Пароксизм ненависти

Дети — убийцы,

Мы — на прицеле,

Ярость без смысла,

Жестокость без цели.

Жизнь их задела

Своим равнодушным плечом.

Жертва мечтает

Когда-нибудь стать палачом.

Элизиум — Дети мишени, дети убийцы.

Перелив колокольчиков, задетых открытой дверью, врезается в утомленный слух — Тэхен паршиво спал этой ночью, поэтому чувствует себя вымотанным. Пялясь в темно-серый потолок на протяжении кучи часов, он прокручивал в голове разговор с Хаюн, анализировал каждое сказанное и хоть мало-мальски важное словечко, пытаясь предсказать дальнейший ход событий. Вышло так себе. Тэхен осматривается и обнаруживает в кофейне при бюро троих полицейских из соседних отделов — он припозднился, поэтому первым посетителем стать не удалось. За стойкой он замечает Хосока и протяжно выдыхает под нос, радуясь, что затраченные минуты на посещение вновь не станут бесполезными. Он без особого энтузиазма приподнимает уголки губ, когда его приветствует хозяин и тут же возвращается к диалогу с молоденькой бариста, которую Тэхен до этого не видел — походу, набор нового персонала, потому что та внимательно слушает, о чем ей вещает владелец кофейни, и кивает болванчиком. Когда Тэхен подходит и укладывает на стойку желтую папку с несколькими исписанными вручную листами, Хосок с солнечной улыбкой выдает: — Этот милый господин всегда предпочитает американо. Действуй. — Девчонка начинает суетиться, пока ее «инструктор» взор к посетителю обращает и говорит: — Доброе утро. — Доброе, — Тэхен упирается в стойку локтями и, наклонившись, манит пальцем Хосока к себе, на что тот удивленно веки распахивает, но все же подается вперед, чтобы оказаться практически нос к носу. — Надо поговорить. — О чем? — тихо интересуется Хосок. — О Двойке, — отвечает Тэхен, и тот становится мрачнее тучи, хмурясь. — Я могу вызвать тебя официально, но мне бы не хотелось ни усложнять тебе жизнь, ни привлекать лишнего внимания. — Хорошо, — шепчет Хосок и на девчонку у кофемашины косится. Затем по сторонам озирается и указывает подбородком на дальний столик в углу. — Присаживайся. Подойду через минуту. Тэхен кивает и забирает папку. Проходит между посадочными местами и занимает то, что приютилось дальше всего от барной стойки. Повесив куртку на спинку стула, усаживается вальяжно, оставляет документы с краю небольшого столика и взор за стекло во всю стену уводит, оценивая собравшиеся на парковке автомобили. Недалеко от кофейни находится выделенная для их отдела часть, на которой, помимо сотрудников второй следственной группы, периодически паркуется только Сокджин — они часто с Чонгуком приезжают плюс-минус одновременно и любят поболтать, пока старший инспектор травит легкие, а главный судмедэксперт брезгливо перед лицом ладонью машет, но и на шаг не отступает. Такая себе странная визуализация близкой дружбы. Сегодня на месте лишь один Ким, мотоцикл Чона пока отсутствует. Впрочем, машин Мару, Намджуна и Юнги тоже еще нет — похоже, весь коллектив решил опоздать к выделенному графиком часу, которого не то чтобы придерживаться строго обязательно, чем все часто пользуются. Тэхен переводит взгляд на столик и, дабы скрасить ожидание, изучает небольшие наборчики, что на каждом расставлены: изящные белые сахарницы с маленькими фарфоровыми ложками, утопающими в черном нерафинированном песке; простенькие бутылочки с соевым соусом, рисовым сиропом и винным уксусом; прикрытые плотными крышками пиалы с гочугару — при желании здесь можно приобрести выпечку как сладкую, так и не очень, выбор на любой вкус, что и позволяет заведению оставаться достаточно популярным. Он берет бордовую салфетку из стопки и сворачивает ее пополам по диагонали, получая треугольник и размышляя о том, как все же Хосоку удалось уговорить администрацию здания на то, чтобы открыть свое дело именно здесь. И главное: для чего? Когда приходит Хосок, он приносит кофе для Тэхена в фарфоровой черной чашке и ставит перед посетителем и детективом в одном лице; под кружкой бренчит маленькое блюдце — на том аккуратно лежит отполированная металлическая ложка с длинной ручкой. Усаживаясь напротив, мужчина ставит перед собой такую же, и по запаху Тэхен быстро определяет, что там плещется дешевое пойло, которое до сих пор в магазинах продается, а не сгинуло бесславно на кладбище убогих продуктов, оставшись без спроса покупателей, кажется, исключительно из-за того, что Чонгук ежедневно проверяет именно им свой желудок на прочность. Тэхен задается мысленным вопросом о том, не сделано ли это специально. Раньше Хосок казался ему простым человеком, элементарным как чертова вона. Ким почти не придавал значения его словам и действиям, воспринимал просто как радостное недоразумение, живущее без напряга. Сейчас же Тэхену везде мерещится подвох, ведь если Хосок все же тот, о ком он думает, то весь вот этот плещущий во все стороны оптимизм не может быть по-настоящему искренним. Если верить словам Хаюн и углубляться в события детства, то Хосок прошел буквально через ад в очень хрупком возрасте, его психика должна быть разбита на такие мелкие куски, что едва ли и под самым мощным микроскопом в мире грани разлома можно рассмотреть. — Что ты хочешь узнать? — спрашивает Хосок, поправляя манжеты атласной рубашки цвета индиго, которая очень привлекательно контрастирует с красными волосами — на тех оттенок стал еще ярче с их последней встречи, его, видимо, совсем недавно обновили. — Все? — Тэхен двигает сахарницу ближе и щедро насыпает маленькой белой ложкой сладости в кружку, после размешивая против часовой стрелки другой — той, что с блюдца забирает. — У меня вообще нет данных о том дне. — Чонгук… — начинает Хосок. Тэхен его тут же прерывает: — Меня интересует то, как воспринимаешь все произошедшее ты, — настаивает тоном, звучащим угрожающе под мерные звяки, с которыми ложка сталкивается со стенками чашки. — С Чонгуком я пообщаюсь позже. Сейчас мне нужны твои честные ответы, и я не хотел бы опускаться до допросных и протоколов. Он стучит ложкой по ободу кружки громче, чем требуют обстоятельства и этикет, но Хосок противный звук игнорирует, пристально смотря в лицо Тэхена. — А ты не любишь вокруг да около ходить, да? — его голос холодеет, из него испаряется любая доброжелательность. — Задавайте ваши вопросы, инспектор Ким, — заявляет Хосок, поразительно точно копируя Чонгука в те моменты, когда тот обращается к званию, чтобы снисходительность высказать. — Помогу по мере возможности. Тэхен это замечает — то, как меняется чужой взгляд. От человека, что с солнцем всегда у него ассоциации вызывал, буквально ничего не остается. Хосок тоже усаживается вальяжно, демонстративно расслабленно даже, но в этом ощущается напряжение, как и в тонкой полосе, в которую губы плотно смыкаются. Он высоко вздергивает подбородок в мнимой уверенности, но фальшивость выдает то, что мужчина прячет руки под стол, опуская их на обтянутые классическими темно-синими брюками бедра — за секунду до того, как ладони скрываются, Тэхен успевает отследить усилившуюся дрожь. Отличная визуализация того, как тот, чья мимика богатая является одновременно завораживающей штукой и слабым местом, пытается в контроль эмоций, который особенностями личности в базовые настройки просто не заложен. — Как он вас поймал? — Тэхен переходит сразу к делу, ведь даже стараться не пришлось, чтобы выбить Хосока из зоны комфорта — а это лучшее положение для честных ответов практически на любом виде допроса. Он обжигает губы, делая первый глоток; кофе откровенно паршивый, намного хуже того, что готовит хозяин кофейни, и Тэхен обязательно посоветовал бы гнать новенькую прочь, если бы ему не было плевать на то, будет ли чужой бизнес процветать или сгниет из-за неправильно подобранного персонала. — Меня опоил, — отвечает Хосок, головой из стороны в сторону покачивая. — Я с другом встречался в тот день, мы выпивали. Двойка каким-то образом подмешал мне лизергиновую кислоту и сильное снотворное с отсроченным сроком действия. Когда меня начало крыть наркотиком, я подумал, что перебрал, и пошел домой. Пешком, потому что бар находится буквально в пятнадцати минутах от квартиры, где мы с Чонгуком раньше жили. По дороге меня вырубило. — Лизергиновая кислота… — задумчиво бормочет Тэхен и, открыв папку и вытащив из соответствующего крепления внутри сточенный наполовину карандаш, пометку на первом исписанном местами листе делает. Вероятность того, что Двойка и Киен один и тот же человек, из-за короткой фразы подскочила до запредельно высокого уровня. Все жертвы Кукловода в той или иной степени подвергались воздействию именно этого наркотика. Единственный выживший мальчишка, с которым Тэхену удалось пообщаться после того, как они накрыли кукольный домик, попал в заточение совсем недавно и мыслил еще более-менее адекватно, однако проговорился, что большинство «старых кукол» из-за постоянной промывки мозгов под дозами лизергина полностью утратили идентичность, поверили в то, что они всего лишь ожившие куклы, и играли выделенную им «хозяином» роль до последнего — до того, как у них кончались силы из-за потери крови и плохого питания или же последствия, вызванные постоянным подвешенным состоянием, становились необратимы. После того, как они утрачивали «полезность», уход за ними превращался в еще более скудный, и спустя пару недель они погибали. Вероятно, раз уж Двойка — Киен? — использовал те же вещества, первая попытка Кукловода спародировать психоделическую психотерапию пришлась именно на него и его «коллег» по несчастью. Тэхен не хочет думать о том, что и его сестра прошла через что-то подобное. Но, скорее всего, он зря позволяет себе надежду даже в столь простом предположении. — Лизергиновая кислота отлично растворяется в этаноле, не имеет ни вкуса, ни запаха, приводит к ярким галлюцинациям и измененному восприятию, — как по учебнику, чеканит Хосок и плечами ведет, отворачиваясь к окну. Хмурится сильно, похоже очень ярко припоминая прошлое. — Когда я очнулся, меня все еще крыло неслабо, думаю, пока я был в отключке, мне добавили. Из-за того, что смешали со снотворным, получилось странно — как под гипнозом, время очень медленно текло, но глюки ослепляли. — А Чонгук? — задает наводящий вопрос Тэхен. Он вновь пишет на листе в папке, стараясь привлечь как можно больше чужого внимания к своим манипуляциям. Он черкает небрежно рядом с «Лизергиновая кислота» «Снотворное», и обе фразы оказываются ровно под нацарапанными заранее перед выходом из квартиры «Киен» и «альбинос, зеленые глаза необычного оттенка». Пробегается взглядом по другим кратким заметкам, составленным на основании сказанного Хаюн, особо задержавшись на подчеркнутом двумя линиями названии города, где находится детский дом, чьим выходцем, по гипотезам, является сидящий напротив мужчина. — Он уже был там, когда меня притащили. Пришел сам и получил битой по затылку, — отвечает Хосок. Когда Тэхен поднимает голову, он успевает заметить любопытство в чужих радужках, прежде чем то снова прячется за напускным равнодушием. Мужчине не видно листа при таком положении полностью, но удочка заброшена, и наживка сцапана. — Последняя выжившая жертва Двойки упомянула, что перед тем, как их с любимым человеком притащили в место, где происходил ритуал, их недолго держали в другом, — уходит в более детальные подробности Хосок. — Он смог описать обстановку вплоть до наружного внешнего вида и примерного местоположения. Чонгук искал его. Именно в тот день нашел… — До этого ни одна жертва не очухивалась до «представления», — бормочет Тэхен тихо. — Двойка специально дал больше конкретики, чтобы его нашли… — удивленно делает вывод. — И тобой он занялся только тогда, когда Чонгук уже попался в ловушку. Получив подтверждение в напряженном кивке, он помечает на листе то, что следует сделать в ближайшее время — обязательно узнать у Чонгука расположение и наведаться, чтобы и визуал оценить, и попытаться обстановку прочувствовать. Отложив карандаш и вновь ухватившись за тонкую ручку изящной чашки, Тэхен продолжает сыпать вопросами: — Что было дальше? — Я почти ничего не помню. Хосок следует его примеру и, лишь на пару секунд достав ладонь из-под стола, пригубляет из своей кружки. Веки прикрывает, смакуя отвратительный вкус, и чувствуется в этом аномальное наслаждение. Они с Чонгуком оба так создают себе иллюзию какого-то ощущения, утраченного из-за разрыва отношений? Поставив чашку на стол с тихим звяком о блюдце, Хосок берет салфетку, промачивает губы от влаги и, смяв и бросив ту на стол, вновь прячет руку. — Более-менее помню только часть галлюцинаций и голоса, — продолжает он. — Голоса? — уточняет Тэхен и делает щедрый глоток. — Двойки. Чонгука. И… Хосок мнется, делает недолгую паузу, его взгляд, кажется, совершенно бесконтрольно мечется по стене за спиной Тэхена, где часы тикают тихо и флажками цветными различные пожелания для посетителей на бечевке развешены. Ким не давит, позволяет собраться с мыслями, — его сегодняшняя «жертва» и так нервничает достаточно, так что перегибать смысла нет, можно только хуже сделать. — Не уверен, что действительно слышал третьего, Чонгук не может этого подтвердить, в самом конце он отключился от потери крови, а я, несмотря на болевой шок, все еще был в сознании, — Хосок уходит в бормотание, явно не ощущая себя комфортно. — Но, кажется, Двойка разговаривал с кем-то… Он сглатывает тяжело и жмурится крепко. Посуда на столе дребезжит, когда он руками стол снизу задевает, похоже, его эмоциональный фон настолько разыгрался, что тремор контролировать совсем не получается. — Голос был женским, но я не могу его даже описать, — фраза звучит немного хрипло, Хосоку приходится кашлянуть пару раз, чтобы выровнять тон. — В моих галлюцинациях он показался мне оранжевым, и я понятия не имею, откуда такая ассоциация. Тэхен замирает и мысленно воспевает оды тому, что успел проглотить кофе и поставить кружку обратно на блюдце, иначе выплюнул бы все прямо в лицо напротив или разлил по столу. Ему нужна всего пара секунд, чтобы избавиться от первого шока, и затем он возвращается видимость спокойствия — по крайней мере, надеется, что ничем не выдает то, как мощно последняя фраза вдарила по струнам его привычного эмоционального равновесия, выдав отвратительно сорванный звук. — Мне нужно в уборную, — Тэхен прикрывает папку и, оставив ту на столе, поднимается. — Продолжим через минуту. Удаляясь, он запрещает себе даже немного поворачиваться, чтобы убедиться в чужой заинтересованности. Он обходит другие посадочные места, кивнув по пути новым посетителям, лица которых, в отличие от имен, помнит, и скрывается за дверью, ведущей в узкий коридор с несколькими кабинками. Спрятавшись в одной из них, он пристально смотрит в зеркало над крохотной гранитной раковиной, проверяя внешний вид. Удовлетворенно хмыкает, не замечая в глазах той паники, что разливается в груди, грозясь вот-вот вырваться изо рта судорожным выдохом. Женский голос. Какова вероятность… Тэхен головой мотает, запрещая себе погружаться в эти размышления, способные ярким огнем разжечь надежду на том пепелище, что уже как двадцать лет в его душе отвратительно смердит утратой. Но те никуда не уходят, разум подкидывает новые и новые думы, каждая из которых хуже предыдущей. Если Киен выжил и каким-то образом смог выбраться из лап Кукловода, возможно ли, что вместе с ним освободилась Сохи? Насколько они оба утратили собственные личности, если после не вернулись туда, откуда их забрали? Почему Киен, узнав о возвращении Кукловода на поприще похищений, стал Двойкой и начал распространять вокруг себя хаос, отбирая жизни именно по такому ритуалу? Могла ли Сохи стать его пособницей? Не написала ли послание Чонгуку на последнем месте убийства его сестра, которая всегда была левшой? Тэхен открывает воду, выкручивает кран в положение «жидкий лед» и щедро плещет на лицо, стараясь унять жар, что подогревается под кожей. Проводит холодными ладонями ниже к шее, заползая пальцами под ворот светло-серой рубашки, но контраст температур не помогает избежать еще одного навязчивого вопроса, долбящего важностью по темечку. Это больше даже не про вопрос, а про дилемму: Что лучше: мертвая Сохи или живая Сохи-убийца? Один жестокий родственник у Тэхена уже есть, но это никогда особо его не парило. Когда еще был способен на искреннее сострадание, его не посвящали во все перипетии преступной сферы, контролируемой Инсоном, а после, когда он узнал всю подноготную, уже разучился реагировать на ужасы адекватно. Четкое осознание на протяжении последних шестнадцати лет он сохранял для себя простым обывательским фактом и никогда не стремился слишком глубоко обдумывать судьбы жертв отца. Он не представлял лица несчастных малолеток, которым уготована страшная жизнь во владении тех людей, что в погоне за деньгами утратили человеческий облик. Он не пытался хотя бы мысленно услышать их визги или почувствовать на кончиках пальцев чужие слезы. Не одушевлял их, не наделял качествами, внешностью, именами. Просто знал, что где-то там они есть, но его это совершенно не касается. Однако Сохи совсем другое дело. Все, что хоть малейшим образом затрагивает его сестру, всегда выше в приоритетах. Тэхену не хочется, чтобы она стала чудовищем, даже если существует огромное количество оправдывающих такой исход событий; ему претит сама мысль о том, что она может видеть облегчение в муках других людей, а ее ласковая улыбка двенадцатилетней девочки сменилась злобным оскалом женщины тридцати трех лет, нуждающейся в том, чтобы нести за собой разрушения. Ему противно думать о том, что Сохи могла больше не быть его Сохи. — Что ты сделаешь, если произошло именно так? — спрашивает Тэхен у отражения. Вопрос исключительно риторический, потому что ответа у него нет и вряд ли появится до тех пор, пока он не столкнется с выбором лицом к лицу. Так ведь происходит всегда — ты можешь размышлять годами о сложных дилеммах, но окончательно решение станет ясным за секунду до того, как ты его примешь. Тэхен делает несколько глубоких вдохов, стараясь вернуть на законное место холодное спокойствие, и вновь лицо ополаскивает. Промачивает влагу бумажным полотенцем и прицельно отправляет то в урну. Дарит себе еще пару секунд на принятие возможных ужасных вариантов и выходит — не время предаваться усердной рефлексии. Хосоку должно было хватить минут, чтобы засунуть любопытный нос туда, где его ждут с распростертыми объятиями, и любое промедление стирает эффект, для которого «случайность» разыгрывалась. Когда Тэхен возвращается, документы лежат ровно так, как были оставлены, но он все равно уверен стопроцентно, что Хосок оценил его заметки — это статистически наиболее вероятная реакция. Он усаживается напротив хозяина кофейни и видит, что Хосок больше не прячет руки. В правой ладони он зажимает ложку и покручивает ее между пальцами, то и дело перехватывая так, как обычно держат нож. Дрожь стала менее выражена, словно тонкий предмет успокаивает импульсы через кожу. Или тревогу снижает. Второе — вероятнее. А еще он больше не смотрит Тэхену в глаза. Ни в момент, когда перестает быть в одиночестве, что должен сделать инстинктивно, ни после, когда разговор возобновляется — мимолетно мажет взором по чужим чертам время от времени и опять мечется по обстановке, будто в поиске якоря, за который может зацепиться. Точно видел. И, похоже, имя Киена ему все же известно. Тэхен безмерно рискует. В лучшем случае Хосок не имеет тесной вербальной связи с Двойкой. Тогда вручение козыря приведет только к информированию Чонгука о том, что Тэхен без его участия роет землю и делает это вполне успешно. Вряд ли подобное обернется глобальными последствиями. Черт его знает, зачем старший инспектор скрывает информацию, но, если и дальше хочет продолжать, ему придется начать договариваться, чтобы все оставалось под завесой тайны. Тэхен не ожидает от напарника радикальных поступков. Усложнения деловых отношений — да. Реальной опасности — не особо. Однако есть и худший вариант: Хосок докладывает не бывшему, а другу детства. Тогда, вероятно, очень скоро обстановка вокруг станет катастрофически ненадежной. Все же Двойка — Киен? — потратил много лет на соревнование с Чонгуком, значит, падок на подобное. Тэхен вполне может стать новой целью. Но он готов к этому, если такой риск приблизит его к разгадке жизни Сохи хотя бы на один микроскопический шаг. — Чего Двойка хотел от вас? — продолжает неофициальный допрос Тэхен, не позволяя ни единому движению мимики выдать, что доволен полученным результатом. Хосок смотрит на него как на идиота, но всего лишь секунду, а после снова взгляд отводит. — Того же, что и от остальных, — он прокручивает ложку между пальцами, но та валится на стол. Цыкнув, Хосок берет ее чуть ближе к черпалу, чтобы сохранить баланс, и снова делает оборот; правильный хват с учетом центра тяжести дает ему совершить полный круг. — Ты или тебя. — Двойка сломал тебе руки, — скептически говорит Тэхен. — А у тебя ведь была другая роль, как я понимаю. Хосок улыбается, но не той лучезарной улыбкой, которой клиентов завлекает — в изгибах яд плещется и создается ощущение, что вот прямо сейчас он начнет Тэхену угрожать. Это еще больше стирает личность приветливого хозяина кофейни. Будто маска по швам трескается, а за ней обезображенные черты обнажаются, вот только не визуальные, подобные шрамам на коже, а те, что рассказывают про изломанный гадкими событиями характер. Хосок вперед подается и, отложив прибор и уперевшись локтями в стол, демонстративно ладони собеседнику показывает тыльной стороной, чтобы каждый рваный «рисунок» ему было хорошо видно; пальцы ходуном ходят, их владелец тела, кажется, опять совершенно не контролирует. Теперь, когда Тэхену известно, что случилось с руками, рубцы не выглядят такими уж таинственными: это явно удары чего-то тяжелого, причем настолько сильные, что ткани рвали вместе с дроблением костей. Скорее всего, половина из них так и не срослась — грубые штопанные линии тянутся по обеим кистям обширно, там точно ничего не уцелело. Тэхен ставит на то, что чужие руки после произошедшего из имплантов состоят больше, чем из восстановившихся «натуральных» тканей. — Чонгук слишком упрямый и принципиальный человек, им практически невозможно манипулировать, — говорит Хосок твердо. В этом слышится откровенный намек, будто все замыслы чужие легко разгадали; Тэхен в воображении подкладывает еще пару крохотных гирек на чашу весов «Хосок заодно с Чонгуком», а с чаши «Хосок заодно с Киеном», напротив, убирает почти все. — Любым можно манипулировать, — он не уступает оппоненту в твердости тона. — Конечно, любым. Поэтому я и сказал «почти невозможно», — Хосок впервые за вторую часть беседы смотрит прямо в глаза, не тушуясь и не скрываясь; его радужки лихорадочно блестят. — Ты плохо знаешь Чонгука и поэтому не понимаешь, что с ним для того, чтобы заставить его что-то сделать, нужно наизнанку вывернуться. Он человек «похуй и похуй», чтобы загнать его в угол, придется очень постараться. Будь уверен, если он соглашается на что-то для него противоестественное, в девяноста девяти процентах из ста это просчитанный вариант. Даже если в моменте он проигрывает, по итогу… Он не продолжает, не озвучивает логичную концовку, и это ощущается уже реальной угрозой. Та подкрепляется тем, как с каждым словом Хосок все больше щурится, пристальным взором мужчину, напротив сидящего, на прочность проверяя. И он, похоже, сам не понимает, как много сейчас отдает. В чужом откровении чувствуется затаенная злоба, и Тэхен впервые задумывается о том, чем стали переломы для человека, живущего, по мнению близких, своей работой. А ведь Киен для Хосока когда-то тоже был близким. Самым, если верить рассказу Хаюн. Сколько мучений должно приносить падение родного человека так низко? Эта мысль возвращает Тэхена к Сохи. Сразу же хочется грязно ругаться и биться головой о стену. — Двойку взбесило то, что Чонгук не поддавался уговорам. Ни тогда, когда ему перерезали ахилловы сухожилия, ни тогда, когда начали ломать кости и прижигать кожу. На Чонгука невозможно повлиять банальной болью, его силы духа легко хватает на терпение, — Хосок снова делает акценты на главных словах. — Двойка решил продемонстрировать, что я не отвечу Чонгуку тем же, что я не настолько самоотверженный. К концу монолога тон Хосока окончательно срывается. Он поворачивает ладони тыльными сторонами к себе и рассматривает пристально, брови к переносице сдвинув. Тэхен опять позволяет ему недолго помолчать, пока сам смакует озвученные факты. Он вновь параллели проводит с Кукловодом, которому тоже перебили сухожилия выше пяток, причем так глубоко, что в ране просвечивали кости. Однако пометку в своих записях о закономерности не делает, чтобы внимания не привлекать и не позволить задуматься уже о своих секретах. Хосок с минуту молчит, а потом моргает часто-часто — по радужке блики влажные скользят, — вновь одаривает Тэхена взглядом и заканчивает хрипло: — Он предложил мне выбор между мечтой всей моей жизни и любимым человеком. Ты видишь, что даже под кайфом я выбрал не себя, а молоток. Немного груза опять падает на чашу весов, что про сотрудничество Хосока все же с Чонгуком, а не Двойкой. Больше галочек воображаемых чертится там, где в мысленном списке Тэхена обозначено, что настоящее имя Двойки — Киен, потому что не только молоток опять мелькает в почерке, но и, если доверять формулировкам, преступник точно знал, чем Хосок считал свою профессию. Они оба об этом мечтали. А еще Тэхену становится крайне странно. Опираясь на чужие слова, он невольно проникается, и именно это заставляет его задуматься о том, что примитивные манипуляции в отношении Хосока и Чонгука — низость. У него есть причины, все оправдывающие, он всегда поступает так с другими, потому что так проще и эффективнее, чем искать гуманные подходы и тратить больше времени, однако… примеряя рассказанное на себя, он не может с точностью сказать, что не поддался бы и выдержал все то, что на собственной шкуре протащили эти двое. Он перенес много боли — и речь не только о физической, — сроднился с ней, но все равно не уверен, что справился бы с подобным испытанием ради близкого, а не спасения себя. Раньше он считал, что, если бы такая возможность была, он вступился бы за Квана в подростковые годы, но сейчас, слушая и наблюдая за тем, кому реально пришлось бороться… он сомневается. Он думает об отце и безмерном желании сохранить подобие семьи и… снова сомневается. Легко рассуждать о настолько тяжелом выборе, когда с ним никогда не сталкивался. Сейчас же в муках совести рождается уважение, становящееся естественным препятствием на пути под названием «цель оправдывает любые, даже самые ублюдские средства». — Как вы выбрались? — Тэхен не собирается это контролировать — с его языка слова срываются именно с тем самым уважением; даже если Хосок и Чонгук окажутся по итогу ужаснее, чем ему мерещится в эту секунду, сейчас он им пусть и со скрипом упрямства, но все же симпатизирует. — Мы не выбрались. Нас отпустили, — ошарашивает подробностями Хосок. — Когда Чонгук отключился, Двойка просто… — он рукой взмахивает в воздухе, запястьем крутанув, — ушел и вызвал скорую. — Почему? — Тэхен хмурится, не находя в поступке вообще никакой логики. — Чонгуком сложно манипулировать, потому что он отлично умеет это сам. Он легко находит слабые места практически любого человека и, если ему надо, так сильно жалит словами, что выбивает всю почву из-под ног, — Хосок плечами жмет, озвучивая факт уверенно и… с долей восхищения, наверное, Тэхен может назвать это так. — Двойку подкосило то, что мы оба сделали неверный, по его меркам, выбор. Он засомневался, а Чонгук смог это использовать. Видимо, Двойка решил, что игру заканчивать рано. Что победа на условиях, которые ему навязал противник, его не устраивает. И вот сейчас личность преступника становится осязаемой — в ней можно начинать копаться в поиске особенностей. Раньше по специфике преступления Тэхен имел смутное представление, потому что причины, из-за которой ритуал родился, у него нет и по сей день. Однако то, что произносит Хосок, — весомая характеристика. Это принцип. Убеждение, лежащее в основе. Закономерность, на которую можно опереться. Такой склад характера Тэхену знаком мало, потому что диаметрален его собственному — он всегда использует ситуацию, деморализует и достигает цели, найдя в броне соперника брешь. Ему наплевать на то, насколько победа будет честной, главное, чтобы та оказалась в его крепких руках. Двойке же нужна победа чистая — чтобы не прикопаться по всем фронтам. Чтобы он сам верил в то, что выиграл, потому что прав. И ритуал для него, похоже, был оправдан до событий двухлетней давности потому, что его установку «ты или тебя» до Чонгука и Хосока никто ни разу не нарушил — все без исключения жертвы рано или поздно сдавались и выполняли волю преступника. Вспоминаются слова Чонгука о том, что мир Двойка воспринимает исключительно в черных и белых тонах, не признавая полумер. Прав или ошибаешься. Пан или пропал. Что ж. Теперь для Тэхена этот факт неоспорим. Одновременно с тем, как в кармане его классических темно-серых брюк вибрирует, Хосок нарушает затянувшееся между ними молчание: — Я могу быть свободен? — он через плечо оборачивается и обеспокоенно смотрит на девчонку за стойкой, которая абсолютно точно не справляется с наплывом посетителей — тех вместе с тем, как стрелка часов приближается к девяти утра, становится сильно больше. — Да, спасибо, — отвечает Тэхен, кивнув, и достает телефон. Быстро прочитав всплывшее поверх блокировки экрана сообщение от Намджуна, он продолжает торопливо: — Мне все равно пора. Хосок удаляется, не прощаясь. Идет к рабочему месту не так уверенно, каким был в начале разговора, и Тэхену даже становится слегка жаль. Но глупости его быстро отпускают, когда он вспоминает, что ему нужно вот прямо сейчас бежать, а потом вдавливать газ в пол. Ведь Двойка объявился, оставив очередную пару трупов.

* * *

Место преступления, вопреки ожиданиям, оказывается не оцепленным. Тэхен добирается до присланного сообщением адреса в считаные десятки минут, однако этот факт все равно застает его врасплох, ведь обычно все службы реагируют стремительно, не позволяя случайным свидетелям из гражданских увидеть лишнего. Но в этот раз у небольшого склада оказываются всего пара машин и никаких зевак. У входа и вовсе маячит лишь высокая фигура Намджуна, который в очередной раз выполняет контролирующие функции Мару — у той сегодня внеплановый выходной по семейным обстоятельствам, — да двое патрульных, судя по всему, первыми выехавших на вызов. Все это сразу же вынуждает насторожиться. — Привет, — бросает Тэхен, оставив машину на углу здания, предварительно обозначенного местом преступления, и подойдя к Намджуну. — Что происходит? — Ложняк, — запустив руку в волосы и растрепав темные пряди, уведомляет тот. Он зевает, тыльной стороной ладони рот прикрыв. — Прости, не успел предупредить, сам только подъехал, а этим, — он машет за спину, указывая на патрульных, слоняющихся без дела у каменных стен склада, — соображалка не подсказала, что они дернули зря целый отдел. Чертовы недоработки устава. Тэхен хмурится и по сторонам озирается, щеку изнутри прикусив. Вроде стоит радоваться, что новых трупов на горизонте не маячит, однако то, что полицию вызвали и приплели к этому имя Двойки, не говорит ни о чем хорошем. Либо их сегодняшнему выезду в поле поспособствовал сам преступник, и тогда ситуация совершенно непредсказуемая. Либо тщательно засекреченное дело, которое до сих пор по велению начальства отнесено в категорию «красный запрет на распространение», стало достоянием непричастных. Такой расклад грозит им не только паникой среди населения, если информация уплывет дальше, но и угрозой неадекватной реакции со стороны убийцы, и ту тоже непросто просчитать — редко кто из тех, чья психика воспринимает серийные убийства вариацией нормы, совершают поступки, подчиняющиеся обыденной логике. Куда ни глянь, одни неприятности. — Ого, какие люди, — говорит Намджун как-то по-детски воодушевленно, напоминая девочку в самом расцвете пубертата, что узрела симпатичного кумира неожиданно. Проследив за его взором, Тэхен замечает, как к зданию подъезжает серебристый внедорожник. С пассажирской стороны, стоит автомобилю припарковаться, выскакивает бодрый Чонгук, натягивающий на глаза темные очки, пока с водительской более лениво и презентабельно выбирается мужчина раза в два старше. Пока они подходят, Тэхен успевает изучить силуэт чужака, силясь понять, кто это такой, но никаких идей на ум не приходит. Тот выглядит достаточно официально и строго в костюме с иголочки, но выражение лица добродушное, он улыбается уголками губ. Его темные волосы щедро припорошены проседью, а черты искажаются глубокими морщинами, выдавая возраст и богатую мимику; телосложение для «старика» крепкое на зависть окружающим, да и выправка читается в каждом движении, сообщая о принадлежности если не к военным, то к полиции минимум. — Господин Чон, — дает конкретику Намджун, в уважительном поклоне нагибаясь низко, на что мужчина, что отцом Чонгука оказывается, улыбается шире, благосклонность демонстрируя. — Оставь официальность, Намджун, — отвечает тот и руку протягивает, которую тут же пожимают крепко двумя огромными ладонями. — Рад видеть. И на первый взгляд Намджун мужчиной восхищается, и на второй тоже. Чему Тэхен, впрочем, не удивляется — о старшем Чоне он слышал много чего хорошего, даже фотографии ему показывали как-то, но там бывший начальник бюро был гораздо моложе, поэтому он сразу и не признал. До руководящей должности этот мужчина отпахал больше пятнадцати лет в насильственных и оставил после себя огромное количество раскрытых дел и положительных впечатлений коллег. Образцовый полицейский и отличный мужик — так его называли в кулуарах. Чонгук кивает присутствующим и выуживает пачку из переднего кармана тех же драных на коленях джинсов, в которых предпочитает ходить каждый божий день. Вытаскивает сигарету зубами, но затем замечает, как отец на него смотрит, и, глаза закатив, прячет средство медленного самоубийства обратно. — Выключи папочку, ради всего святого, я не могу расслабиться, — недовольно бурчит Чонгук. Он убирает пачку и головой встряхивает, отчего волосы, в этот раз не собранные, рассыпаются беспорядком. Так он выглядит еще моложе, вообще едва дотягивая внешне до статуса хотя бы «выпускник университета». На контрасте с отцом, внешне плюс-минус соответствующим возрасту «немного за шестой десяток», это кажется странноватым, но, видимо, там мать генами моложавыми сына в большей степени наградила. — Ты на работе и должен быть собранным, — отчитывает его мужчина, прибегая к командному тону, которым разве что в казарме солдатами помыкают. Тэхен быстро отворачивается, чтобы не демонстрировать ни коим образом, как его коробит от жестких нот чужого голоса — больно тот ему детство напоминает. Инсон точно таким же безэмоциональным, но стальным тембром запускал мурашки, что по размерам и со слонами могли посоревноваться, даже если о пустяках каких-то говорил. Отец и сейчас к подобному прибегает время от времени, прогнуть под себя сына пытаясь, однако страха давно не осталось, одно отвращение. Мужчина сразу же опускается по личной лестнице уважения Тэхена в самый низ. Но пошатывается на этой ступени и робко вверх поднимается, когда Чонгук реагирует не так, как ожидает Ким, опираясь на то, что успел о напарнике узнать: он прямо воочию предвкушает, как младший Чон брыкается на такое отношение, однако тот ничего в штыки не воспринимает. В словах издевательство шутливое сквозит неприкрыто: — Ага, ага, должен не значит обязан, — отмахивается Чонгук демонстративно. Он в улыбке милой расплывается, лишь на секунду отца вниманием удостоив. Тот, один в один как сын, глаза закатывает, и то, что отношения между этими близкими друг другу людьми действительно близкие, становится очевидно. Тэхен в очередной раз захлебывается яркими контрастами между чужой жизнью и собственной. — Что я пропустил? — обращается Чонгук уже к Намджуну. Но тот лишь рот открыть успевает, когда Тэхен его опережает: — Ложный вызов ты пропустил. — Блядство, — шипит Чонгук раздраженно и тут же резко вбок отшатывается, уворачиваясь от руки отца, что оплеуху отвесить за брань собиралась. Он к мужчине поворачивается и пальцем на него указывает, весь превращаясь в негодование: — Я пожалуюсь на тебя в соцопеку! Тот оставляет реплику без внимания и вообще делает вид, что рядом никого нет — по сторонам озирается, ладони за спину заложив. И только намек на улыбку выдает напускное. Чонгук смотрит на него еще с пару секунд пытливо, а потом бурчит тихое: — Отец-арбузер — горе в семье. — Сын-разгильдяй — седые родители, — пожав плечами, намеренно спокойно подкалывает мужчина взаимно и подцепляет прядь, на которой щедро осела серебряная пора старости. — Да ну нихрена ж себе заявление! — экспрессивно возмущается Чонгук. — А ничего, что тебе уже столько-не-живут-лет? — Ничего, — его отец снова плечами жмет. — С таким отношением уже я скоро полностью поседею, — Чонгук опять опускается до бормотания. — Выставлю тебе потом счет за покраску. Я не зарабатываю столько, чтобы всех твоих тараканов самостоятельно оплачивать. Короткая перепалка напоминает спор двух отражений. Тэхен думает о том, что, видимо, театральность в поведении его напарника — следствие родства именно с этим мужчиной. — Подам на алименты сразу же, — с нарочитым равнодушием парирует старший Чон. — Дети должны помогать своим старикам, когда те не вывозят себя финансово. — Твоя пенсия больше моей зарплаты с учетом максимальной премии. Я и себя с Пиздюком-то еле вывожу, — как-то безрадостно заявляет Чонгук, но в этом не ощущается намеренной жалобы. Просто констатация, пришедшая вовремя на ум. — Так, ложный вызов, говорите… Переходя к работе, он сразу меняется, отбросив постороннее и становясь моментом серьезным. Он озирается как-то слишком уж цепко, будто пытается обнаружить то, на кто никто, кроме него, ни в жизнь бы внимания не обратил. А после, похоже не найдя искомого, обращается к тем, кто приехал на фальшивое место преступления несколько раньше: — Не видели тут невзрачного парнишку лет под двадцать-двадцать пять? Худощавый, высокий, постоянно в темных очках, даже если дождь на улице, и патлы у него вечно немытые. В черной толстовке ходит и дымит что-то отвратительно дешевое каждые пятнадцать минут. Передвигается на черной Kia бородатых годов. Тэхен хмурится, потому что описание ему знакомо — он неоднократно замечал упомянутого у бюро. Даже предположил, что это кто-то из посланных по его душу людей отца, только новичок какой-то, который о методах скрытой слежки знает разве что теорию, однако Кван эту мысль отверг, когда ему позвонили и поинтересовались. А после Тэхен как-то закрутился в собственных проблемах и забыл о парнише — тот появлялся рядом не так часто, чтобы принять его присутствие на свой счет. Мало ли у кого-то из бюро вот такой странный ухажер, постоянно в гости наведывающийся. Видимо, загадочный дилетант все же действительно следит. Вот только вовсе не за Тэхеном. — Кто это? — спрашивает он настороженно. — Таскается за мной по пятам с самого моего первого дня, пообедать в одиночестве не позволил ни разу, — Чонгук кривится брезгливо. — Я сначала думал, что сталкером обзавелся. Мало ли где слишком ярко лицом светанул. Но теперь, кажется, я знаю, откуда воняет, — он головой вертит и, заметив в небольшом отдалении круглосуточный магазинчик с товарами первой необходимости, выдает короткое: — Сейчас вернусь. Тэхен провожает его взглядом, отслеживая, как тот волосы собирает, резинку с запястья стянув и ловко орудуя обтянутыми перчатками пальцами. До того, как широкая спина, прикрытая легкой курткой, скрывается за пошарпанной дверью, он успевает подумать о том, что без мотоцикла ткань на ладонях воспринимается еще страннее. Он всегда их прячет? Повернувшись к остальным, он натыкается на изучающий прищур мужчины. — Чон Совон, — протянув руку, представляется тот. — Ким Тэхен, — отвечает тем же, пожав сухую ладонь. Он номинально кланяется, формальное уважение высказывая. — Напарник Чонгука? — тут же догадывается Совон, уже где-то о нем слышав; Тэхен вспоминает о дружбе Мару с семейством Чон и ставит на ее болтливость. — Сочувствую вашим нервным клеткам. Мужчина морщится со скупой улыбкой. Тэхен не видит ямочек на щеках, которые у Чонгука появляются всегда при подобных случаях, однако эмоция все равно выглядит похожей, и только тогда мелькает первая мысль о феноменальном сходстве, что сразу и не заметно будто бы. Отец и сын внешне совершенно не похожи: старший Чон ниже младшего на полголовы, оттенок волос и глаз — немного светлее, а кожа, напротив, более смуглая. Однако жесты, танец черт в эмоциях и даже интонации в некоторые моменты настолько идентичны, словно природа не запаривалась и просто клацнула сначала «ctrl+c», а после «ctrl+v». — Ваш сын не так уж плох, — не в силах сдержать смешок, говорит Тэхен. — Не нужно лукавить, — отмахивается Совон. — Он получился моим образом и подобием, так что меня вам не обмануть. Паршивец мотает нервы всем без разбора, но винить за это стоит только меня. — Вы слишком к себе строги, господин Чон, — влезает Намджун и получает за обращение острый взгляд исподлобья, отчего тут же спешит исправиться: — Простите, Совон. — Молодежь, — качает головой Совон. Он с каждой минутой все больше Тэхена забавляет, образ мужчины и поведение, вопреки первому впечатлению, ему импонируют. Становится жутко любопытно то, каким было детство Чонгука. В коротком моменте взаимодействия этих двоих ему мерещатся непосредственность и равноправие, и для него это удивительно, несмотря на то, что он уже давно в курсе о том, что родительская модель его собственной семьи далека от нормы. Даже сейчас, когда он, давно перестав опасаться, пропускает большинство замечаний отца мимо ушей, а на остальные открыто скалится и смело грубит, Инсон несет в их редкие минуты общения ощущение превосходства. Он всегда преподносит себя тем, кто знает больше, и, когда Тэхен не видит подобного в других семьях, ему странно. В те годы, когда его мать еще не умерла, Инсон вел себя почти так же: пусть мягче, добрее, с редкими просветами понимания, однако показательность четкой вертикальной иерархии в жизни Тэхена присутствовала всегда. Поэтому он не может сразу осознать то, что бывает иначе. Пока Чонгук отсутствует, Намджун успевает поведать Совону о том, какие изменения произошли в бюро за последние месяцы, и тот слушает внимательно и оживленно комментирует. Его энтузиазм к работе затмевает возраст, с его заинтересованного, то и дело озаряемого улыбками лица слетает сразу с десяток лет. Трудоголизм Чонгуку точно перепал наследством от предка. Все они настораживаются, когда младший Чон появляется в зоне видимости: его плечи напряжены, а шаги отрывисты — он явно зол. Приблизившись, он тут же протягивает Тэхену яркий журнал, и, заметив отпечатанное большими буквами «Самый страшный преступник современности вернулся! Полиция бессильна!» на первой полосе, тот пальцы сжимает, сминая плотную бумагу. — Твою мать, — цедит он и шумно выдыхает сквозь зубы. У них огромные проблемы. Просто, блядь, вселенского масштаба. — Твою мать, — соглашается Чонгук. Пока Тэхен листает до страницы, на которой находится полная статья, к нему приближается Совон и заглядывает в издание через его плечо. Оба бегло изучают написанное, отмечая и упоминание Двойки, и прилюдную порку Чонгука, чье имя омрачено не самыми лестными эпитетами почти в каждом абзаце. — Ничему его жизнь не учит, — спустя пару минут комментирует Совон, отходя от Тэхена. — Мне позвонить? Он смотрит на Чонгука обеспокоенно. Озабоченность сквозит и в тоне, который звучит строго, но не с той сталью, что была раньше, но теперь воспринимается Тэхеном исключительно напускной, ведь настоящая звучит иначе — такой стержень точно без огромных усилий не сломать. — Сам разберусь, — отказывается Чонгук и забирает у Тэхена глянцевую причину общего раздражения. — Пора ему напомнить, на кого он рыпаться пытается. — Как знаешь, — не спорит Совон, позволяя сыну проявить инициативу и твердость там, где от него это действительно требуется. — Я отвезу тебя в бюро, — уведомляет и уже к машине поворачивается, однако его тормозят следующие слова: — Мне есть на кого упасть, — сообщает Чонгук малость грубовато. Стоит отцу к нему обернуться, губы поджав, он продолжает: — Ты на пенсии и просто поехал проветриться. Никаких тебе ублюдков-журналистов и тем более никаких убийц. — Чонгук… — Отец, — перебивает жестче, с нажимом, давит интонациями. — Мы договаривались, что ты просто меня подбросишь. Домой. Дуй. Живо. — Сначала ты их воспитываешь, ночами не спишь, а потом они тебе хамят, — Совон вздыхает тяжело, но все же соглашается с чужими доводами. — По поводу выходных мы договорились? Тэхен хмурится, когда тон Совона резко меняется со смиренного к такому же жесткому, которым Чонгук его домой отправляет. Это снова звучит бескомпромиссным приказом. И в этот раз от него не отмахиваются: — Я хоть раз слово нарушал? — отвечает Чонгук вопросом на вопрос не просто малость, а совсем уж грубо — превратись фраза в кинжал, металл касанием резала бы влет. Мужчины смотрят друг на друга пристально, и это сражение взоров такое ожесточенное, что даже окружающим хочется поежиться. Но после Чонгук сдается под давлением отца: это ярко проявляется физически в том, как его плечи чуть опускаются, будто бы от усталости. Со стороны отлично заметно, что ему приходится буквально через себя переступить. — Оба дня, Чонгук. И веник ей купи, сделай приятно той женщине, которая пять месяцев мучилась токсикозом, пятнадцать часов тебя рожала, а потом годами не высыпалась из-за того, что кое-кто поставил себе цель жизни проверять нервы матери на прочность, — Совон закрепляет результат банальной манипуляцией, что не распознает в сказанных словах разве что прошмыгнувший мимо группы мужчин кот. Дожидается, когда Чонгук процедит сквозь зубы смиренное «Ладно», и только потом прощается с остальными, смягчаясь: — Всего доброго, молодые люди. Когда Совон отходит на несколько шагов, Чонгук выдыхает протяжно, и морщинка между его бровей разглаживается — от этого разит облегчением за километр. Кажется, последний этап разговора все же стал для него испытанием. Очень хочется спросить. Но всегда есть гребаное «но». — Никак не привыкнет? — а вот у Намджуна мешающих «но» нет. Однако интересуется он вовсе не тем, за что Тэхен бы его поблагодарил, озвучь тот вопрос, который на его собственном языке невысказанным любопытством жжется. — Достал, честное слово. Чонгук провожает отца взглядом, упираясь языком в щеку изнутри, и кончиком мизинца бровь почесывает, пирсинг задевая. Когда Совон садится во внедорожник, он к Намджуну поворачивается и продолжает непривычно для своего экстравертного образа устало: — Может, его к батарее наручниками пристегнуть, чтобы он не пытался вылезти в бюро при каждом удобном случае? — А кто тебя научил спичками в замках ковыряться? — губы Намджуна растягиваются в легкой улыбке. — И то верно, полный бесполезняк, — с досадой бормочет Чонгук, лицо к небу задирает и, глаза прикрыв, выдает страдальчески: — Почему именно сегодня, когда я от семейного завтрака не отмазался и тормознуть родительский маразм не смог, потому что без колес остался? — Куда дел? — Намджун похлопывает по карманам брюк и достает из левого ключи от машины. — Отдал на смазку цепи, — Чонгук смотрит на коллег поочередно. — Кто хочет карму умаслить и подкинуть меня до работы? Намджун руку задирает и, тряхнув той так, чтобы рукава рубашки белой и пиджака черного задрались, сверяется с циферблатом часов. — Я еще успеваю Лину на работу отвезти, — говорит с сожалением, однако при упоминании имени жены около его глаз морщинки сильнее проступают — почти полноценная улыбка. — Обещал, так что… — Поехали, — коротко бросает Тэхен и, очертив фасад здания последним взглядом, направляется к машине. Когда они останавливаются у тачки и тихо пиликает сигнализация, стоящий рядом внедорожник наконец отъезжает — видимо, Совон дожидался, возможно надеясь еще как-то оказаться причастным к работе бюро. Тэхену кажется именно такой вариант логичным. Он замечает, как Чонгук смотрит вслед отцу, прищурившись и потирая шею сзади по границе роста волос, и тихо говорит: — Ты поразительно на него похож. — А? — Чонгук к нему поворачивается, хмурится на секунду буквально, кажется не уловив посыл сразу, а потом плечами жмет. — Разве что характером. Внешне я копия матери. Оказавшись внутри, сняв солнечные очки и уцепив их дужкой за ворот футболки, он вскользь изучает обстановку, однако быстро теряет интерес, задержавшись разве что на синей подсветке, загоревшейся по линиям такого же цвета внутри черного салона. Чонгук достает телефон из кармана и, пристегнувшись, начинает копаться в гаджете. Заводя мотор нажатием кнопки, Тэхен слабо улыбается. Обычно реакция тех редких пассажиров, которых он пускает настолько близко в личное пространство — а свою машину он считает чем-то даже роднее пусанской квартиры, где он живет уже больше десятка лет, — в первый раз иная. Тут же — ничего абсолютно. Чужое равнодушие аномально импонирует. — Привет, прелесть, — приложив телефон к уху, произносит Чонгук ровно в тот момент, когда они с места срываются. Тэхен на него косится, заинтересованный настолько приторным тоном, что до сахарного диабета подслушивающим недалеко. Чон молчит с пару секунд, а после выдает обманно расстроенное: — Обидно, знаешь ли. Мы не виделись всего два года. Вопреки тону, он скалиться сладко, но улыбка вкупе с опущенными к переносице бровями отдают хоррором. Тэхен думает о том, что его напарник, задайся он целью пройти кастинг, точно обошел бы Скарсгарда всухую и заграбастал роль Пеннивайза вообще без усилий. Особенно жутко он выглядит именно тогда, когда ласкательные прозвища использует. Будто подсовывает под нос сладость, в которой вместо начинки мышьяк. — Чонгук, все верно. Подскажи, ты все еще работаешь на этого гандона? — он вновь сохраняет тишину пару мгновений и, получив ответ, кивает сам себе. Тэхен лавирует по узким улочкам между зданиями, весь превращаясь в слух — быстро догадывается, с кем общается Чонгук. — Нет, трубочку ему передавать не нужно, если я решу с ним поговорить, я обязательно лично наведаюсь в ваш крысятник. Ты просто… ну не знаю… Он имитирует сомнение, играя голосом, но ни на секунду не меняется в лице. Барабанит пальцами по бедру чуть выше рваной бахромы по краям дырки на колене. Снова выдерживает паузу недолго, под корень состриженным ногтем почесывая внешний угол левого глаза, а потом продолжает, больше не размениваясь на теплоту в тоне: — Когда он в следующий раз будет дрочить на свою мнимую гениальность, напомни ему о том, что слежка за полицейским при исполнении уголовно наказуема. Ровно как и вмешательство в частную жизнь. А еще напомни о том, какая я злопамятная скотина. Если после вашей статьи будут последствия или я поймаю вашего шпиона-неандертальца за руку, я не остановлюсь на простых угрозах, — с каждым словом он звучит все жестче, к последнему с него все веселее напускное бесследно стирается. Он слушает ответ, а после завершает разговор: — Спасибо, прелесть. Хорошего дня. — С этими ты что не поделил? — спрашивает Тэхен сразу же, как Чонгук прячет телефон в карман. — Я? Ничего. Главный редактор этой дряни… — он журнал приподнимает, что на бедрах до этого лежал бесхозным, и обложку демонстрирует, — во времена работы моего отца рядовым старшим инспектором был обычным полевым писакой, который обожал пролезть без смазки на любое доступное место преступления и обнародовать на весь город то, что полиция скрывала. Мой отец как-то привлек его, тот на штраф крупный нарвался, и ему кислород перекрыли в этой сфере. — Так это «кровная месть»? — с пониманием произносит Тэхен, используя вопросительные интонации, но не то чтобы их подразумевая. Теперь становится ясно, почему статья вышла настолько разгромной и оскорбительной — пусть в тексте распинают все бюро, все же больше всего досталось Чонгуку, его там принижают не просто с позиции не чувствующего себя в безопасности гражданина — сквозь резкие формулировки просвечивает самая настоящая личная неприязнь. — Типа того. Он пытался провернуть еще раз подобное сразу же, как отец на пенсию ушел, но я ему популярно объяснил, что я его не просто оштрафую, а добьюсь полного отзыва лицензии его вшивой газетенки, если он мне дорогу перейдет, — Чонгук раскрывает журнал и вновь по тексту взглядом бегает. — Авторство стоит другое, но это точно его почерк, похоже, главред рассчитывает, что я его не достану, если его имя не мелькнет на нужной странице. — Ошибается? — интересуется Тэхен, выруливая на основную дорогу. Он сразу же перестраивается в крайний левый ряд, не привыкший ездить медленно, а на дорогах уже вовсю толпятся автомобили граждан, торопящихся по рабочим местам. — Сомневаешься? — ехидно парирует Чонгук, что Тэхен оставляет без логичного ответа. — Будем надеяться, что Двойка не воодушевится общественным признанием, раньше его это не интересовало, — серьезнее говорит Чон, на что его сосед молча кивает — в худшем случае их личный визави после написанного выйдет на поиски новых жертв, и тогда население вообще с ума сойдет. — Блядь, сегодня суперинтендант нам весь мозг вытрахает. Прощай, спокойное расследование, здравствуй, общественный геморрой. Тэхен кривится, предвкушая последнюю перспективу, из-за которой секретность и была настолько важна. Он это ненавидит — когда из-за гражданских его работе мешают. Будь проклята зацикленность пресс-служб полиции на общественном мнении, из-за которого начинают ставить конкретные сроки, лишать премии за невыполнение какого-то абстрактного плана — не то чтобы он заинтересован в деньгах, его бесит сам факт обесценивания приложенных усилий, — еще больше раздражает резко возрастающее количество совещаний, будто высшие начальники не понимают, что время только зря отнимают. И конференции. Бесконечное число пресс-конференций перед журналистами, на которых главные по делу должны хоть что-то давать народу каждую неделю, и плевать совершенно, что это негативно сказывается на расследовании. Дурдом, не иначе. Чонгук прячет журнал себе за спину, опускается ниже по сиденью, широко ноги расставляя, и упирается локтем в панель между пассажирами. Голову к плечу склоняет, обводит салон более внимательным взглядом, скользя кончиком мизинца по швам граней аккуратных маленьких квадратов, что вышиты на кожаных вставках в двери, — Тэхен замечает чужие манипуляции, контролируя дорогу в правое зеркало. — Тэхен, — окликает Чонгук, и упомянутый опять на него косится немного сверху вниз из-за положения, вопросительно бровь вскинув. — Ты понимаешь, что мы сейчас сидим почти в годовом бюджете Ниуэ? — Откуда ты знаешь годовой бюджет Ниуэ? — хмурится, услышав, наверное, самый абсурдный вопрос, который ему задавали о его любимице. Стоило бы заодно поинтересоваться и тем, что это за зверь вообще, названный «Ниуэ», потому что Тэхен не настолько сведущ в географии, чтобы знать все без исключения государства их планеты. — Каждое утро читаю случайную статью в Википедии, сегодня была статистика всех стран по уровню годового дохода, — жмет плечами Чонгук, голову к нему поворачивая. — Зачем? — Общее развитие. Он стучит кончиком указательного пальца по виску. Вновь рассматривает салон и, вздохнув как-то слишком тяжело для общей ситуации, поглаживает панель над бардачком так нежно, будто буквально приласкать дикое животное, только в железе выполненное, хочет. И тянет тоскливо: — Сколько напрасно потраченных денег… — Почему напрасно? — Тэхен действительно не догоняет. Он все еще не тщеславен. Тем более не материально зависим. Он любит деньги, бесспорно, и часто отдает предпочтение дорогому хрупкому качеству, а не бюджетной практичности, которой немного брезгует. Но, если сложатся такие обстоятельства, что он останется с последней штукой вон в кармане, он легко через нынешние предпочтения переступит. Даже если вырос в золотой клетке и не научился ценить какие-то аспекты жизни, все же у него есть голова и руки — он точно вытянет себя из любой задницы. Однако пока у него есть возможность, единственное, на что трата бабла и времени кажется ему по-настоящему оправданной, — это эмоции. Если бы отец не купил ему квартиру в Сеуле почти что принудительно, он легко бы прожил эти месяцы в съемной однушке где-нибудь на окраине с обшарпанными обоями, но за машиной своей целенаправленно ездил на поезде — а для него общественный транспорт хуже чумы, — потому что первым перевозил другой автомобиль. Он вполне бы мог неприметной Audi и ограничиться, но не позволил себе лишиться хоть ненадолго того, что вызывает в душе самый сильный для его возможностей эмоциональный отклик. Тэхен спокойно отказывается от ужинов в любимой сети ресторанов, перебиваясь дешевым раменом на работе, но за нужной фирмой кофе для домашней кофемашины срывается к черту на рога. Речь о четко выставленных приоритетах. Удовольствие — вот что для него определяющее. Он успел это понять именно тогда, когда почти бесконечный лимит средств на картах пропал из его жизни на целый год. Тяжелые месяцы позволили сделать для себя очень важные выводы. В их отношениях с отцом случался момент, когда он сам себя отрезал от финансовой системы семьи целиком — тогда он снова, как и десятки раз до этого, послал папашу на хер, узнав, что тот подкупил препода в универе, с которым у Тэхена на тот момент совсем уж не складывалось общение. Его взбесило то, что Инсон продолжает влезать даже туда, где и без него могут справиться, приложив чуть больше усилий. В тот день он впервые вмазал отцу вне тогда уже прекратившихся тренировок. Закончилась та встреча тем, что он демонстративно бросил все карты на стол в кабинете старшего Кима, пока тот нос сломанный от крови вытирал, и укатил подальше, заблокировав номера всех приближенных и самого отца. Тэхен прожил пусть и в купленной папашей квартире тот год, но в остальном обеспечивал себя самостоятельно, не гнушаясь никакого труда — эта пора пришлась на второй курс учебы в университете, так что он ограничивался случайными подработками. Собственно, в «лоно семьи» его заставили вернуться именно из-за этого — пошел слушок, что сынок метящего в мэры депутата занимается грязной работой, пары прогуливая. Инсон в очередной раз озаботился тем, что на публику перестает быть образцовым отцом и это плохо скажется на кампании стремительного подъема на вершину власти. Он первым пошел на компромисс и даже расщедрился на жалобные уговоры, пообещав не вмешиваться в дела Тэхена без соответствующих просьб больше никогда. Тэхен же… снова повелся на мысли о том, что мама хотела бы, чтобы они с Инсоном держались друг друга. Кто б узнал правду о том, насколько ебнутый каждый представитель внешне идеальной для прессы семьи Ким, задохнулся бы от истерического хохота. — Сколько максимальная скорость этой малышки? — как-то любовно интересуется Чонгук. В этом сквозит восторг, однако не такой привычный, который высказывают знакомые Тэхена — что-то вроде «Вау, да этого хватит паре десятков семей жить безбедно целое поколение». Чон голову поворачивает боком к капоту и, нахмурившись, приоткрывает окно легким нажатием кнопки на двери. Слушает. — Триста восемьдесят? — спрашивает Тэхен так, будто не он тут полноправный владелец, знающий на зубок все технические характеристики. — А ты из нее сколько максимально выжимал? — Чонгук слабо улыбается, когда салон наполняется свежим воздухом и урчанием движка, что наконец может преодолеть звукоизоляцию. — Не знаю, — с сомнением тянет Тэхен и почесывает большим пальцем указательный на правой ладони, что лежит на руле. Он проходится ногтем над ободом простенького платинового кольца и склоняет голову к левому плечу, добиваясь щелчка позвонка и пытаясь припомнить, в каком месте видел стрелку спидометра максимально отклоненной вправо. Он не то чтобы наблюдает за разгоном, даже если находится в городе — в Пусане договориться с полицейскими не составляет труда, да и соврать про то, что при исполнении, он никогда не гнушается. В Сеуле ведет себя поскромнее, но все равно за цифрами не следит, опираясь на ощущения. Что касается трассы, так там вообще проблем никаких, он редко ограничивается в нажатии на педаль газа, но не может сказать, что прямо гоняет — это не так. Превышает часто — да, бесспорно. Но без фанатизма. — Двести пятьдесят-двести шестьдесят, где-то так, — выдает Тэхен через полминуты раздумий, припомнив один-единственный случай из далекого прошлого. Три года назад он выжал слишком много для своего инстинкта самосохранения, когда только сел за руль самой мощной машины из всех, которыми он владел за все годы вождения, и испробовал ее вдали от людей на глухо пустой ранним утром трассе, наслаждаясь ревом двигателя сквозь открытое окно ровно так же, как сейчас это делают уже они оба. Больше так не делал — все же с жизнью прощаться ему пока не особо хочется. Да и не было ничего крутого в этом всплеске адреналина: он получился не про «вау», а про «дебил, притормози». — Видишь, — Чонгук языком цокает. — И на треке ты ее, конечно, тоже ни разу не выгуливал, — произносит убежденно, точно даже мысли не допуская, что есть другие варианты. — Поэтому и напрасно. Ты не реализуешь потенциал этой красавицы. — Максимальная скорость твоего мотоцикла? — скептически любопытствует Тэхен. — Триста пятьдесят семь, и, предвидя твой вопрос, я его до такой скорости разгонял, — невинно отвечает Чонгук, пожав плечами, и, когда замечает ошарашенный взгляд в свою сторону, тихо смеется. — Всего пару раз и строго на пустом треке. Удовольствия никакого, на мотоцикле скорость ощущается ярче, и выше двухсот уже страшно до усрачки. А так я максимум до трех сотен разгоняюсь, чтобы движок не подыхал из-за того, что ему на полную разойтись не дают. Но редко и только в специальных условиях. — Еще скажи, что гонками занимаешься, — Тэхен уже ничему не удивится. — Боже упаси, я для этого слишком сыкло, — Чонгук руки к груди смешно прижимает, веки распахнув так широко, будто и правда в ужасе. Того и гляди креститься подобно набожным фанатикам начнет. Или Тэхена перекрестит за «богохульные» предположения. — Просто уважаю скорость. Мой бывший гонками занимался, причем как на двух колесах, так и на четырех, он меня и подсадил. Но в городе никогда особо не лихачу. Я топлю за безопасность общественных дорог. Упоминание человека из прошлого тонет в четких нотах приятной ностальгии, и это сразу меняет атмосферу. Не на теплую, как должно бы. Тэхен весь щетинится. — Ты слишком спокойно говоришь о своих предпочтениях, — въедливо бросает. — А почему я должен себя стесняться? — спрашивает Чонгук тем же тоном, каким Тэхен спрашивал про напрасные траты — как вопрос об абсурдной формулировке. — Мои родители достаточно толерантны и не доебывали меня в детстве, а самый страшный период пубертата я прожил в стране с легализованными однополыми браками. Кого вообще касается, с кем я трахаюсь? Гораздо важнее то, насколько я полезен там, где выполняю осязаемый долг. Только в этой сфере я готов рассмотреть претензии в свою сторону. Он вперед подается и рукой за спину себе указывает, явно подразумевая журнал, за который их, скорее всего, распнут еще до обеда: стоит новости дойти до уровня званий выше — и их обоих вместе с Мару вызовут на ковер. И не один десяток минут будут доступно «объяснять», как сильно они виноваты в том, что никак не могли проконтролировать. — Корейское консервативное общество может пойти на хрен, я не боюсь осуждения за свою природу. В любом случае я не собираюсь жить в этой стране дольше необходимого, — бормочет Чонгук напоследок и, отвернувшись к окну, недолго молчит. А потом спрашивает как-то совсем уж тихо, так и не удостоив собеседника даже случайным взглядом: — Тебя родители гнобили или сверстники? — Ты и мысли не допускаешь, что я гетеро? — Тэхен продолжает и не отрицать, и не подтверждать. Для него слишком непривычно вслух рассказывать всем подряд о том, кого в своей постели он предпочитает видеть. И не то чтобы Чонгук прямо уж «всем подряд», но эта их игра «вокруг да около» снова начинает забавлять, отодвигая назад неясно откуда взявшееся раздражение. — А взглядом ты меня раздеваешь периодически, потому что тебе шмотки мои не нравятся? — с нарочитой беззаботностью интересуется Чонгук. Оттянув ворот черной однотонной футболки, он голову чуть опускает и под ткань смотрит так, будто там восьмое чудо света пристанище себе нашло, не меньше. А потом, вернув тряпку на место и потерев указательный палец большим, сверкает широкой улыбкой и косится на Тэхена. Самолюбование уровень бог. — Ты очень много на себя берешь, — Тэхен выкручивает руль на нужном перекрестке, входя в поворот слишком круто для десяти утра и полной дороги, но это проходит мимо фокуса внимания. На автомате. — Однажды просто не утащишь. — Довольствоваться малым — удел идиотов. Но если амплуа твоей внутренней богини — пятнадцатилетняя стеснительная девственница, то сорян, с первого взгляда не признал, — Чонгук смеется гаденько, кончиком языка уголок губ поглаживая. — Мы взрослые люди, и в откровенности нет ничего зазорного. Похоть — базовая штука. Я не стесняюсь и смотри… — он обеими ладонями сначала на потолок указывает, а после на себя, — никто меня молнией не ушатал, — хмыкает едва слышно и шлифует монолог вопросом, уже не разбавляя тон шутливостью: — Тебя не задрало быть настолько замороченным? Тэхен не отвечает, потому что ответа, если честно, у него банально нет. Он точно не считает себя замороченным, тем более в плане горизонтальных отношений, ведь так, как с Чонгуком, редко себя проявляет с другими. Он не афиширует ориентацию на общественность демонстративно — очень давно пообещал отцу не портить эту часть его прикрытия проблемами с репутацией, — однако в подходящих местах и с теми, кто точно не станет трепаться дальше стен клубов и спален, не лукавит. Тэхен тоже не видит зазорного в том, чтобы признаться во влечении, в конце концов желание вещь обыденная и присущая каждому, а он взрослый мужик и уже много лет не задумывается о своей неправильности — такую характеристику Инсон до сих пор ему пытается временами навязать, но давно не получается. Однако ему непривычна инициатива другого человека, потому что он никогда не позволяет подобной развиться, обрубая ее на корню, если та возникает без разрешающих сигналов с его стороны. Да к тому же Тэхен предпочитает парней помладше, которые редко набираются смелости, чтобы самостоятельно бросить наживку. С теми, кто не достиг еще двадцати пяти, меньше мороки — они крайне нечасто болтают о серьезном, все еще пребывая в той прекрасной поре, когда обязательства что-то эфемерное и «взрослое». Когда еще думал о привязанностях, он заглядывался на ровесников, но потом перестал. Все равно ничего никогда не складывалось, любая попытка заканчивалась разочарованием. В себе или в партнере — тут уж как карта ляжет. В последние годы Тэхен старается контролировать все, даже абсурдные мелочи. На это у него простое объяснение — большинство его любовников родом из Пусана и чаще всего прекрасно знают, кто он такой. Когда выбор делает он, а не выбирают его, ему удается убедить себя в том, что причина вовсе не в громкой фамилии. Пусть дело только в постели, все равно не хочется интересовать кого-то как Ким, а не как Тэхен. И даже если его узнают… Что ж, решение принял он, верно? Такая себе иллюзия, он это признает, но так легче переварить собственную жизнь. С Чонгуком все не воспринимается радикально в штыки, а аномально забавляет, наверное, только потому, что Чону абсолютно наплевать на лишние аспекты. А даже если нет, он отлично шифруется и не показывает влечения к чему-то, что можно измерить материальными субстанциями. — Каково было учиться в Штатах? — переводит тему Тэхен, потому что молчать как-то напряжно, а продолжать говорить о том, что мелкой дробью решетит защитные щиты менталки, не особо хочется. — Скажем прямо, обстановочка там была далеко не Диснейленд, — Чонгук легко съезжает и даже не артачится; похоже, общество отца на завтрак его стимулирует к честной болтовне. — Тривиальная расстановка фигур персонажей из самой банальной американской комедии, когда появляется странный новенький и его тут же начинают все гнобить. Только в фильмах к концу он получает красивенькую девочку в свою постель, а я… — он запинается на полуфразе, оглядывается по сторонам и спрашивает: — Слушай, у тебя тут курить можно? Нет. — Можно, — язык Тэхена с мозгом не согласен. — Благодарствую, — улыбается Чонгук и, приподняв бедра, достает пачку. Закуривает едкую отраву и продолжает с легкой хрипотцой в тоне: — Чуваки, с которыми я учился, были такими клише, что я периодически себя щипал, чтобы проснуться. Я прямо уверен, что писательницы молодежных бульварных романчиков где-то там у нас на лужайках под прикрытием тусовались и этих мудаков за референсы брали. — Такие люди реально существуют? — заинтересованно спрашивает Тэхен. Ему на самом деле любопытно. — Ты бы удивился, — кивает Чонгук и дым над стеклом тонкой струйкой выдыхает. — Частные школы — это всегда про бабло, а я из обычной семьи. Пусть мои родители и добились финансовой стабильности, все же до высшего уровня среднего американского класса они не дотягивают. Плюс я был единственным азиатом в своем потоке, к тому же… — он указательным пальцем левой руки круг очерчивает перед своим лицом, — тощий, мелкий и смазливый, тогда еще разговаривающий по-английски на троечку. В те времена я предпочитал не лезть на рожон и не пиздеть лишнего, — на последних словах он делает едва ли заметный слуху акцент, и сразу же приходит на ум мысль о том, что теперь он поступает противоположно как раз из-за прошлого. Возможно, способ спрятаться. — Я показался представителям элитной американской молодежи простой жертвой. И вот теперь Тэхен окончательно понимает, почему ему так хочется узнать побольше о чужой жизни. Все дело в контрастах — они с Чонгуком в слишком многих вещах совершенно полярны. Тэхен в школе был очень популярен. До ссоры с Минхеком их небольшая компания всегда попадала в центр внимания, с ними все хотели общаться, потому что за их спинами маячили сильные мира сего. Тэхен часто отсутствовал, особенно в последние три года обучения, из-за того, что свежие травмы, принесенные с собой с тренировок, афишировать запрещалось, а некоторые и вовсе мешали ему передвигаться с ровным лицом. Но даже так ему удавалось не терять авторитет, ведь в академических результатах он, несмотря на пропуски, оставался одним из первых, а «официально» занятия пропускал из-за якобы шикарной для подростка жизни — Инсон «отпрашивал» его у администрации учреждения, которая до отвала «кормилась» из кармана их семьи, в разные поездки по миру. Те иногда были настоящей причиной, однако в двух случаях их трех Тэхен проводил эти «вылазки» на больничной койке. Что самое стремное, удержаться на вершине ему позволяло еще и то, что, окажись он одноклассником Чонгука, стал бы в картине мира Чона именно тем клишированным мудаком. По молодости, будучи озлобленным на весь мир и собственное существование, он не брезговал выплескивать скопившуюся ярость не только на тусовках, на которых алкоголь тек рекой, а каждый второй скулил в наркотическом приходе, но и частенько отрывался на тех, кто заведомо казался слабее. Они и с Минхеком поэтому-то и приятельствовали несколько лет прямо-таки тесно, потому что характерами были схожи, разве что Тэхен не доводил эту часть своей жизни до абсурда и не провоцировал толпу нападать на одного невзрачного ботаника, чтобы эго потешить, да и к девчонкам навязчиво никогда не приставал, козыряя папашиными деньгами. Правда, гордиться ему все равно нечем, никогда «другу» не мешал, а сам с удовольствием прибегал к вербальным унижениям и не самым жестоким действиям: что-то вроде подножки или вылитого на голову супа. Подростком он был отвратительным, но, к счастью, однажды все же повзрослел и немного исправился, оставив настолько низкие поступки за спиной. Однако это не отменяет того факта, что росли они с Чонгуком по разные стороны от понятия «буллинг». — Тебя травили? — спрашивает Тэхен; выходит хрипловато, ниже привычных диапазонов, так что приходится прокашляться. — Пытались. Но простой жертвой я только казался, — с едкой ухмылкой поясняет Чонгук. — Мне уже тогда было похуй на словесные издевательства, а физически я, несмотря на подростковую хилость, за себя постоять умел. Так что пару лет за редким исключением адекватных челиков меня все игнорили, а потом я вытянулся, раздался в плечах, набрал массу, у меня появился парень, я подтянул язык, поднялся в успеваемости, связался со стритрейсерами, набил первую татуировку и стал в глазах окружающих крутым. В выпускном классе все резко захотели со мной дружить, — он губы кривит мимолетно, но Тэхен успевает заметить, потому что то и дело отвлекается на чужой профиль, забывая о дороге. Будь на часах пораньше, а больше людей в городе — все еще спящими, он и вовсе, наверное, застрял надолго на напряженных чертах. — С тех пор лицемеров терпеть не могу. Они снова молчат. Тэхен пялится вперед, переваривая, Чонгук дымит в окно, кажется, совсем не парясь о сказанном. А потом, когда окурок улетает на улицу, тишину нарушает несмелое: — Мой отец это презирает. Тэхен сам не знает, зачем говорит. Наверное, в качестве платы за честность. Ведь она — явление обоюдное. — Тебя или твои предпочтения? — Чонгук сразу улавливает контекст. Он все еще не смотрит, похоже прекрасно понимая, что озвучивать подобное непросто. Пусть и не знает, что Тэхен посвящает в настолько личное постороннего впервые. — Второе, — уточняет Тэхен. Нет, он никогда не чувствовал от Инсона презрения к себе как к человеку. Снисхождение — да. Непонимание — определенно. Разочарование — абсолютно, блядь, всегда. Во времена Квана его отец считал увлечения сына глупостью, и с тех пор не то чтобы многое изменилось. В последние десять лет он не опускается до нотаций, потому что его всегда в ответ открыто посылают в места не столь отдаленные — те, что ниже пояса, а не за решетками огороженных колючей проволокой зданий. Однако не перестает настаивать на том, что Тэхен спит с мужчинами только потому, что издевается над бедным родителем, бесится с жиру или доказывает свою состоятельность, нагибая партнеров своего пола — вариант зависит от настроения контекста, когда эта тема всплывает. Тэхен уже даже не спорит, просто мимо ушей пропускает, ведь отцу бесполезно объяснять, что так бывает — тебя возбуждает твой пол без каких-либо глубоко психологических подтекстов. Иногда он даже откровенно веселится, когда Инсон в очередной раз получает сведения о развлечениях сына и на редких совместных ужинах ляпает что-то вроде «Мужественность можно доказать, не трахая молодых мальчиков», совершенно не подозревая, что периодами трахает не Тэхен, а его. — Презирает из-за репутации? — снова задает наводящий вопрос Чонгук. — В целом. Как факт, — отвечает Тэхен обыденно. — Он до сих пор считает, что это у меня пубертатный бунт такой экстравагантный. Он создает видимость того, что ему глубоко и совершенно похер. По большей части сейчас это так и есть, но Тэхен все еще отчетливо помнит те страшные дни ядовитого стыда, который накрывал его в подростковые годы на моменте первых осознаний. Отец очень постарался, чтобы сына ебала не только тяжелая жизнь на полигонах, но и самооценка. — А мать? И кто его только научил вопросы правильные задавать? — Она бы приняла, — обтекаемо отвечает Тэхен. Поздно лукавить, сам же первый начал. — Если бы дожила. — Мне жаль. — Я давно не ребенок, — отрезает он грубее. Но вызов в тоне Чонгук не замечает. Или делает вид. — Все мы остаемся детьми, сосланными во взрослую жизнь, — глубокомысленно изрекает Чон. — Стремно, что родителям иногда достаточно пары слов, чтобы переломить ребенку хребет. Или пары ударов кулаком. Но этого Тэхен уже не озвучивает, предпочитая сохранить подробности о зарубках своего детства только в мыслях. Кто-то отмечает рост ребенка на косяке. Кто-то — раздавая сросшиеся узоры трещин на скелете. Тут как повезет. Когда они подъезжают к бюро, проведенное время в дороге кажется Тэхену маленькой вечностью — настолько много, по ощущениям, событий мимо пронеслось. А вроде утекло сквозь пальцы всего каких-то десять-двадцать минут. На улице теплеет под лучами жарящего сентябрьского солнца, и накинутая на плечи куртка начинает раздражать перегретую кожу. Выбравшись из салона, облагороженного кондиционером, Тэхен избавляется от верхней одежды и, перекинув ее через предплечье, смотрит на Чонгука. Тот с широкой улыбкой прячет радужки за непроницаемыми черными стеклами, скрывая часть эмоций от окружения, и, сложив руки на крышу машины по другую сторону от Тэхена, выдает веселое: — По критерию «удобство для плотской любви» ставлю твоей малышке три оргазма из десяти, — и хлопает ладонью слегка по металлу. — Мне не двадцать, у меня есть кровать, — закатив глаза, парирует Тэхен. — Кто вообще оценивает тачки по такому критерию? — Я, как видишь, — как само собой разумеющееся заявляет Чонгук. — Где твой дух авантюризма? Рано ты в деды записался. — Не ты ли затирал про комфорт? — щелкая на кнопку сигналки, напоминает Тэхен о недавнем разговоре, где кое-кто вещал что-то про «трах в дешевых клубах не мое». — Поэтому всего три из десяти, — непринужденно говорит Чонгук. — Два балла за «удобство», пять — за водителя, — он загибает пальцы на правой руке и, когда те кончаются, замирает, словно понять не может, почему их так мало. Только потом уделяет внимание другой, находя недостающие. — Минус четыре за его фригидность. И вновь разжимает то количество, которое словами обозначил. Тэхен подходит к машине вплотную — так, что животом стекла касается, рискуя припорошить светлую рубашку пылью, — и в точности отражает чужую позу. — Ты придурок, ты в курсе? — спрашивает, чуть кивнув, будто у восьмилетки, сидящем на берегу и пегасов в закате высматривающем. — Ладно, уговорил. Накину еще пару баллов за то, что чувствуешь себя внутри царской персоной, — расщедривается Чонгук и ладонью машет так, будто реально до милости снизошел. — Твоя внутренняя богиня все же принц голубых кровей, а не затюканная девчонка? — Колоссальный придурок, — приподняв брови, повторяет Тэхен, добавляя эпитетов уточняющих. — Зато меня можно вместо антидепрессантов прописывать, — парирует Чонгук с улыбкой, отворачивается и, вскинув руки к небу, не особо громко, лишь немного повысив голос для зрелищности, вскрикивает: — Полцарства за кофе! Когда он уходит в сторону кофейни, остается странное послевкусие. Отвести взгляд от чужой спины Тэхену тяжело, будто тот цепями коваными удерживают; мысли путаются, скачут хаотично с одного на другое; в теле, кажется, ощущается каждая клетка, налитая свинцом и в то же время абсолютно пустая. Он чувствует себя так, словно впервые за кучу лет безбожно простыл, вот-вот начнет хрипло кашлять, подражая туберкулезнику со стажем, и истекать потом на влажные простыни из-за температуры под максимум шкалы градусника. И одновременно тем самым пегасом, которого вроде как не существует, однако почему-то завихренья бешеного ветра бьют по тому, что подозрительно крылья напоминает. — Да уж скорее вместо оружия массового поражения, — бормочет он под нос. Хмыкает тихо, все же заставив себя отвернуться и пойти на работу под масштабную режиссуру воображения, начавшего выдавать варианты этикеток, в которые можно было бы обмотать Чонгука, обязательно налепив сверху предупреждение: «Критически опасно для жизни! Заставляет думать сраными метафорами!»