящему напротив другу, с нарочитой беззаботностью интересуется Сокджин, стараясь не выдать грусти. Но Чонгук слишком хорошо его знает, чтобы вестись на игру, какой бы умелой та всегда ни становилась. — Я был неудачником, — фыркает он. — Не то чтобы сейчас что-то изменилось, конечно. — Шутишь? Ты всегда становился лучшим во всем, за что бы ни хватался, — возмущается Сокджин, и это уже больше похоже на настоящую эмоцию. А потом он гаденько улыбается, и Чонгук заранее знает, что последует дальше: — Все никак смириться не можешь, что та мадам тебя отшила? — спрашивает иронично, отсылая к событиям, которые вспоминать стыдно немного. — Ты сам ей про возраст напиздел. — Знаю, — ему нравится, что Сокджин начинает расслабляться, поэтому Чонгук ведется на ностальгические воспоминания тоже: — Пятнадцать лет назад ты для меня был круче всех на свете. Он скупо улыбается и, задрав голову, пересчитывает яркие звезды. Школьные времена, что предшествовали его долгому трехлетнему путешествию в Штаты перед поступлением в университет, ощущаются до сих пор приятными. Когда он вспоминает свою первую «несчастную» любовь, ему хочется хихикать над собой абсолютно по-идиотски, потому что ну глупость несусветная — втрескаться в пятнадцать в совершеннолетнюю девчонку по переписке, наврать про возраст, а потом страдать, ведь рано или поздно любая ложь вскрывается. Но когда думает о Сокджине того времени, ему хочется благодарить снова и снова за то, сколько всего хорошего между ними происходило. Чонгук буквально боготворил парня, который после неприятного знакомства и непродолжительной войны стал для него по-настоящему близким. Особенно дорог для него именно тот период — Сокджин вовсю готовился к поступлению и казался ему самым умным человеком среди всех, даже гениев общепризнанных. Чонгук слушал рассуждения друга на всякие сложные медицинские темы, приоткрыв рот и наивно хлопая глазами. Он мог задать совершенно любой вопрос, и любимый хен всегда отвечал, даже если для этого приходилось весь Интернет перелопатить. Он ходил за Сокджином послушным щенком, буквально силой выдирая того из лап постоянной занятости. Он отбивался капризами от проклятых экзаменов, что пытались урвать все время его хена. Если бы Сокджин относился тогда к нему не как к неразумному ребенку — снисходительно, с долей отеческой заботы, — Чонгук точно втрескался бы далеко не в ту девчонку, что самооценку его херанула грубыми словами, обеспечив пару лет самобичевания до следующего романтического опыта. Но вышло как вышло. Когда Сокджин увидел в друге взрослого и весьма привлекательного парня, в жизни обоих уже появился Хосок, с ноги выбив дверь в сердце Чонгука. И стало слишком поздно. Тогда все и правда было намного проще, пусть и казалось, что любая драма критическая и продолжит мучить до конца жизни. Но выяснилось, что время совсем не лечит, но все же душе рубцеваться помогает отлично. Шрамы остаются, но они лишь напоминание об ошибках и глупостях. Время не лечит. Оно учит. — А ты был самым милым зайчиком в мире, — вдохновенно щебечет Сокджин. А потом осматривает татуировки на чужой коже и морщит ровный нос, опуская уголки губ вниз. — Пока твой педофил не превратил тебя в это. Он руками вверх-вниз машет, указывая на силуэт Чонгука. — Ему было всего двадцать два! — тот глаза закатывает, потому что тема из тех, что надоела до чертиков. Больше, чем проходиться по ошибкам Хосока, Сокджин любит только вспоминать парня из Штатов, с которым Чонгук в старшей школе тусил несколько месяцев, потеряв с ним не только девственность, но и огромную часть детских замашек, сменившихся теми чертами, что до сих пор в личности присутствуют. Чонгук порой жалеет, что держал друга в курсе своих первых настоящих отношений, продлившихся не особо долго, но многое ему давших, да и сделавших пребывание в Америке не таким отвратительным, коим его посчитали поначалу. Это даже настоящими отношениями называть странно — они просто хорошо проводили время вместе. Никто никому ничего не обещал: Чонгук считал, что у него разбито сердце и ему нужно отвлечься, а тот парень жил на полную катушку, не привязываясь ни к чему, кроме своего байка. Насыщенные полгода до сих пор ощущались классным опытом, и даже то, что закончились они быстро и как-то суховато, впечатлений не портило. Тот парень просто укатил дальше по дороге судьбы, свалив на другую часть континента за не одну тысячу километров, а Чонгук остался с приятными воспоминаниями, постепенно растущей любовью к мотоциклам и двумя крохотными татуировками. И истериками Сокджина, да, который уже тринадцать лет заводит зацикленную пластинку, стоит вскользь темы коснуться. — Тебе было семнадцать! — не изменяет себе тот, повышая голос и всплескивая руками. Иногда его экспрессивность утомляет, честное слово. Чонгук и сам далеко не спокойный, но до Сокджина ему как хромому до вершины Чхонванбона. — Улетел в Штаты такой котенок хороший, а вернулось черт-те что. Чонгук не спорит. И смысла никакого, и сил с желанием не то чтобы. Не получив стимула к продолжению, Сокджин тоже моментом успокаивается — весь энтузиазм гаснет, будто на крохотный огонек ведро воды вылили. Они молчат недолго, оба изучая растр звезд на темно-синем полотне неба над головами, а потом снова раздается тихий голос, что густой задумчивостью обволакивает не хуже объятий сумрака: — Почему в моей личной жизни всегда такой кавардак? — любопытствует Сокджин, кажется, риторически, но у Чонгука легко находится ответ. — Родительская модель поведения, — он даже на секунду не задумывается. — Твои предки срутся друг с другом, только во сне и на операциях затыкаясь. Вот и ты, насмотревшись на них, западаешь на тех, кто хочет трахать не тебя, а твой мозг. Он опускается взглядом медленно — скользит по небу, обводя диск луны по контуру, что чуть до полностью ровного круга не дотягивает. Потом изучает кроны замысловатых деревьев, высаженных вдоль ограды вокруг дома, следом смещается на перекладину, в темно-бордовый покрашенную совсем недавно, ведь, если принюхаться, даже запах до сих пор уловить можно. Гладит взором по светлым волосам Сокджина и достигает цели — направленные в его сторону карие радужки, что чуть прищурены в задумчивости. И спрашивает еще немного тише: — Помнишь ту девчонку, которую бросил три года назад? — Чонгук намекает на те единственные отношения в жизни его бисексуального друга, что отдавали хоть чем-то адекватным. Сокджина те утомили размеренностью всего за четыре месяца. — С ней было скучно, — отвечает тот. И тихо под нос чертыхается, когда ветерок, шпионом сквозь стволы деревьев прошмыгнувший, треплет его уложенные волосы. Он цыкает и небрежно поправляет упавшую на лоб прядь, словно вокруг есть хоть кто-то, кроме Чонгука, для которого Сокджин и в самых отвратительных ипостасях далеко не сюрприз. — Для людей с твоим детским опытом первый признак здоровых отношений — скука. Чонгук чуть приподнимается, напрягая бедра, и с трудом вытаскивает из переднего кармана джинсов безбожно измятую пачку. Выуживает последнюю сигарету и зажигалку, отправляет пользованный картон в урну рядом и прикуривает, на что Сокджин показательно кривится, но не говорит ничего. И лишь потом Чонгук продолжает, вместе со словами пачкая воздух парами ядовитого дыма: — Привыкшие к драме вечно бесятся, когда этой драмы им не хватает. Вот и ты бесишься. — Дерьмо, — Сокджин машет рукой перед носом, отгоняя запах демонстративно. — Лучше б модель твоих родителей усвоил. Тридцать пять лет душа в душу. Чонгук сдвигается на край скамейки, чтобы подальше от друга оказаться, и морщится, обдумывая последнюю реплику. Та звучит неприятно, пусть и есть в этом доля правды. Но то, что стоит за всей этой правдой, попрятавшись по углам семейного дома грязными тайнами, раздражает слишком сильно, чтобы принять. Истина подглядывает за его жизнью, ловит редкие моменты хорошего настроения и напоминает о себе постоянно, ржавыми пиками тыча под ребра. Хотелось бы обломать их под корень, стереть рыжее железо в пыль, но озвученные вслух слова, в отличие от материального оружия, не так-то просто уничтожить. Разве что камнем череп проломить, чтобы память отбило напрочь, но на такой расклад Чонгук не согласен. — Пиздеть тебе в этих замечательных отношениях пришлось бы всем вокруг, — задумчиво бормочет он, обеими локтями в бедра упираясь. Затягивается и, глаза прикрыв, дым под ноги выдыхает. — И внутри самих отношений, возможно, тоже. Ловить себя на мысли, что тоже родительскую модель в собственные чувства перетащил, когда эта родительская модель не то чтобы отличный пример, откровенно так себе опыт. — Ты же знаешь, что один провал не показатель? — Сокджин сразу понимает отсылку к Хосоку, и его голос звучит озабоченно. Когда ему не отвечают, а лишь головой качают едва-едва, он спрашивает еще беспокойннее: — Как с родителями? Чонгук на протяжении трех глубоких вдохов и трех таких же выдохов пытается подобрать верную характеристику. Его хватает только на: — Стабильно. Что это стабильно паршиво, повисает в воздухе. — А как ты вообще? — продолжает допрос Сокджин и даже качели останавливает, настолько сосредоточен. — Ну в целом. — Понятия не имею, — жмет плечами Чонгук и лишь тогда взгляд на друга вновь поднимает. Сталкивается с ответным, в котором искренняя забота плещется, и ему легче становится. Немного совсем, но это тоже прогресс. — Как на такие вопросы нужно отвечать? — У меня все отлично, — для убедительности Сокджин дважды кивает, словно на самом деле считает, что так вес предложения станет внушительнее. — Это идеальный вариант. — У меня все отлично? — Чонгук старается, честно старается, чтобы прозвучало утвердительно, но вопрос в конце реплики выходит таким очевидным, будто над его головой каким-нибудь волшебством голимым выводится. Вздыхает тяжело, потому что и сам понимает, каким жалким сейчас со стороны кажется. — Не знаю, правда. Спокойно. Пока. Дальше видно будет. — Что Ким? — как-то резко Сокджин тему переводит. Чонгук не сразу понимает, о каком Киме речь. — А что Ким? — переспрашивает на всякий случай — ну вдруг дело все же не в Тэхене. — Зачем ты его за нос водишь? — Сокджин вновь отталкивается ботинками от газона и, скрестив руки на груди, поясняет на вздернутую бровь: — Двое, Гуки, серьезно? — и фыркает под нос тихо. — Мы оба знаем, что Двойка режет людей в одиночку. Зачем ты путаешь своего, на минуточку, напарника? — А зачем Двойка открыто заявил, что амбидекстр? — Зачем? — Сокджин хмурится, похоже тоже не догоняя, что к чему вообще. — Понятия не имею, я думал, у нас время случайных вопросов не в тему, — усмехается Чонгук, на что тут же языком сидящий напротив цокает недовольно и пальцы на рубашке белой классической, что на две верхние пуговицы расстегнута, сжимает сильнее. — Говорить, что Двойка один — некорректно, у него есть крот в полиции, — поучает он. — Это сложно, Джин. Я пользуюсь всеми возможными способами сделать хоть что-то. Не получив в ответ ничего вразумительного, кроме пытливого глаза в глаза, Чонгук опять вздыхает тяжко. Он поднимается, встряхивается немного, сбрасывая с себя оковы усталости, и начинает беспокойно ходить, жестикулируя полускуренной сигаретой и усыпая дорожку из пепла, который, срываясь с уголька, и на джинсы черные тоже попадает. — Я знаю историю Двойки, знаю, как он выглядит, его имя, происхождение, но все это совершенно не облегчает задачу. Чонгук говорит заполошно, излишне экспрессивно даже для себя, но сдержаться не может. Он устал беспрерывно думать о том, что может сделать, и не находить дельных вариантов, способных сработать на все сто. — Я не могу объявить его в розыск, да и спрятаться от меня за решеткой не позволю, так что обнародовать его личность на общественность не вариант. Пока, по крайней мере. Сейчас у меня нет верного способа его подловить. Невозможно вычислить адрес человека, которого на бумагах просто не существует, — Чонгук руками разводит беспомощно и ищет в друге поддержку, но тот молчит, продолжая внимать. — Пока Двойка сам не захочет, я на него не выйду, а он не рыпнется, пока чувствует себя в безопасности и не добьется цели новой игры. А я даже правил в ней не знаю, понимаешь. — Неужели он не боится, что ты его сдашь? — все же подает голос Сокджин, вновь притормаживая, чтобы скрип не мешал поднятой теме. — Он знает, что я его не сдам, — Чонгук машет в его сторону правой рукой, меж пальцев которой мелькает оранжевый уголек. — Слишком дохрена всего рухнет, если толкнуть эту кость домино, не рассчитав траекторию правильно. — Ты не сможешь защитить всех. — Я могу попытаться. Чонгук перестает маячить перед чужими глазами и опускается на скамью. Делает последнюю затяжку, вдавливает уголек в железный бок лавки и отправляет окурок в мусорку, но едва не промахивается — фильтр сталкивается с краем, но, к счастью, отлетает внутрь. И лишь потом опять смотрит на друга и просит: — Не лезь в это и не подвергай себя опасности зря. Я разберусь. Меня он не тронет. Сокджин злится — это заметно, особенно для того, кто за двадцать пять лет знакомства изучил чужую мимику досконально. Чонгук знает каждый изгиб ломаной линии губ, когда те кривятся. Точно знает силу сжатия пальцев левой руки в кулак. Может повторить то рваное движение, которым друг прядь выбеленных волос, что на лоб снова упала, смахивает. И даже число морщинок меж бровей, что с возрастом больше становится, способен без запинки назвать. А еще знает, что Сокджин не станет свое мнение навязывать, пусть и уверен в ошибочности чужих поступков. Он просто останется рядом и плечо подставит, если очередное событие жизни полосонет лезвием по ахилловым сухожилиям. И именно поэтому, отказавшись от практически всего прошлого окружения два года назад, Чонгук не выделил ни единого защитного кирпича на стену между собой и этим человеком. Только в этом обществе он все еще чувствует себя в безопасности. — Я не путаю Кима умышленно. Я просто не вскрываю перед ним все карты, — продолжает Чонгук, так и не дождавшись никаких комментариев. — У него своих скелетов в шкафу больше, чем у нас всех вместе взятых, и я понятия не имею, что он делает в нашем отделе. — Ты его подозреваешь? — недоверчиво спрашивает Сокджин. — Он всего четыре месяца в отделе. — Я подозреваю каждого первого в здании вне зависимости от срока службы и возраста. Но дело не только в этом. У него отлично пашет мозг. Я просто даю ему вводные и смотрю, что он раскопает. — Думаешь, он способен увидеть то, что ты не видишь? — в этот раз скептицизма в реплике еще больше — тот буквально каждую букву до отказа напитывает, сочиться легко бы начал, если бы произнесенные вслух слова можно было бы в кулаке сжать. — Я в этом деле слишком давно, — Чонгук кривится, потому что истина ему совсем не нравится, но это так и есть — чем дольше вертишься в атмосфере одного преступления, тем меньше мелочей случайных ты способен заметить. — И недостаточно объективен из-за своей вовлеченности. Мне нужен свежий взгляд кого-то опытного со стороны. Пока в моем арсенале вариантов из достаточно выдающихся только Ким, как бы сильно меня ни бесила сама идея подпускать кого-то так близко к моим проблемам. Чонгук челюсти стискивает и щурится; травинки на газоне уходят в расфокус, когда он размышляет над финалом сегодняшнего разговора с Кимом. Если все пойдет по плану, то дальше Тэхен обратится к Хосоку за подробностями событий двухлетней давности, и это тот момент, который невозможно проконтролировать. Это раздражает. Проблем возникнуть не должно, ведь они с Хосоком четко обговорили легенду уже давно, совсем недавно ее обновили вводными, призванными запутать. Да и бывший возлюбленный умеет врать гораздо лучше Чонгука, раз уж обманывал того самого Чонгука много лет, ни разу не спалившись, однако именно сей факт одновременно и гарант, и гребаный провал — нужно положиться на того, на кого не следовало и в первый раз, не то что сейчас, когда ситуация близка к критической и обязывает доверять безоговорочно. Только так можно направить мышление Кима в нужное русло, действовать самому слишком подозрительно. И есть еще одна внезапно возникшая переменная — отъезд Тэхена в Пусан. Чонгук не привык верить в совпадения, поэтому не может принять без сомнений то, что напарник на самом деле просто отправился встретиться с друзьями. Какова вероятность, что он уже вышел на сгоревший детский дом в Киджане? Если Тэхен на самом деле отправляется по следам детства Двойки, то все развивается гораздо быстрее, чем планировалось. А это еще с десяток новых проблем к сотням уже имеющихся. Чонгук ведет плечами, стараясь сбросить ощущение чужого прикосновения меж лопаток, которое все еще жжется будто бы — так сильно запомнилось. В беспардонном нарушении личного пространства не было бы особой трагедии, все же он не маленький мальчик, чтобы психовать по поводу и без, но, когда речь идет о шрамах, его буквально трясти начинает. Это воспринимается не просто пересечением границ, а гребаным взломом двери с ноги. Типично для Кима, в общем-то. Сквозь сжатые зубы вырывается шумный выдох — бесит. Безумно. — Надо же, Чон Чонгук признает, что в чем-то неидеален, — отвлекает от противных мыслей Сокджин со смешком. На что Чонгук лишь хмыкает тихо и бормочет едва различимо: — На хер иди. — Умный и талантливый Ким Тэхен, значит. Сокджин шкодливо улыбается и поднимается. Толкает бедром качели, отчего те скрипеть сильнее начинают, и под мерный скрежет приближается к Чонгуку. Бухается на скамью рядом, разворачивается, и приходится сразу же отклониться, потому что Сокджин валится на спину, оказываясь головой на его коленях. Сокджин прикрывает глаза, скрещивая руки на груди, играет пальцами, на которых кольца мерцают в лунном свете, и тянет вдохновенно: — А еще красивый. — Даже не думай, — тут же обрывает Чонгук строго, добавляя тону титановой жесткости. Он в этом настроении друга интерес чует, будто натасканная на дичь гончая. Он видел десятки раз, как Сокджин жизнь себе портит, подвисая на совсем неподходящих для его хрупкой души людей. Еще одного, если есть возможность, не допустит. — Красный флаг? — интересуется тот, вскинув бровь. — Из ткани его флага можно одежду на целый город пошить. — Будет мозг трахать? — И пиздеть. — Не наша вечеринка. А жаль. Хорошенький, — последнее слово тянет с вдохновенной улыбкой, но после, глаз один приоткрыв, уточняет: — Хорошенький же? Или все, меня зрение на старости лет подводит? — Хорошенький, — отмахивается Чонгук. — Но не для чего-то серьезного. Он поступает низко, грубой манипуляцией давя именно на ту слабость, которая в Сокджине сейчас обнажена, но он настолько уверен в словах, что и толики угрызений совести не испытывает. Ким Тэхен точно не тот, кем стоит увлекаться в любом смысле: как в романтическом, так и дружеском. Он не только опасен фамильной принадлежностью, внутреннее чутье трубит, что и сам по себе, как отдельная личность, он слишком сложен. Настолько, что с потенциалом на разрушение всего, что приблизиться рискнет. И если для Чонгука чужие перипетии разума занятны просто увлекательной головоломкой, ведь он всегда интересовался всем исключительным и замысловатым, то Сокджин часто в жизни сталкивался с теми людьми, которых стоит послать подальше сразу и с порога, однако у того не выходит, потому что он на таких падок. Для одного Кима второй потенциальная красная тряпка во всех смыслах — как отторгающих, так и привлекающих. Тэхен подобен огоньку для наивного мотылька, что не только крылья потрепанные к чертям спалит дотла, но и тельце изможденное новыми ожогами покроет. Для себя Чонгук угрозы не чувствует, ведь и сам опасность далеко не рядовая для неподготовленных, да и предупрежден о ключевых аспектах чужой жизни, поэтому голову держит свежей. Но вот с такими склонными к зависимостям и ментально временами слабыми, как Сокджин, он бы в рупор кричал что-то вроде «Не входи, шарахнет, не оправишься». — Как скажешь, — к его облегчению, Сокджин просто смиряется, что, впрочем, не удивляет, ведь высказанный интерес скорее про желание отвлечься от собственной драмы, что киношкой стремной давно уже разворачивается, а вовсе не про искренность. — Знаешь, чего хочется? — У меня продуктов дома нет, сразу говорю, — строго заявляет Чонгук и глаза закатывает, когда его снова взором «мамаши» смеряют. — Да ем я, не начинай. Просто не в стенах квартиры, — он выставляет перед собой руки на манер официанта, будто бы в левой блокнот зажат, а в правой — карандаш свежезаточенный. — Жги, чем тебя посреди ночи радовать. — Помнишь ту приторную гадость, которой ты меня кормил на окончание универа? — Грязь Миссисипи, — на автомате отвечает Чонгук и стонет в голос, потому что уверен — отбрехаться не получится. Если он, конечно, хочет настроение другу поднять, а он хочет очень. — Два часа угробим. — И клубнику туда, — с блаженной улыбкой тянет Сокджин и подрывается на ноги, выглядя гораздо оживленнее, чем буквально секунду назад. — Будет тебе клубничная грязь, — Чонгук поднимается, напротив, немного грузно. — Выходи за меня, — воодушевленно предлагает Сокджин, театрально приложив обе ладони к груди. Лыбится, как умалишенный, и это бы делало очень хорошо, не затаись в карих глазах глубокой тоски, которая там прописалась уже много лет, и никак ее не вытравить. Чонгук пытался неоднократно. Использовал и отличные методы, и даже самые низкие, идя против чужой воли, когда эта воля была только про напиться в стельку и пустить свою жизнь под откос. Но толку ноль. — Платишь ты, — со смешком сталкивает его с небес на землю Чонгук, вновь пытаясь, да. Снова впустую, впрочем, потому что, пусть с губ Сокджина тоже рвется веселый короткий звук, радужек, почти не видных из-за расширенных от темноты зрачков, тот не касается. Чонгук одергивает задравшуюся на пояснице майку и цепляет лежащую рядом рубашку. Опускает ее на плечи и ежится немного — все же к вечеру температура снизилась, сигнализируя, что природа скоро совсем озвереет и плеснет на них щедро осеннюю слякоть. — Только копить настроился, — бурчит Сокджин обиженно, будто и не о продуктах для выпечки речь, а о доме, полностью укомплектованном, где-нибудь на побережье Восточного моря. — На микроскоп новый? — издевается Чонгук, голову к плечу склонив. — Да откуда? — Сокджин ладонью машет вальяжно и, склонившись, отряхивает узкие брюки на острых коленях, будто вляпаться успел куда-то. — Максимум на лупу по акции накоплю к пенсии, — он выпрямляется, потягивается, руки за макушку заведя, вздыхает тяжело и, скривившись, выносит вердикт всей их жизни: — Работа в полиции отстой. — Твоя правда, — соглашается Чонгук. Не с тем, что сама по себе профессия отвратная, он так не думает, всей душой обожая ту гниль, в которой приходится ежедневно копаться. Но вот то, что на гражданской службе, тем более рядовым старшим инспектором или судмедэкспертом, не разбогатеешь — увы, правда жизни. Им с Сокджином еще повезло: успешные родители, что у одного потомственные медики с потрясной репутацией, а у второго легавый на крайне высоком посту и доморощенная предпринимательница, успевшая открыть салон красоты, когда в Сеуле для этого время подходящее выпало, обеспечили хотя бы начальный старт. У Сокджина домик в пригороде приятный очень ютится, а Чонгуку на поступление квартира перепала в центре не самая бюджетная, и пусть он ее продал сразу же, как с Хосоком их тропки разошлись, все же предкам признателен за то, что в общаге ночи коротать никогда не приходилось. Правда, с этими самыми предками отношения в последние два года натянуты до крайности, но все же сын он благодарный. Пусть грубый, невнимательный, временами откровенно оскорбляющий за ошибки прошлого, но все еще благодарный. Местами. — Предложение, кстати, аннулировано, — как бы между прочим Сокджин заявляет, направляясь медленно к выходу из жилого комплекса. — Мне не подходит мужчина, который не может себе позволить купить продукты на торт. — Мое сердце разбито, — саркастично хмыкает Чонгук, ловя лукавый взгляд, пущенный в его сторону украдкой. — К тебе или ко мне? — К тебе. У меня хуже, чем в морге. У тебя Пес хоть за пятки кусает. Какое-никакое веселье. — Мазохист. — Будь толерантнее, говнюк, — они продолжают препираться, пока до выхода добираются, и только потом Сокджин серьезнеет. — Чонгук, — окликает он за секунду до финального шага. Упомянутый вскидывает бровь, поглаживая ледяной металл прута калитки прикрытыми наполовину перчатками пальцами. — Спасибо. И лыбится добродушно той самой эмоцией, которую Чонгук видел тысячи раз в детстве и юношестве, но слишком редко лицезрит сейчас, ведь Сокджин умеет играть на публику ничуть не хуже его самого. Он вспоминает, что пятнадцать лет назад именно этот человек вбивал ему в голову, что каждый заслуживает прощения, и тот, кто в их дуэте младший, велся, ведь хен был для него нерушимым авторитетом. Сейчас, наблюдая за тем, в кого превратился его друг, до сих пор щедрый на вторые шансы с теми, кто без устали марает его хребет подошвами и недостоин и первого, Чонгук откровенно жалеет. Лучше бы он пытался оспорить поганое утверждение в те годы, ведь, быть может, тогда они оба не оказались бы сейчас в этой линии сюжета — оба на руинах разваленных судеб с раскрошенными в пыль сердцами. Ведь шанса заслуживает только человек, этого шанса стоящий. А те, кто играются с твоими чувствами и не боятся вытереть о тебя ноги, звания «достойный» лишаются моментально. — Обращайся, — Чонгук мягко улыбается в ответ и дожидается, пока Сокджин приложит к панели ключ, обогащая шумную ночь на одной из центральных улиц писком открытия двери. Они снова поворачиваются спинами к родному дому и прошлому, что давно должны были оставить, но почему-то все еще носят на плечах непосильной ношей. Той самой — вынуждающей совершать ошибки, о которых обязательно однажды жалеешь. Правда, почему-то всегда слишком поздно.