Пароксизм ненависти

Снова зарядил дождь. Чонгук с тоской смотрит на улицу, ловя щеками поцелуи тепла, ласкающего через дефлектор внедорожника его отца. Он задумчиво покусывает губу, позволяя пирсингу постукивать легко о зубы, пока прокручивает в голове снова и снова вечер — день рождения его матери прошел вроде по стандартной схеме, однако все же изменения ощущаются слишком ярко, чтобы их проигнорировать. Из года в год они предпочитают отмечать исключительно в семейном кругу сей праздник, который Сонэ упорно кличет грустным, трясясь за цифры в паспорте. Уже лет десять они посещают один и тот же ресторанчик в центре города, стоящий у родителей Чонгука в иерархии любимых мест прочно в первой тройке после того, как крохотное уютное заведение открыли друзья женщины. Это всегда было приятным мероприятием. Раньше такие встречи сопровождались оживленными разговорами, громким хохотом и заковыристыми шутками, которые в их семье всегда воспринимались чем-то неотъемлемым. Сколько Чонгук себя помнит, родители знатно его троллили по поводу и без, что не только прокачало его чувство юмора, но и научило пропускать через множество фильтров слова окружающих. Ведь когда тебя дома не «облизывают» с ног до головы чрезмерно слащавой лаской двадцать пять на восемь, а общаются как со взрослым, способным выдержать и соразмерные проступкам наказания, и не самый осторожный юмор, ты привыкаешь трезво оценивать ситуацию и редко осуждаешь людей за то, что они ведут себя вразрез ожиданиям. Сегодня все прошло не так, как множество лет до. На ужине неловкость правила бал — Сонэ боялась сказать лишнего слова, чтобы и так заведенного в последние дни Чонгука не провоцировать; Совон вел себя чуть раскованнее, но и в нем не чувствовалось того уверенного мужчины, который не гнушается проехаться по сыну катком сарказма и лечь под такой же в ответ. Родительское общество откровенно накаляло. Чонгук не хотел разговаривать. Ни с кем. Совсем. Будь у него возможность, он забрался бы в глухой угол, выставил острозаточенные копья по периметру и закопался бы с головой в рефлексию. И даже немного обиженные черты Сонэ никак не смогли его от бесконечных, зацикленных на навязчивый круг мыслей отвлечь. Чонгук смотрел на мать, старался ей улыбаться, чтобы хоть как-то скрасить тоскливую цифру в календаре, но перед глазами стояло другое лицо — бездушно размазанное молотком. А в груди — беспокойное сердце. Он уверен, что, если бы сделал сейчас кардиограмму, линия дрыгалась бы как взбесившаяся. Чонгук все еще не идиот, чтобы вменять себе вину за убийство Двойки. Но ему совершенно не чужды сострадание и здравый смысл, трубящие внутренним голосом о том, что, если бы Бенчхоль выбрал другую жертву для громких лживых слов, его мозги родственникам никогда не пришлось бы соскребать с окровавленного паркета. Парнишке еще жить и жить, он в свои двадцать три совсем ничего не видел. Дурные мысли настолько Чонгука увлекают, что он не отслеживает, как сидящий на водительском сиденье Совон преодолевает последние кварталы до его дома, аккуратно заезжает в заставленный машинами поздним вечером двор и останавливается недалеко от нужного подъезда. Разреженные мысли стихают вместе с тем, как ненавязчивая мелодия в салоне глохнет, когда высушенные возрастом пальцы выкручивают регулятор громкости на минимум. Чонгук поворачивается лицом к отцу и губы поджимает, замечая, как тот цепко хватается за руль и ногтями царапает кожаное покрытие. — Винишь себя? — спрашивает немного хрипло Совон после недолгой заминки, впервые поднимая с сыном тему произошедшего позавчера. Он по голове ладонью судорожно проводит, перемешивая седые волоски с темно-каштановыми. Пусть они еще не успели ничего обсудить, мужчина все равно уже в курсе того, в каком состоянии обнаружили труп. Информация просочилась, скрыть подробности полиция не пыталась, предвидя, что в обратном случае на конференции, перенесенной на неделю, их просто размажут. Репортеры вечерних новостей особо не вдавались в подробности о том, во что превратили некогда живого человека, но все же общую суть передали краткими «жестокое убийство» и «животное зверство». И вроде вопрос предсказуем — Чонгук слишком хорошо знает отца, чтобы хоть что-то в его поведении стало глобальным сюрпризом, — однако короткая фраза все равно лупит по дрогнувшим плечам не хуже кожаной плети. — А ты? — интересуется он в ответ. Совон вздыхает тяжело и, откинувшись макушкой на подголовник, веки ненадолго опускает. Он с минуту молчит, отстукивая указательным пальцем по рулю размеренный темп, а потом все же произносит: — Знаю, что не должен. Совон жмурится крепко и потирает переносицу. Он прекрасно понимает прописную истину, которую должны прививать каждому ребенку родители — нельзя вешать на себя ответственность за то, что невозможно проконтролировать. Более того, его, как и любого полицейского в начале профессионального пути, научили: ни в коем случае не проникаться эмоционально состоянием жертв и преступников, потому что это верная смерть для трезвого разума. Вот только кто бы что ни говорил, а чувствовать не в ущерб себе мало кто способен. Совон еще недолго мнется, лицо кривит, отчего вкопавшиеся в кожу морщины сильнее выдают почтенный возраст. А потом все же продолжает: — Но я никак не могу перестать думать о том, что мог тридцать лет назад поступить ина… — Никто не должен взваливать на себя груз судеб чужих детей, — перебивает Чонгук отца на полуслове, теребя длинную, свисающую ниже груди цепочку, что по принципу крепления напоминает галстук, только изящнее гораздо. Он тянет за длинный конец украшения, наматывая на татуированный палец пару оборотов тонких звеньев, — закос под белое золото скользит внутри кольца-петли под ключичной впадиной и сужает хват на горле на манер удавки. Почувствовав, как зажатый в оковы ворот черной рубашки давит на шею, Чонгук высвобождает руки, позволяя кольцу скатиться по цепи вниз под собственной тяжестью. Он прокашливается — в пересушенной глотке першит, будто не слова произнес, а стальную стружку попытался выблевать. — Ты дважды спас Киену жизнь, этого вполне достаточно, — настаивает Чонгук и сглатывает тугой комок. — То, что произошло с ним дальше, не твоя зона ответственности. Увы, но так случается. Он зубами проводит по губе с усилием и морщится, когда обветренные частички сдираются вместе с кровью — его извечная проблема при любом снижении температуры. Совон снова вздыхает. Еще недолго молчит, прежде чем посмотреть на сына искоса и спросить с намеком на иронию, которая выходит выстраданной, будто палками избитой: — Сам своим умным советам когда следовать начнешь? Чонгук прыскает безрадостно. Посмотрев на собственные бедра, где плотная черная ткань полуклассических брюк прилегает тесно к телу, он головой покачивает, а потом отвечает отцу прямым взглядом, где — он надеется — хоть немного искренней поддержки теплится. — Ты же в курсе, как бывает, — и плечами жмет, на которые тяжестью пальто строгое давит. — Мы знаем, как правильно, пока дело не касается нас самих, — он хмыкает под нос и ремень безопасности с щелчком отстегивает. — Езжай. Не оставляй маму надолго. Слышится скрип руля, когда Совон сильнее пальцы сжимает. — Ты уверен, что он к нам не сунется? — полушепотом интересуется мужчина — нервничает даже несмотря на то, что их с Сонэ дом напичкан лучшими системами безопасности с недавнего времени. Успевший схватиться за ручку двери Чонгук роняет ладонь на ногу и смотрит четко вперед сквозь лобовое стекло, улавливая в свете тусклых фонарей темные силуэты грузного мужчины и носящейся вокруг него мелкой собаки, едва до середины голени тому достающей, — он тут же понимает, что одиннадцать натикало, ведь по графику соседа легко можно часы сверять, настолько тот педантичный. Он недолго наблюдает молча, завидуя жизнерадостности пса — вот у кого ни единой по-настоящему важной проблемы. Поел, поспал, погулял, человека облизал. Идеально. Собравшись с мыслями, Чонгук на выдохе произносит: — Киен не станет портить со мной отношения. Формулировка звучит отвратительно, и он кривится сильно, будто язык чем-то кислым вяжет. Раздумывая о связи с преступником, он всегда гнется под массой противоречий. Порой он сам не понимает, что чувствует по этому поводу. У него вроде и много власти, он вполне способен ухватиться за слабости Киена и, потянув за ниточки как за поводок, подвести преступника к нужному итогу однажды. И в то же время на запястьях Чонгука будто бы наручники из самого прочного материала — что-то вроде марвеловского адамантия, — которые никакими спичками не отпереть. Любая его ошибка способна стать неверным шагом по заминированной тропе — преступника может сорвать точно так, как произошло с Бенчхолем, чья кровь пусть и фигурально, но все же окропила и его собственные руки. Каждая отобранная Двойкой жизнь сейчас неразрывно связана с действиями Чонгука. Под тяжестью вопросительного взгляда Совона приходится продолжить: — Ему необходимо, чтобы я велся на его провокации и продолжал с ним общаться, — Чонгук ладони поднимает и дважды сгибает указательные и средние пальцы, воображаемые кавычки для последнего слова по воздуху «рисуя». — У него на подкорке зудит желание привязать меня к себе. Сейчас даже ритуал не так важен, как я. И усмехается горько, проклиная Судьбу за то, как та строит арки персонажей их бездушной симуляции. — Так странно, — замечает Совон. — Ты так хорошо его понимаешь. — Самая логичная херня в мире, — Чонгук вымученно улыбается, скорее всего напоминая мимикой человека в момент инсульта, и вновь хватается за ручку под боковым стеклом, прерывая любую дальнейшую демагогию. — Доброй ночи. Он выпрыгивает под дождь, не дожидаясь ответа. Хлопает дверью чуть сильнее нужного и мысленно высказывает благодарность Совону, когда тот без лишних расшаркиваний сразу трогается, прекрасно улавливая посыл сына о желании поскорее оказаться в одиночестве. Однако облегчение не длится долго — его смывает бесследно ударами тех небесных капель, что разбиваются о белый капот, который Чонгук видит сразу же, стоит темному внедорожнику отъехать. Широкие воздухозаборники чернеют глубокими провалами, а эффект прищуренных агрессивно глаз, создаваемый чрезвычайно узкими фарами, вынуждает плечами передернуть — на него будто вот-вот зарычат предупреждающе, чтобы, подобно трусливой дичи, побыстрее в угол загнать. И угол в его случае — общество хозяина машины, решившего, что пришла пора поговорить откровенно. — Как он, нахрен, это делает? — тихо спрашивает Чонгук у мироздания. Риторический вопрос, высказанный едва ли слышно, скрывается за топотом разошедшегося дождя по асфальту. — И адрес ведь где-то нарыл. Последнее — провернутое Тэхеном, скорее всего, через Инсона или его людей — звучит искренне негодующе, потому что зря Чонгук, что ли, не уведомил никого на работе, кроме Сокджина, что сменил место жительства. Как раз не хотел вот таких внезапных гостей. Чонгук присматривается, но тонированная тачка выглядит пустой и «спящей», и он по сторонам озирается. Похоже, незваный посетитель либо шляется где-то поблизости, бросив машину в не самом благополучном районе без присмотра, либо ждет на шестом этаже — предпочтительнее первый вариант, но вероятнее, к сожалению, второй. Повернувшись к двери подъезда, он медленно идет, позволяя каплям щедро стекать по волосам. Теперь домой совсем не хочется. Тэхен должен был явиться сам, ведомый вопросами и защелкивающимися на лодыжках капканами — шаг ожидаем настолько, словно самим Нострадамусом предсказан. Однако кто бы мог подумать, что хватит всего суток на то, чтобы с собой договориться. Да и уже не впервые Ким выбирает неподходящее время. Чонгук еще ни разу не оказался по-настоящему готов к подобным судьбоносным поворотам, пусть и сам их спровоцировал. Гребаная поправка на неидеальность реальной жизни. Не торопясь Чонгук поднимается по ступеням, игнорируя лифт, чтобы выиграть еще пару минут. На шестом этаже он видит ту самую картину, что в вариантах возможных на самой низкой ступени рейтинга, и тихо прокашливается, внимание привлекая. Сидящий у его двери прямо на полу Тэхен голову поднимает и щурится. Он, в отличие от Чонгука, побит дождем вовсе не слегка: на кожаной куртке заметны влажные разводы, с волос, похоже, лишь недавно литься перестало, да и джинсы темные местами в пятнах влаги. Он точно «наслаждался» истерикой природы гораздо дольше, чем требуется, чтобы дойти от припаркованного спорткара до подъезда. Тэхен медленно скользит от лица к ногам взглядом, изучая чужой прикид так пристально, будто табличку с оценкой вот-вот собирается вскинуть, а после возвращается к горлу и, обнаружив под расстегнутыми полами пальто достаточно яркую на общем черном образе цепь диаметром с мизинец, красноречиво вздергивает бровь. — Занимательный галстук, — замечает Тэхен. — На свиданке был? — До сих пор не припоминаю, чтобы давал тебе повод волноваться о моей личной жизни, — Чонгук видит бутылку виски между чуть разведенных, согнутых в коленях ног Тэхена и спрашивает тихо: — Ты сел пьяным за руль? Не то чтобы в таре отсутствует достаточно — там, судя по уровню темной жидкости, отпито всего-то с пару жадных глотков, — однако Чонгук все еще топит за безопасность на дороге, поэтому его от одной мысли коробит. Он слышал слишком много историй от коллег Сокджина о трупах, которых после аварий, совершенных на пьяную голову, по частям собирают. По классике гораздо чаще помирают вовсе не те, кто популярную ошибку водителя-смертника совершает. — Бред не неси, — фыркают ему в ответ с грубостью. Чонгук резко вспоминает, что мать Тэхена погибла как раз именно так, и корит себя за замечание, которое вполне могло ударить наотмашь. Изящным мановением ладони Ким смахивает влажную челку со лба и говорит мягче: — Я жду тебя уже два часа. Мне просто стало скучно, — и постукивает кончиком указательного пальца по горлышку бутылки. — Магазин у тебя тут, кстати, рядом неплохой. — Мог позвонить. Тэхен упирается локтем в колено, где сквозь потертую дыру кожу смуглую можно лицезреть, роняет голову на пятерню и расплывается в улыбке широкой, которая и не про радость, и не про хмель. Типичная такая защитная реакция, призванная скрыть много чего другого — душераздирающего. — Я где-то проебал телефон, — говорит беззаботно. — А домой ты потом как собираешься? — интересуется Чонгук, приваливаясь боком к поручню — он все еще стоит на последней ступени, отделяющей его от лестничной клетки. Тэхен демонстративно берет бутылку и, убрав крышку, что не завинчена, глотает, не отводя от Чонгука мерцающего взора — радужки блестят лихорадочно, и что-то подсказывает, что в таком эффекте вовсе не замешано опьянение, тут скорее ближе что-то с непролитыми слезами связанное. Тэхен слизывает горечь с нижней губы и, плечами пожав, вновь сладкую улыбку тянет, прежде чем произнести легкомысленное: — Предпочитаю решать проблемы по мере их поступления, — он молчит недолго, не прерывая зрительного контакта, а после мрачнеет. Он спрашивает крайне серьезно: — Поговорим? Чонгук вздыхает тяжело, веки на пару секунд прикрыв. Он ведь на это и рассчитывал — выбить Тэхена из зоны комфорта, чтобы тот перестал упорно контролировать каждое слово и самолично прыгнул в расставленные сети. Он уже тепленький, буквально протяни руку и за шиворот тащи куда пожелаешь. Вот только Чонгук все еще не хочет ни с кем общаться. Но кто бы его еще спрашивал. — Поговорим, — соглашается он тоже не то чтобы целиком по собственной воле. Он поднимается на этаж и, пока Тэхен встает, прикладывает большой палец к панели электронного замка. Система тратит с пару секунд на анализ, раздается щелчок. Чонгук заходит внутрь, оставляя створку открытой, включает свет в коридоре и, сбросив мокрые ботинки — сегодня он в классике, никаких проблем со шнурками, — тут же наклоняется, ловя Пса практически в прыжке, пока тот не стреканул в подъезд. Мелкий «Дюфрейн»-неудачник, отчаявшись сбежать, сразу же тычется под челюсть хозяину, начиная урчать так громко, что и соседям слышно. Однако мотор кота моментально стихает, стоит ему уловить присутствие еще одного человека. Он ушами с кисточками шевелит, резко поворачиваясь на звуки копошения, и все массивное для кота тело напрягается, готовясь броситься. Продолжая держать насторожившуюся животину, Чонгук оборачивается и наблюдает за тем, как Тэхен, захлопнув дверь, медленно разувается, упорно смотря под ноги — будто стеснение резко накрыло, во что верится слабо. Возможно, он просто не подготовился к тому, что его пустят настолько легко. Чонгук и сам от себя подобного не ожидал, однако он слишком устал, чтобы пререкаться о возможности общаться где-то на нейтральной территории. Лучше все побыстрее решить и выставить гостя за порог. Спустя пару секунд Тэхен все же смотрит на хозяина — двух хозяев — квартиры; эффект робости с него моментально слетает. Он сразу же цепляется взглядом за Пса и умиляется так по-детски наивно, что с трудом верится. — Красивый какой, — говорит он ласково. Сделав шаг вперед, он тянет ладонь к коту. Тот когтями в Чонгука вцепляется — к счастью, на том толстый слой одежды, так что обходится без увечий. Кошак не дает себя потрогать, уворачивается. — Где-то я это уже видел, — со смешком комментирует Тэхен. Ненапряжно — будто так и надо — он стряхивает пару шерстинок с черного пальто Чонгука и спрашивает: — Мне куда? — Кухня, — коротко ему отвечают и подбородком ведут в сторону нужного ответвления коридора. — Куртку можешь повесить сзади. Чонгук уже было направляется во вторую комнату небольшой квартиры — в спальню, — но замирает, не успев переступить порог, когда замечает, что Тэхен не шевелится. Он смотрит на Кима и голову к плечу склоняет в любопытстве, обнаруживая, что тот как-то нервно теребит ворот расстегнутой куртки. Но уже спустя секунду Чонгук плечами жмет и продолжает выбранный путь — не его чертово дело, что там кого смущает. Ему и так предстоит тяжелый разговор, куда еще запариваться очередными заморочками напарника. Зайдя в спальню, он спускает Пса на незаправленную постель, на что тот мяукает недовольно, но не то чтобы и на него у кое-кого сил в избытке. Чонгук перекидывает пальто через спинку стула, с сожалением понимая, что после дождя и вечно линяющего кота редко надеваемую тряпку придется приводить в божеский вид долго. Он смотрит через плечо, убеждается, что Тэхен уже умотал из коридора, разобравшись со своими какими-то проблемами, и только потом подходит к подвесным полкам. Чонгук берет одну из опущенных рамками вниз фотографий и сразу же хватает снимки из первого кукольного домика и пусанского колумбария — пока стаскивает их с подоконника, где совершенно неблагоразумно оставил, напоминает себе быть более предусмотрительным, ведь нежданные гости на то и нежданные. Он проверяет помещение на предмет компромата и чертыхается, замечая телефон-раскладушку у прикроватной тумбы. Его тоже забирает и «лишает жизни» нажатием на соответствующую кнопку. Подойдя к шкафу, Чонгук цепляет с нижней полки два полотенца, а под третье — остающееся на месте — прячет почти весь собранный по углам спальни палящий арсенал. Он тут же оставляет личный телефон во избегание открытия Инсону слишком многого — он все еще понятия не имеет, слушают ли только его разговоры или окружающее пространство тоже. Он забирает с собой лишь изображение семьи Ким, чье наличие у себя скрывать не собирается. Звать Тэхена в спальню он не планирует, но перестраховаться и убрать с видных мест главные тайны вовсе не поступок категории «перепараноил». Чонгук наспех обтирает голову и шею и швыряет полотенце на кровать, а второе забирает с собой, мысленно убеждая себя, что порыв никакая не забота, а примитивное гостеприимство. — Выглядит так, будто ты пытаешься побольше ауры крутости на себя навести, — бросает Тэхен, стоит ему перестать ютиться на маленькой кухне в одиночестве. — Тебе нужно выпендриваться даже перед твоим котом? Он тут же демонстрирует книжку, которую утром читали за кофе да так и оставили. Свет Тэхен самостоятельно не включил, Чонгук тоже не спешит ситуацию исправить, ведь в помещении терпимо — хватает ламп в коридоре и ползущего по стенам и полу изумрудного марева лунной ночи, сквозь начавшие немного редеть тучи наблюдающей за двумя жертвами обстоятельств через незашторенное окно. — Перевод на корейский отвратительный, — отрезает Чонгук. Подойдя близко, он отбирает у мужчины написанный на чистом английском томик по психиатрии. Взор тут же цепляется за чужой подкачанный бицепс — Тэхен впервые перед ним не в рубашке, а в чем-то настолько открытом, как обычная майка, полностью обнажающая руки и изящные ключицы. Замешательство в коридоре моментально становится понятным. Чонгук легко узнает огнестрел. Точнее, несколько огнестрелов, судя по тому, что расплывшийся по половине плеча шрам имеет далеко не единственный эпицентр. Рубцы не кажутся свежими — отдают формой больше в овал, и Чонгук фантомно слышит занудный тон Сокджина, вещающий про годы интенсивного роста скелета. Ужас ползет по загривку шипами мурашек, потому что предположения, всплывающие в сознании одно за другим, как чертовы мигающие красным уведомления, ему совершенно не нравятся. А еще боль из прошлого отпечатывается физическим воспоминанием в таком месте, что не возникает сомнений — это были не касательные выстрелы, а очень прицельные, пули не просто драли мышцы, они, вполне возможно, ломали кость. Выглядит мучительно и с претензией на многомесячное лечение. Чонгук поднимает голову и сразу же напарывается на вызов в чужом прищуре — в радужках Тэхена даже не бегущая строка угрозы, там вот-вот взвоет охренеть какая громкая тревога, предупреждая о возможности бомбардировки. Ким бровь изгибает, ожидая реакции, и ему без лишних слов просто вручают свежее полотенце. Чонгук силой давит в себе любопытство к тому, что способно побить все рейтинги неуместных вопросов. — Волосы вытри, — поясняет Чонгук на приоткрытый в удивлении рот. — Заболеешь, и Мару тебя прикончит, — а вот тут мотивацию искажает, приплетая начальницу. Причем лжет в том числе и себе, что прекрасно осознает, но не позволяет убогой мысли развиться. Чонгук отходит, убирает на подоконник книгу, перевернув ее обложкой вниз, чтобы не привлекать лишнего внимания громким названием, и направляется к чайнику. Щелкает кнопкой включения и, обернувшись, успевает отследить, как Тэхен тяжело садится на пол у противоположной стены и ставит рядом бутылку. Он лениво вытирает волосы, смотря куда-то в пустоту, будто вообще не здесь находится. Ситуация напоминает истории про токсичных бывших, достающих вечерами воскресенья с бутылкой наперевес, и Чонгук повеселился бы над комичностью аналогии, не будь его настроение поганей некуда. Напряженную обстановку в секунду разряжает Пес, влетающий на кухню с такой скоростью, что у него таз на повороте заносит, из-за чего кошак практически впечатывается лбом в стену. Он мяукает громко, замечая Чонгука у единственной полки, представляющей для животины интерес, и семенит к хозяину, тяжело припадая на передние лапы. Проходя мимо Тэхена, он пушистым длинным хвостом плечо того задевает ровнехонько рядом с шрамами, по стенам тут же вибрирует тихий смешок, задушенный наброшенным на голову полотенцем. Пес трется о ноги, пока достают корм, и начинает издавать эти свои ласковые необычные гурчания, когда гранулы с характерным стуком перемешиваются в большом пакете. Чонгук замирает, в неверии опускает взгляд на кота, которого вот вообще ничего не смущает, потом смотрит на неотсвечивающего Тэхена, что так и игнорирует стулья, которые тут, между прочим, вполне имеются. — Ты охуел? — с неподдельным возмущением спрашивает Чонгук у кошака. Тот за свою недолгую жизнь при посторонних даже ни разу не мяукнул, а тут ласковость свою распаляет в присутствии абсолютно незнакомого человека и без минутной заминки. — Я молчу, — вскинув голову, бурчит Тэхен. Чонгук прыскает, все же находя крохи юмора в атмосфере. — Я Пиздюку, — поясняет он, на что Тэхен выдает звук, который вполне можно принять за утвердительный. Пока Чонгук спасает Пса от голодной смерти, в помещении сохраняется тишина, нарушаемая лишь хрустом сталкивающихся гранул корма да шелестом махровой ткани. И только когда Чонгук вновь прячет большой пакет на полку, а Тэхен складывает аккуратно полотенце на стул неподалеку от стола, молчание прерывается: — Откуда ты о ней узнал? — голос Тэхена звучит несгибаемой сталью — кажется, Чонгук еще ни разу не слышал от него подобной интонации. Ситуация повторяется дважды за один жалкий вечер — он снова ждет вопроса, но, когда тот вслух произносят, его застают врасплох. Только если в диалоге с отцом его будто плеткой несильно отходили — почти погладили, — то сейчас правда где-то на уровне желудка жжется, словно он расселся в котле в окружении чертей, а под ним уже потихоньку тлеет. Он взгляд мечет в сторону мужчины на полу, и его полосует ответный, острый настолько, будто Тэхен планирует лоботомией напарника заняться. Чонгук не держит интригу — не только отсутствует надобность, но и попрощаться с ночным гостем хочется поскорее, пока под его личной адской ванной не начало по-настоящему полыхать. Он молча достает небольшой снимок, заведомо запрятанный в карман брюк еще в спальне, и, сделав пару шагов, передает Тэхену. Когда тот, перехватывая фотографию, улавливает «сюжет» запечатленной старой камерой сцены, его руки начинают не просто дрожать — они трясутся так, будто в грудь электроды работающего дефибриллятора упираются. Тэхен шумно тянет воздух сквозь тесно сжатые зубы и смотрит на картинку настолько ошарашенно, будто видит впервые в жизни. — Где ты ее взял? — шепчет отрывисто, поглаживая кончиками пальцев фигуры на тонком куске картона. Чонгук отходит к щелкнувшему чайнику и открывает верхний ящик в поисках самой большой кружки в доме. Тэхену он чай не предлагает, полагая, что тому достаточно товарища-бутылки. — В колумбарии, — пожимает он плечами, сдвигаясь к соседней полке. — В шкатулке с обручальными пальцами. Он изучает с десяток пачек разных сортов высушенных листьев, которые ему постоянно Сокджин таскает, надеясь отучить от убожества, в лексиконе Чонгука «кофе» названного. Он недолго выбирает, однако не то чтобы у него какие-то определенные предпочтения есть, поэтому он наугад первую попавшуюся упаковку хватает. Притворяя дверь, он краем глаза цепляет силуэт Тэхена и замирает, замечая пристальный взор. — Ты сам развязал мне руки, — грубее говорит Чонгук, предполагая, что вот это внимание неотрывное — намек на осуждение. Однако Тэхен тушуется. Отворачивается к стеклу, за которым все еще дождь шумит, обрушивая на металлический подоконник капли-самоубийцы, и полушепотом выдает: — Я могу забрать? — он спрашивает так, будто у Чонгука права какие-то есть на прошлое чужой семьи, и теснее пальцами снимок сжимает, кажется желая впитать жизнь близких кожей. — Я не видел ее лицо двадцать лет. Чонгук хмурится, понимая, что ему снова врут, но причина все оправдывает: раскрыть наличие фотографий из кукольного домика одновременно значит рассказать и о взломанном сейфе Инсона, а такая информация потянет за собой ряд других вопросов — как толкнуть первую кость в огромной инсталляции из домино. Впрочем, несмотря на то, что мотивация понятна, Чонгук все же жалеет о благоразумной скрытности напарника именно в этой теме, потому что выспросить, почему Тэхен не узнал его лицо сразу же, хочется очень. А тот, судя по реакции на зеркальном складе, и правда не притворялся, решив поиграть в неведение. — Двадцать лет? — все же уточняет Чонгук. Он разрывает полиэтилен на пачке чая и, смяв лишнее в кулаке, прицельно отправляет в мусорку под раковину, предварительно дверь открыв. — Любое свидетельство существования Сохи стерли со всех носителей, — тоном, достойным мертвеца, вещает Тэхен под тихий шорох картона и чайной пирамидки, с которой отрывают язычок этикетки. — Я не знал, что хоть что-то осталось. — Зачем? — не особо рассчитывая на честность, любопытствует Чонгук. — Политика, — размыто говорит Тэхен. Лукавит, конечно, Чонгуку известно достаточно, чтобы понимать — Инсон скрывал родную дочь вовсе не от общества. Марк верно сказал о том, что сочувствие очень эффективная эмоция, когда планируешь покорить толпу. Но отчего-то и эта ложь к раздражению не взывает. Хотя вовсе не отчего-то. Чонгук прекрасно понимает причину. Поменяйся они местами, он поступал бы так же. Уже поступает. — Она много для тебя значила? — продолжает интересоваться Чонгук; он звякает посудой, заливая кипятком чай, если честно, вряд ли хоть немного уместный при их разговоре. Но он уже бездумно напился рядом с Тэхеном, больше таких ошибок совершать не планирует. По крайней мере, точно не сегодня. — Много… — саркастично тянет Тэхен. Кажется, Чонгук выбрал совсем не то слово, которое хоть на малую толику способно отразить пепелище из боли. — Сохи была для меня всем. Чонгук не поворачивается, не желая смущать. Он и вопросов больше не задает, ведь главного — приоткрытия завесы чужих тайн — уже добился. То, что Тэхен решится ему поведать дальше, не имеет особого значения, ведь механизм крушения чужой жизни уже запущен. Фантомное тикание стрелки, отсчитывающей последние деньки спокойствия его «человека-работы», и так прекрасно слышно. Чонгук старается не замечать, что между краткими щелчками различает вой внутреннего голоса, доносящего, что он совершает ошибку. — Когда Кукловод утащил ее с улицы, ей исполнилось всего тринадцать, — глухо произносит Тэхен. Слышится гулкий глоток, вторящий хрусту корма, и Чонгук представляет, как Тэхен обжигает язык высокоградусной горечью, призванной облегчить страдания, но по классике придающей им лишь больше жара. Ведь топить в спирте подожженную спичку — идея не из здравых. — Ее искали целый год, — продолжает Тэхен едва слышно. — Но от нее остались только марионетка и туфля. Не нашли никаких следов, — он заминается, дышит шумно, словно трахею жестко пережали. И итогом выпаливает: — Ни одного. Совсем ничего. Чонгук желваками играет, окуная чайный пакетик в кружку. Он хватает ложку и, положив в центр мокрую пирамидку, оборачивает пару раз тонким «шнурком», чтобы максимально выдавить вкус из распаренных листьев. Он вздрагивает от следующего вопроса, и ему очень везет, что успел наклониться к урне, потому что за преградой обеденного стола Тэхену не видно дурной эмоции во всей красе: — Где твоя марионетка? — Не сохранилась, — обернувшись, говорит Чонгук, напарываясь на взгляд из-под ресниц, который можно было бы принять за томный, если бы не тема разговора. Он хватает кружку, понижая громкость тона до почти неуловимого: — Мне жаль твою сестру, но я не могу сказать тебе то, что ты хочешь услышать. Он приближается к Тэхену и, опершись спиной на стену, скатывается вниз, занимая ровно ту же позу. Сгибает чуть колени и обнимает обеими ладонями чашку, согреваясь и стараясь отбиться от мысли о том, что еще никогда не казался себе насквозь прогнившим мудаком. Он делал сотни плохих вещей. Но сейчас, похоже, упадет в своих глазах окончательно. Он опускает голову и втягивает отдающий благородной лавандой аромат, надеясь перебить вонь падали, которая мерещится ему в ту же секунду, когда звучат первые слова истории: — Я провел у Кукловода всего три недели, и все время был под кайфом. Я не помню ни людей, ни интерьера, ни дословно того, что он говорил, стараясь лишить меня личности. Ничего, кроме зеркал. Он озирается, будто его прямо сейчас окружают тринадцать отражений, чей сюрреалистичный эффект Чонгук помнит так хорошо, как если бы стоял на алтаре их осуждения лишь пять минут назад. Он моргает часто-часто, стирая расползающиеся по склере ожоги влаги, и хмыкает, стараясь выдать хоть что-то, напоминающее сарказм: — Отец искал сатанистов, потому что я ни слова связать не мог. Чистый лист и розовые приколы. Почему, блин, розовые? — ожидаемо выходит без гнило-насмешливой окраски, способной прикрыть хлипкой иллюзией пробоины в душе. — Вот бы кто умный объяснил. — Розовые приколы? — переспрашивает Тэхен. — Галлюцинации, — поясняет Чонгук. Перехватив чашку удобнее одной рукой, он вторую к лицу приближает. Замечая на периферии пристальный взгляд сбоку, он поглаживает средним пальцем центр ладони, где под перчаткой впечатан шрам. С его пересохших губ срывается полушепотом: — Даже боль помню не так ярко, как психотропные иллюзии. — Как ты к нему попал? — Тэхен все так же полностью идет по предсказанному пути. Он задает именно те вопросы, которые от него ожидают, и Чонгуку впервые в жизни настолько мерзко от того, что он легко просчитывает людей, стоит обнаружить их больное место. Еще отвратнее становится от умения придумывать сотни сюжетов фальшивых историй, что могли бы стать отличными блокбастерами, но в его судьбе выступают лишь средством достижения цели. Конкретно сейчас он отчаянно жалеет, что много лет назад слишком усердно старался добиться выдающихся академических результатов и прокачивал до мастерства любой предложенный навык. — Идиотская история. Как и все, которые заводили меня в сильнейшее дерьмо моей жизни. Чонгук заминается, как если бы слова пытался подобрать — создает иллюзию, что монолог совсем не отрепетированный. Спустя минуту паузы он продолжает хрипло, физически ощущая, что каждая новая фраза тянет узел под кадыком все сильнее: — Я тогда люто запал на девчонку по переписке, она в Пусане жила. Я очень импульсивный человек, мне сейчас-то духа авантюризма не занимать, а тогда меня мотало дай боже. Вот как-то и рванул к ней на выходные, — он улыбается криво, впрыскивая горечи в правду. — Она меня послала сразу же, как увидела. — Идиотка, — перебивает Тэхен черт его знает зачем, но звучит по-настоящему возмущенно, будто отношение девчонки без лица и имени для него личное оскорбление. Фантазия Чонгука выбивает первую опору стула под его ногами. — Я ей про возраст наврал. Мне пятнадцать. Ей восемнадцать. Это буквально статья, — поясняет он причину не дать ему и шанса и смотрит на Тэхена, тут же ловя в его чертах удивление. И плечами жмет равнодушно. — Мне тогда казалось, что ничего такого нет. Типа любви все возрасты и все такое. Она не оценила. Чонгук нос морщит, когда на ум приходит мысль, что для него мало что и позже изменилось, ведь через два года он замутил с парнем, с которым у него была пропасть возраста еще больше. Впрочем, пятнадцать и семнадцать — разница весомая. — Тогда я впервые напился, — продолжает Чонгук рассказ; Тэхен снова брови к челке задирает — похоже, в его судьбу алкоголь вошел гораздо позже. Или, напротив, слишком рано. — Случайно встретил парней постарше панковской наружности, им, видимо, показалось прикольным споить невинного цветочка. Я выглядел тогда лет на двенадцать. Чонгук взор уводит и, подув на кружку, мелкими глотками отпивает немного чая. Тот почти кипяток, однако на контрасте с внутренней агонией кажется ледяным. Он дыхание переводит и озвучивает самое мерзкое: — Очнулся я уже на цепях. Полагаю, они меня бросили где-то на улице, когда я от алкашки соображать перестал. — Как ты выбрался? — спрашивает Тэхен. Чонгук кружку отставляет, стараясь не дрожать, потому что чужие вопросы будто бы ребра ему крошат. Он откидывается макушкой на стену, веки опускает и глубоко вдыхает, собираясь выпалить очередную порцию слов, но за секунду до того, как он начинает говорить, Пес устает хрустеть кормом и, подбежав к хозяину, беспардонно забирается к нему на пах. Чонгук глаз один приоткрывает и ноги немного выпрямляет, чтобы животина удобно разлегся, но тот и не думает настолько расслабляться — усаживается четко на ширинке так, чтобы в фокус зрения гость попадал. И ушами подергивает, в обращенные к нему радужки внимательно всматриваясь. Тэхен в улыбке расплывается, вновь к тому ладонь протянув, и кошак, как ни странно, позволяет тому приблизиться, чтобы обнюхать. Чонгуку не хочется рушить момент знакомства, но он все же продолжает, ведь время, вообще-то, не резиновое, а на работу все еще к восьми утра при полном параде, потому что генеральный комиссар собирается «почтить» их присутствием своей царской персоны: — Мне везет на ублюдков, которые не хотят доводить меня в роли жертвы до конца, — с усмешкой говорит Чонгук, зарываясь пальцами в шерсть кота за ушами; тот тихо мурчит, все еще настороженно глазея на Тэхена. — Родители начали искать меня сразу. Я пусть и любил авантюры, но всегда проявлял уважение к их беспокойству и держал в курсе по поводу своего местоположения. А тут мало того что ничего не сказал и телефон отключил, так еще и ночевать домой не пришел. Джин почти сразу им сообщил, что я в Пусан мотанул. А вот тут Тэхен уже не сдерживается — резко голову поворачивает, чтобы впиться в черты Чонгука ошарашенным взором. — Он знал и отпустил тебя? — любопытствует с налетом негодования, будто речь о его собственном ребенке. Явное недовольство Тэхена прилетает по воображаемому стулу под Чонгуком снова, ломая уже вторую ножку, и дышать будто бы становится еще сложнее — голос начинает потрескивать хрипотцой, когда он поправляет: — Джин не знал, но ему не составило труда догадаться — я ему все уши про эту девку прожужжал. Чонгук улыбается бледно, вспоминая, как друга доставал первой любовью. Такое событие. Сокджин лишь умилялся, не принимая столь раннее увлечение всерьез. Правильно делал. Но если б все в пятнадцать понимали, что нынешние проблемы не катастрофа, а не узнавали правду жизни гораздо позже, когда взрослость отрезвит парой ударов наотмашь, подростковых ошибок никто бы не совершал. — Отец сорвался в Пусан, навел там шороху, — говорит Чонгук, прокашлявшись, чтобы ком из горла хоть как-то вытолкнуть. — Искали меня, прямо скажем, усердно. Я точно знаю, что в газетах тему полоскали. Кажется, еще пару раз по телику в вечерних новостях показывали. — Почему я ничего не видел? — вопрос Тэхена вроде как звучит риторически или обращенным к самому себе, но Чонгук все же и на него отвечает: — А ты интересовался в семнадцать новостями? Брови Тэхена съезжаются к переносице, пока он, похоже, припоминает происходящее много лет назад. Спустя недолгую заминку он головой покачивает. — Не особо, — конкретизирует еще и словами. — Кукловод испугался? — Предполагаю, что да, — кивает Чонгук. — Насколько мне удалось выяснить, под него в то время уже полиция из-за наркоты копала? — фраза звучит вопросительно, и Тэхен тоже кивает — ему известно о прошлом Кукловода явно больше, чем Чонгуку, что торопится продолжить: — Видимо, ему показалось держать сына высокопоставленного полицейского у себя слишком серьезным риском. Он просто выбросил меня в лесополосе на трассе. Я очнулся все еще обдолбанным и пошел вдоль дороги. Там меня и подобрали. Повезло, что не нарвался на еще одного извращенца. — Еще одного? — цепляется Тэхен за брошенную необдуманно фразу — первую из всего долгого повествования. Чонгук мнется, язык прикусывает вовсе не метафорически за опрометчиво ляпнутое. Не то чтобы его должно волновать душевное спокойствие Тэхена и сейчас, и в принципе, однако волнует. Да и зубоскалить над подобными трагедиями он никогда не хотел, даже если персонажи этой самой трагедии откровенно хреновые. Впрочем, Тэхен сейчас таковым совсем не кажется. Чонгук пьет чай мелкими глотками и кота поглаживает усерднее, просто чтобы время протянуть. Он отставляет кружку чуть поодаль от ноги, подхватывает Пса и прижимает того к животу и груди, вынуждая улечься и забивая на то, что черная ткань рубашки покроется плотным слоем вечно лезущей шерсти. Кошак тут же забывает препарировать Тэхена взглядом, найдя более интересное занятие, и по кухне разносятся чавкающие звуки, когда он начинает облизывать шею Чонгука под челюстью. А тот терпит, ловя возможность отвлечься от внутренней агонии. — Кукловод строил из новых кукол семьи? — все же выдавливает Чонгук из себя переломанным тоном — голос скачет на гласных. Тэхен недолго молчит — трет руками лицо, кажется тоже находя физическую возможность перекрыть ментальное. — Первых кукол он тоже заставлял спать друг с другом, — он произносит снова тем тоном, что подходит лишь мертвецам — сухим, абсолютно обезличенным. И это не звучит вопросом — утверждение. Чонгук кивает, брезгливо сморщившись. Ублюдский факт о Кукловоде, наверное, самое отвратное, что он слышал в истории Киена. Даже директор Ли показался ему не настолько извращенным мудаком — тот хотя бы удовлетворял собственные больные фантазии, что тоже ни черта не классный повод, но все же весьма распространенный и банальный в какой-то степени. Кукловод же навязывал двум подросткам физическое желание, вынуждая их трахаться перед аудиторией, если они не хотят обзавестись новым шрамом от лезвия или газовой горелки. Тело Чонгука, унаследовавшего все травмы Киена, — прямое доказательство, что сопротивлялся тот отчаянно. — До меня их было трое: две девочки и мальчик, — Чонгук продолжает сыпать известными ему подробностями. — Меня он, видимо, одной из девчонок собирался подарить, когда я крышей поеду, — и, запнувшись, набирает кислорода полные легкие, чтобы на выдохе произнести: — Как там никто не залетел, не понимаю. — Киен рассказал? — уточняет Тэхен, откуда Чонгук знает то, что на собственной шкуре оценить по рассказу просто не успел, и тот угукает. Псу приходит в голову куснуть хозяина за край челюсти, на что по кухне разносится громкий мат, а после кота скидывают на пол. Обидевшись, тот хвост трубой задирает и под тихие смешки Тэхена отходит к холодильнику, чтобы рассесться там вальяжно и метать в людей сюрикенами презрительные взгляды. — Что еще рассказывал? — спрашивает Тэхен уже менее дохлым тоном, отвлекшись от животного, сбавившего накал атмосферы. — Что Кукловод за ними наблюдал, — отвечает Чонгук, не особо надеясь, что следующие слова не натянут нервы их обоих перегруженными струнами обратно. — Он отвел специальную комнату для таких «представлений», сидел там в кресле, попивал винишко и следил, как они друг друга ублажают. Но Тэхен легко справляется с информацией, которая, по сути, практически биография пропавшего члена его семьи. Наверное, представляя специфику преступлений Кукловода по данным из первых рук — пусть и мертвых, — успел смириться. — Импотент, — произносит он достаточно бодро для контекста. — Почти стопроцентно, — соглашается Чонгук, потому что подобные действия явно про нездоровую сексуальность. А потом интересуется самым важным: — Думаешь, тот голос, который, вполне возможно, Хосоку только померещился, принадлежит Сохи? Имя Первой ложится на язык отвратительно — как вымоченные в святой воде цепи по запястьям адской твари жжется. — Понятия не имею, — бубнит Тэхен глухо; его тон больше не тонет в шуме постепенно стихающего дождя. — Надеешься на это? — Тем более не знаю, — произносит Тэхен еще тише — почти неслышным шепотом; он перехватывает взгляд Чонгука, и в его собственном светится такая болезненная дилемма, что жутко становится. — Что бы ты сделал, окажись на месте Сохи твоя гипотетическая сестра? Вопрос рассказывает о метаниях больше, чем Чонгуку хочется знать. Все же он и сам несколько раз оказывался на вот таком вот перепутье, когда ему приходилось определиться: поступить правильно или так, как того требует сердце. Чонгук всегда шел за приказами важного органа, что совершенно его не красит. — Для меня семья значит слишком много, — отчего-то он отвечает честно, хотя все еще должен говорить правильно. Вторую часть про то, что он сделал бы все, чтобы помочь, не озвучивает — Тэхен и так поймет. Тот улыбается — вымученно, почти так, как его сестра на сделанных Кукловодом фотографиях, и внезапно руку протягивает. — Я помогу найти Киена и не стану мешать твоей вендетте, что бы ты ни задумал, — объясняет жест желанием сделку заключить, что в мировоззрение Чонгука не особо вписывается, однако, похоже, в картине мира Тэхена главный способ общения с полезными людьми. — Никто и никогда от меня не узнает, что ты с ним сделаешь. — Взамен? — зависнув взглядом на изящной ладони, спрашивает Чонгук. — Ты никому не расскажешь о Сохи, — говорит Тэхен стальным тоном, и это не слышится предложением — только приказом. — Если тебе зададут прямой вопрос, ты сделаешь вид, что понятия не имеешь о ее существовании. Вспоминая, с какими опасениями его просили днем ранее не лезть в дела семьи Ким, Чонгук задается вопросом о том, движет ли Тэхеном само желание скрыть реальную действительность его рода от общества или дело все же в том, что он боится последующих решений Инсона. Однако первому предположению противоречит то, с каким фанатизмом мужчина смотрел на фотографию, как и то, с какой болью Тэхен озвучивал известное о Сохи. Накатывающую лавиной мысль о чужих желаниях защитить его самого от страшных перспектив Чонгуку приходится гнать от себя ментальными палками. — И ты дашь мне поговорить с Киеном первым, — озвучивает Тэхен второе условие. Чонгук долго не раздумывает. Он понимает, что вряд ли Ким будет придерживаться договора в конце их расследования, когда до него дойдет, что с ним сближались только для того, чтобы после отправить прямиком в тюрьму или могилу. Скорее Тэхен растрезвонит всем подряд о тайнах, способных загубить репутацию полностью, а после в клетке, отведенной для самых опасных преступников, соорудит куклу вуду из хлебного мякиша, чтобы еще и так лживому напарнику навредить. Однако, когда Чонгук пожимает узловатые пальцы, холодные настолько, словно они в Арктике поздний вечер коротают, он соглашается абсолютно честно: — Договорились. Они расцепляют руки, и Чонгук вновь уделяет внимание чаю, успевшему немного остыть. Он следит краем глаза за Псом, что начал дешевый ламинат когтями драть, но не ругается, потому что, если по-честному, ему настолько плевать на реалии его сегодняшний жизни, что вот это вот мародерство на минималках не трогает. Чонгук все еще воспринимает обязанность оставаться в Корее как одно из худших обстоятельств. Он не сразу замечает, что Тэхен безотрывно смотрит на его грудь, где под последней застегнутой пуговицей рубашки к ткани прилегает белое металлическое кольцо, сквозь которое ниже еще на сантиметров десять опускается цепь, где на кончике болтается второе кольцо — немного крупнее. — Что? — спрашивает Чонгук, опять кружку отставляя, в которой осталось лишь пару глотков, но температура уже мерзкая, допивать совершенно не хочется. — Ничего, — отвечает Тэхен и взгляд не отводит; его тон отдает сухостью, будто пить очень хочется. — Занятная побрякушка. Он совершенно беспардонно цепляет пальцами нижнее кольцо и так и замирает, словно ждет, что его сейчас по запястью ударят. Однако Чонгук лишь наблюдает, и, не получив никакой реакции, Тэхен тянет цепь, наблюдая за тем, как звенья вдавливаются в ворот рубашки поверх татуированной кожи. Блеск его радужки чрезвычайно напоминает маниакальный. — И все же кинк на асфиксию, Ким? — любопытствует Чонгук, не отстраняясь, вообще никак себя не проявляя, а послушно сидя на месте. Он даже себе объяснить не может, почему не поступает логично — не пытается посягательство на личное пространство прекратить. Более того, его голос потрескивает легкой хрипотцой вовсе не потому, что вдыхать стало чуть тяжелее. — Асфиксия — высшая степень контроля, — бормочет Тэхен. А после взор от шеи отрывает, поднимаясь к лицу, и по нему заметно, как тяжело это дается — движение напоминает механическое, когда все шарниры к чертям заржавели и на них приходится безбожно давить, чтобы с места сдвинуть. Чонгук обжигается голодом, затапливающим чужие расширенные зрачки. И если бы прозвучавших ранее слов в их истории не случилось, он принял бы все за чистую монету. Возможно, повелся бы, потому что Тэхен все еще красивый мужчина, а Чонгук уже достаточно узнал о нем хорошего, чтобы воспринимать под углом человеческого, а не просто как привлекательное тело. Однако страшные фразы были, и он прекрасно различает на лице Тэхена за примитивным возбуждением куда более сложное желание — попытку сбежать от реальности. И оно на контрасте с обычно закрытым поведением воспринимается чистой концентрацией отчаяния — сожми его в ладони, и густое алое на пол закапает. Чонгук морщится от едкой пустоты в груди, которая аномально тяжело давит на ребра. Он дышит медленнее и настолько поверхностно, что, кажется, все системы организма постепенно затухают в функциях. Сердце и то не отсчитывает положенного минимума в шестьдесят в минуту. — Ты ведешь себя странно, — бубнит он, не успевая проконтролировать, чтобы замешательство в тон не просочилось. — У меня кинк на чужое тепло, — жмет плечами Тэхен, чуть сильнее за кольцо потянув; дышать Чонгуку становится совсем уж некомфортно. — Отобрать, я помню. — Нет, — губы Тэхен трогает легкая улыбка. — Сейчас меня больше манит мысль о желании поделиться. Он голову к плечу склоняет, наблюдая с любопытством. Воображение окончательно выбивает табуретку из-под ног Чонгука, потому что оброненная реплика вцепляется крепкой хваткой в горло гораздо ощутимее того, как давит под кадык вовсе не фигуральная цепь. — Ты не отшатываешься, — задумчиво произносит Тэхен и снова смотрит в его глаза; темные радужки, ловящие отражением контуры луны на чуть прояснившемся после дождя небе, затягивает мутная поволока. — Пытаешься показать, что не врал? — Просто открыл у себя новый кинк, — Чонгук сам не знает, зачем поддерживает игру, им же самим и начатую. На жаждущий ответа взор он поясняет: — На честность. Тэхен смеется. Тихо так, лицо к полу опустив; на контрасте со всем сегодня сказанным грудной звук напоминает шепоток надежды. Вот только Чонгук знает, что ее зарождение для Тэхена худший кошмар, поэтому радостнее ему и на йоту не становится. — Что же с тобой будет, если я скажу, что еще никогда и ни с кем не был настолько честным? — Тэхен опять его зрительным контактом удостаивает. И вот в этот момент Чонгук понимает, что пора завязывать. Помощь можно просить по-разному. Самое действенное и здоровое: произносить шепотом, украдкой утирая влажные щеки; кричать о ней в голос, по-животному выть, разбивая костяшки о стену; умолять, на крайняк, ползая у кого-то в ногах. Подобное может злостно бить по гордости, заставлять чувствовать себя жалко, но… оно часто венчается успехом. Хуже всего просить помощи так, как делает Тэхен сейчас, — путая понятия, притворяясь, что сердце в щепки не раскрошено. Стараясь скрыться от жутких эмоций за другими — не менее яркими, но все же кратковременными. Если сравнивать с известной философией о рыбках и удочках, то Тэхен сейчас клянчит даже не часть улова из жирной сети, а… крохи наживки, накормить которые могут разве что на полчаса. Помогать также можно по-разному. Бросить костью голодной собаке подмену — тоже способ. И не такой уж и плохой, если сравнить с полным игнором. Однако… Чонгук пусть и считает себя за многое конченой тварью, он все еще не главный антагонист их истории. И методы, способные не просто на минуты затмить, а дать продолжительный эффект, на счастье, ему тоже известны. Поэтому он отстраняется — отодвигается назад настолько, чтобы жест стал предельно ясным. Тэхен не противится, цепь из его пальцев легко выскальзывает, и то, что такой исход ему ни капли не нравится, выдает лишь полностью потухший интерес в радужках, как если бы закончившийся за окном дождь все последние капли направил именно в его глаза. — Насколько тебя коробит давать кому-то рулить твою малышку? — спрашивает Чонгук. Он предложил бы свой мотоцикл для недолгой «прогулки», но он слишком устал, чтобы держать равновесие за двоих на мокрой дороге. Да и Тэхен пусть и немного, но все же выпил — не самый лучший расклад для первого опыта, а в том, что у Кима таковой присутствовал ранее, Чонгук очень сомневается. — Зависит от обстоятельств, — уклончиво отвечает Тэхен, и в его глазах вновь тихонько теплится что-то, что Чонгук крайне не хочет нарекать надеждой. — Хочу показать тебе кое-что, — замявшись на пару долгих секунд, выпаливает он, уводя взор в сторону, и он противится признанию в том, что есть в этом доля смущения, ведь поделиться он хочет тем, что из категории «сугубо личное». — Что? — все еще крайне недоверчиво задает Тэхен очередной вопрос. — На словах объяснение убогое, — Чонгук находит взглядом суетящегося, развлекающегося с полом кота, лишь бы на мужчину рядом не коситься. И чуть давит, делая так скорее по привычке, чем по велению желания: — Акция одноразовая, так что… — он умело маскирует синонимом предупреждение о том, что больше подобного не предложит. Это, как ни странно, работает, пусть над формулировками никто не запарился. Тэхен выпаливает с излишним энтузиазмом: — Ладно. — Мне надо переодеться, — Чонгук резко подрывается, чем пугает и кошака, со вздыбленной шерстью отпрыгнувшего подальше, и Тэхена, кажется, тоже, потому что тот отшатывается. Идя к комнате, Чонгук ловит себя на мысли, что вот она — величайшая ошибка за сегодняшний вечер, однако внутренний голос, до этого и на секунду не затыкающийся, сейчас подозрительно молчит. В растерянных чувствах он скрывается в спальне, надеясь за пару минут передышки прийти в себя и вернуть тот свой образ, который ни его, ни окружающих сомневаться не заставляет. Чонгук хлопает дверью, не успев заметить семенящего за ним по пятам кота.

* * *

Дожидаясь, пока Чонгук переоденется, Тэхен беспокойно мнет пальцами старый снимок, одновременно жалея обо всем сказанном — исключительно по инерции, ведь настолько честным еще ни разу ни с кем не был, — и благодаря судьбу за то, что надоумила его явиться именно сейчас. Не то чтобы диалог дал много конкретики, конечно, — о Сохи все еще ничего известно, — однако уже то, что они пришли к компромиссу, стоит всего. Да и в его руках истинное сокровище — детских фотографий сестры он и правда не видел очень много лет. Облегчение давно не ощущалось таким приятным. Когда к нему подваливает брошенный хозяином Пес и потирается пушистым боком о согнутую в колене ногу, Тэхен тихо усмехается и протягивает кошаку ладонь. Тот щекочет пальцы усами, обнюхивая, а после тычется лбом, выпрашивая ласку. До чего же нежный мальчик, несмотря на весь свой грозный вид. Вопреки первому впечатлению, сейчас кот — крутое противоречие хозяину. Тэхен почесывает животное за ушами, прислушиваясь к урчанию, что загудело в горле Пса сразу же, когда коснулись его макушки. Он кривит губы в скупой улыбке и, продолжая радовать кота примитивной нежностью, задумывается о том, что, быть может, стоит сказать «спасибо» отцу за то, как кончается день. Если бы не Инсон, сообщивший по телефону, что новостей по сейфу нет никаких, из-за чего опасения о заказчике кражи выросли по экспоненте, и после вытрахавший сыну весь мозг требованиями свалить из страны как можно быстрее, Тэхен никогда бы не решился приехать сюда. Они с отцом жутко поругались. Один настаивал на том, что собственная безопасность ничего не значит, когда речь идет о Сохи, второй сетовал на беспечность и опять попытался тонкими манипуляциями, плавно перетекшими в не такие уж тонкие угрозы, убедить поступить так, как «просят». Тэхен сравнил бы реплики Инсона исключительно с приказами. Не добившись и крохи понимания и сбросив звонок, он закинул телефон подальше, чтобы не видеть бесчисленное количество вызовов, которыми начал атаковать Инсон спустя секунду после коротких гудков. Тэхен долго слонялся по квартире, не находя себе места в холодной тишине — Миджу умотала домой на пару дней, чтобы подготовиться ко дню рождения Минхека и явиться в Сеул в самом презентабельном виде. А потом Тэхен просто напялил на себя первое, что попалось под руку, сцапал ключи от машины и свалил подальше от комнат, вопреки огромной площади давящих на него тесными стенами на манер карцера. Он не поехал к Чонгуку сразу — вообще не планировал. Он около часа катался по пустынным дорогам — выехал за город, где в вечер воскресенья движение довольно затруднено, и втопил по трассе на Тэгу, вдавив педаль газа гораздо сильнее, чем когда-либо. Он гонял навязчивые думы по кругу очень долго, пока не щелкнуло — ему жизненно необходимо знать, что все не зря. Вот прямо срочно, иначе у него окончательно крыша съедет. Тэхен выкрутил руль на первом же развороте и дал по газам еще усерднее. Правильно сделал, получается. Ощущая, как кот трется о плечо рядом с уродским шрамом, Тэхен смотрит на огромную злобную морду, совершенно не подходящую милому животному. Он усерднее зарывается в длинную шерсть, а мысли возвращаются к той секунде, когда Чонгук ошарашенно пялился на старые рубцы, явно заподозрив что-то совсем уж нехорошее. Было бы откровенной глупостью рассчитывать, что с двумя близкими-медиками, один из которых специализируется на судмедэкспертизе, он плохо разбирается в «анатомии» огнестрельных ранений. Тэхен вздыхает тяжко. Надо было лучше выбирать гардероб, покидая квартиру. Но кто ж знал, что ему загорится поговорить здесь и сейчас. Он и не задумался, пока гнал к Чонгуку, о том, что придется куртку-то снимать. Но тупо давать заднюю, когда тебя уже пустили на свою территорию, что подобно восхождению на новую ступень доверия. Да и в общем-то реакция вышла вполне здравой и без намека на нарушение личных границ. Вот только почему-то, даже зная, что не ответил бы правду, Тэхену жаль, что вопроса так и не прозвучало. Когда Чонгук появляется в проходе, Тэхен сразу же цепляется взглядом за горло, где занятного аксессуара больше нет. И это тоже про категорию «жаль», потому что хитрые переплетения, обнимающие татуированную шею крепким хватом, — одно из самых потрясающих зрелищ в его убогой жизни. Рубашку с брюками Чон тоже сменил — на ногах вновь зияют сквозными дырами на коленях джинсы, а на плечах болтается очередная черная футболка свободного кроя. — Пойдем? — предлагает Чонгук, собирая небрежный хвостик на затылке; волосы стягивает резинка, снятая с ладони, на которой все еще перчатка — почти стальная броня. Тэхен неловко поднимается, опираясь о стену, и губу покусывает, мысленно устраивая дебаты с внутренним эстетом. Ему дела никакого не должно быть до того, как другой человек предпочитает выглядеть девяносто девять процентов времени, все же… дело есть. Он оставляет бутылку тут же на столе, не собираясь брать ее с собой. Он вообще пить не планировал не только сегодня, но и в ближайшее время в принципе, потому что вчерашнее похмелье запомнилось ему надолго, однако, пока ждал черт знает где шлявшегося Чонгука, постепенно терял уверенность. На адреналине принимать решения легко, но, когда тот растворяется, переставая влиять на поступки, ему на смену приходит здравый смысл, и тот быстро начал голосить о том, что попытка поговорить посреди ночи — высшая степень опрометчивости. Пара глотков алкоголя стала не только средством хоть часть смелости сохранить, но и весомым поводом закосить под кого-то окончательно отчаявшегося. И не то чтобы это совсем уж неправда, но все же утрирование — отличный метод разжалобить и такого упертого человека, как старший инспектор Чон. Тэхен, быть может, и хотел бы придерживаться концепции честности в каждом слове и действии, но он очень многое просто не умеет. Когда всю жизнь учат управлять поведением окружающих любыми способами, начиная со слабеньких манипуляций и заканчивая откровенно кончеными, сложно прийти к тому, чему свидетелем в ранимом для воздействия возрасте никогда не становился. Когда они оказываются на улице, Тэхен передает Чонгуку ключи, практически не сомневаясь. Он не настолько пьян, чтобы уступать водительское кресло, и кому-то другому он свой спорткар не доверил бы. Однако сейчас упрямое собственничество борется с предвкушением и так быстро проигрывает, будто там партия между ними, в которой только одного заставили играть в поддавки. Оценить, как Чонгук сладит с его любимицей, хочется очень. Забрав электронный ключ и подойдя к спорткару, Чонгук садится на корточки у переднего колеса с водительской стороны. Уперевшись ладонями в капот, Тэхен на носочки встает, стараясь рассмотреть действия напарника. — Прикатанная? — спрашивает Чонгук. Он поднимается, в чем-то удостоверившись — Тэхен предполагает, что в марке резины или рисунке протектора. — Пять тысяч, — кратко отвечает он, приближаясь к двери с пассажирской стороны, которая и спустя неделю господства Миджу за рулем все еще не воспринимается им чем-то привычным. — Тормоза? — так же без лишних слов продолжает интересоваться Чонгук. Тэхен морщит лоб на пару секунд, припоминая, когда перебирали тормозные системы, и после вновь выдает конкретику: — Три. — Отлично, — воодушевленно заявляет Чонгук. Отключив сигнализацию, он энергично прыгает на водительское сиденье, будто у него дыхание второе открывается — на кухне всего с десяток минут назад он выглядел гораздо утомленнее. Но Тэхен в какой-то степени понимает, внутри него самого скручивается приятное ожидание, вот-вот грозящееся взорваться восторгом и раскидать части тела по ухоженному салону. Впрочем, вряд ли у них с Чонгуком идентичные причины для эмоционального подъема. Заведя машину, Чонгук опускает стекло сбоку наполовину и плавно, но сильно газует, отчего по всему двору разносится громкий рык. Но его будто не парит совсем, что соседи после ему могут уши оторвать за подобные выкрутасы посреди ночи. — Ну-ну, детка, не скалься, — воркует Чонгук и широко улыбается, вновь проверяя движок на мощность и ласково оглаживая стильный руль, которому поразительно подходят татуированные пальцы. — Папочка покажет тебе, на что ты способна. — У тебя же нет кинка на папочек, — прыснув, иронизирует Тэхен, косясь на мужчину рядом исподтишка. — А я-то думаю, что ты вечно всех малышами кличешь, — припоминает ехидно и языком пару раз цокает в мнимом осуждении. — Опять наврал, получается. На губы просится широкая улыбка, и, чтобы хоть немного задавить в ней демонстративную радость, Тэхену приходится потратить множество внутренних сил. — Мне нравится кинк на папочек исключительно в виде стеба или общения с техникой, — поправляет Чонгук; указательный палец на правой ладони, лежащей на руле, поучительно приподнимается. — С микроволновками у меня вообще кинк на оскорбления, — он хмыкает тихо. — Или ты решил, что я в эротических фантазиях присовываю выхлопной трубе? Он поворачивается лицом к Тэхену и бровь вскидывает, отчего острые пики пирсинга, сменившего сегодня классические штанги с шариками на концах, ловят блик синей подсветки салона. — Господи, Чон, — стонет Тэхен негодующе и нос морщит, проклиная слишком живое воображение, тут же ринувшееся все озвученное представлять. — Ты мерзкий. — Ты сам начал, — пожимает Чонгук плечами с невинной улыбочкой, пристегиваясь. — Когда пытаешься кого-то подъебать, будь готов к ответке. Он педаль тормоза отпускает, аккуратно выруливая с парковочного места, на которое удалось примоститься только чудом каким-то — двор заставлен личным транспортом жителей под завязку. — У тебя вообще фильтра нет? — спрашивает Тэхен, запоздало прижимая тело к сиденью ремнем. — А зачем мне фильтр? — со смешком интересуется Чонгук. — Чем больше я гиперболизирую, тем реже люди пытаются со мной тягаться на моем поле. Если ты до сих пор не заметил, я никогда не нападаю первым. Когда мне ничего от человека не нужно, я просто зеркалю его отношение, — помолчав недолго, пока в поворот заходит, по мнению Тэхена, слишком резковато в условиях мокрого асфальта, Чонгук продолжает иронично: — Если я отношусь к кому-то предвзято, впору задуматься, почему я сделал вывод, что нужно вести себя именно так. Он прибавляет скорость, вырулив на многополосную дорогу, ведущую к выезду из города — Чонгук живет почти на самой окраине, — и окно закрывает, стирая лишние звуки. Тэхен смотрит на регуляторы громкости музыки, которая не включилась сразу же после завода двигателя, потому что телефона-источника внутри салона нет. Тишина сейчас не давит, как пару часов назад. Тэхен уводит взгляд к стеклу и брови сдвигает к переносице, вспоминая первую встречу с Чонгуком. Тогда они еще друг друга не знали, и он точно помнит, что никоим образом интерес к яркому мужчине не высказывал, чтобы в его сторону отзеркалили внимания с лихвой. И либо ему сейчас в очередной раз безбожно солгали, либо уже тогда Чонгуку что-то было от него нужно. Обычно Тэхену на ум приходят в первую очередь плохие варианты, но в эту конкретную секунду накатывают иные — ровно противоположные, с задатком на очень приятные. Он ощущает, как ладони покрываются липкой пленкой волнения, и он сцепляет зубы остервенело, чтобы не вытереть их о бедра инстинктивно. Рядом с ним сидит человек, тоже отличающийся феноменальной наблюдательностью. Они долго молчат — не обращая на водителя и капли внимания, Тэхен просто смотрит на улицу, наслаждается пустынными переулками, которые к полуночи практически лишены прохожих. Он сегодня в целом часто подвисает, однако причина воздержания от лицезрения напарника другая — Чонгуку идет не только форма. Ему вообще все к лицу. Хотелось бы сморозить бородатую шутку про подлецов, но характеристика, увы, не вяжется. Из размышлений выдергивает очень резко — Чонгук бьет по тормозам, отчего ремень больно вжимается в грудь. Тэхен тут же оценивает ситуацию впереди и, обернувшись, проверяет через просвет между сиденьями наличие других машин позади. А после, не обнаружив в полосе ни одного автомобиля, способного отпечатать контуры переднего бампера в заднице белого спорткара, разъяренный взгляд в Чонгука мечет. Заметив чужое недовольство, тот откровенно хохочет, вновь постепенно разгоняя коленчатый вал плавным нажатием на педаль газа. — Расслабься, Ким, — игриво говорит, выкручивая руль левой рукой, и, когда они входят в поворот — последний перед выездом за границу Сеула, — резко давит правой ногой, пуская машину в скоростной прыжок. — Я просто знакомлюсь, — и подмигивает, сука такая, с улыбкой широкой, будто не он только что пытался спровоцировать у соседа сердечный приступ. — Тормозит потрясно. Зря ты ее на трек не возишь, она бы тебе такого удовольствия там навалила. Тэхен не спорит, пусть и не считает, что ему пришлось бы по вкусу упомянутое развлечение. Он спрашивает куда более важное — то, чем стоило поинтересоваться до того, как вручать ключи: — Ты когда-нибудь водил что-то подобное? — По мощности? — уточняет Чонгук и, получив в ответ слегка нервозный кивок, говорит: — Демон из близких по характеристикам лет пять назад. Лошадок там поменьше, конечно, но до сотки он быстрее разгоняется и в управлении посложнее будет. И в подтверждение слов, предварительно бросив косой взгляд по зеркалам, он крутит руль, перестраиваясь в крайнюю левую полосу. Машина реагирует превосходно, плавно следуя за ненавязчивым импульсом, рожденным легким движением ладони. — Расслабься, — повторяется Чонгук; его тон больше не звучит лукаво, он говорит серьезно. — Я учился на такой проблемной тачке, что твоя и рядом не стояла. Я представляю, как договариваться с агрессивной техникой. — На чем учился? — На прямом прадеде Демона… — Чонгук губу жует, замолкая ненадолго, а после выдает: — семидесятого вроде года. Восстановленная, вся перебранная для гонок, там под капотом пряталось страшное месиво. Та машина создавалась для того, чтобы однажды угробить водителя. Да и учили меня, прямо скажем, в спартанских условиях, — он улыбается мягко, воспоминаниям предаваясь. — Здравомыслием хозяин тачки не отличался. Он на этом чудище меня сразу же в ночной город выгнал, забив на то, что у меня навыка на четырех колесах ездить еще не было, я только-только мотоцикл осваивать начал. — Ого, — присвистывает Тэхен восхищенно, на самом деле немного расслабляясь. Все же, похоже, Чонгук понимает, что делает. — Неплохо начал. Стоит за стеклом промелькнуть знаку города, и корпус спорткара резко вперед выносит, когда педаль газа в пол вдавливают. Тэхен вжимается спиной в сиденье и запоздало понимает, что, несмотря на резкое торможение, они до сих пор, судя по ощущениям, несильно превышали скоростной режим. — Люк восстанавливал и совершенствовал ее с таким трепетом, что я порой завидовал его одержимости, — продолжает тем временем Чонгук, и Тэхен не сразу догоняет, о ком речь, но по мере произнесения следующих слов до него доходит: — Я вокруг нее круги наворачивал месяца два, умоляя за руль пустить. Байк свой, чтоб ты понимал, он любил просто безумно, но мне доверил почти сразу. А ту машину сам боялся до ужаса, так что пришлось уговаривать самыми низкими методами. Последнее он произносит иначе, бровями дергает, не косясь в сторону Тэхена, но точно замечая боковым зрением, что от его профиля взгляд и на секунду не отрывают. По манере сразу становится ясно, что речь о какой-то похабщине. Удивительно, что о Хосоке Чонгук разговаривать отказывается, злостно отбривая любой вопрос об их совместном прошлом, но здесь делится с такой приятной ностальгией, будто не о бывшем, а о любимом. — Говоришь о нем с теплом, — вкидывает наводящую реплику Тэхен, старательно гоня легкие намеки на недовольство. С тем, что в нем постоянно просыпается нелогичная ревность, все еще никак не удается смириться. Как и с тем, что допытывается он сейчас только для того, чтобы убедиться — прошлое осталось в прошлом. Снова противоречит традиционному без видимых на то причин. — У нас были не самые серьезные отношения, так что и разрыв вышел без лишних заморочек, — отмахивается Чонгук беззаботно, и в тоне слышится больше именно благодарности за совместно проведенное время, чем чего-то другого. — Просто в один момент каждый пошел своей дорогой. Он вновь радует улыбкой, на которые в последние минуты крайне щедр. Будто забыл о том, что не так давно обсуждались вещи, способные лишить человека радости на всю чертову жизнь. Тэхен перестает допрашивать вовсе не потому, что ему неинтересно. Просто подобные вопросы кажутся неловкими. Даже не неуместными, нет. Смущающими. А он уже давно забыл, как с вот такой робостью справляться. — У тебя первый опыт не лучший? — за него продолжает Чонгук, который точно с такими дикими проблемами не знаком. — Друг детства, — честно отвечает Тэхен, сам не понимая зачем. — Дерьмо, — тут же мрачнеет Чонгук. Когда к нему резковато поворачиваются, он спешит пояснить: — Влюбляться в друзей — дерьмо. Тэхен дыхание задерживает, тесно прижимаясь щекой к сиденью. Он смеряет фигуру Чонгука пристальным взглядом и бровь немного приподнимает в немом изумлении. Это вот настолько они сегодня откровенны? — Так было с Сокджином? — естественно, он не теряет даром времени, стоит поймать тонкую отсылку к чужой жизни. Мало ли, вдруг реплика «Одноразовая акция» касается всего. Не удивляясь воочию чужой осведомленности, Чонгук мрачнеет, его плечи напрягаются так, что не ускользает от внимания. Он молчит недолго, то ли ведя мысленные войны, то ли просто слова подбирая. — Было погано, — все же произносит он ровно тогда, когда Тэхен успевает перестать надеяться на ответ. Его тон звучит резковато, и Чонгук языком цокает, кажется коря себя за несдержанность. И договаривает уже более спокойно, без очевидной скованности: — Джин зря мне сказал. — Такие вещи тяжело держать в себе, — произносит Тэхен, хоть и понятия не имеет. Но вроде именно так люди говорят. — Брать на себя ответственность за чужие чувства тоже нихрена не просто, — парирует Чонгук. — Когда тебе признаются посторонние, при отсутствии взаимности вы просто разбегаетесь и через неделю друг друга забываете. Когда это делает человек, с которым ты пятнадцать лет рука об руку и без кого жизни не представляешь, все складывается совершенно иначе, — он произносит длинную реплику слегка поучительно, а после рот приоткрывает, позволяя сорваться с губ шумному выдоху. — Сказать лучшему другу, что ему нечего ловить, потому что сам уже влюблен и влюблен сильно, очень тяжело. Еще тяжелее продолжать общаться, когда знаешь, что тот, кто для тебя практически брат, хочет от тебя вовсе не дружбы. — Как вы смогли сохранить отношения? — Мы несколько лет общались очень натянуто и ни разу не встречались наедине, всегда только в общей компании, — огорошивает Чонгук. — Потом Джину девчонка одна голову сильно вскружила, и у него начались проблемы в больнице. Отношения у него тогда не сложились, но его траблы с работой нас обратно притянули, постепенно стало проще. Со временем мы смогли вернуться к прежней связи. — Ты бы хотел что-то изменить? — очень тихо любопытствует Тэхен, и это и про Сокджина, и про Хосока, и даже про Двойку в какой-то степени. Чонгук ответом удивляет, потому что тот никак не вяжется с мировоззрением спрашивающего: — Нет, — он говорит уверенно, ни на секунду не задумавшись, будто давно успел вопрос обмозговать и смириться. — Мне почти всегда нравится то, каким человеком я стал, так что я ценю весь полученный опыт. Пусть некоторые вещи в моей жизни откровенно паршивые. Тэхен хотел бы относиться к своей судьбе так же. Однако у него язык не повернется сказать, что стрельба по собственному ребенку — отличный способ подогнать полезной информации на будущее. — Что дал тебе опыт с Хосоком? — лишь когда вопрос срывается с губ, он вспоминает, что в картине мира Чонгука упомянутый мужчина в высшей категории опасности. По лицу Чона, упрямо смотрящего на дорогу, мрачная рябь пробегается — пристально наблюдающий Тэхен замечает ее в сузившихся глазах, поджатых губах и том, как перчатки о руль скрипят от крепкого хвата. Однако, поразмыслив недолго, Чонгук все же и настолько нелепый вопрос удостаивает конкретикой, словно упоминание одного имени Сохи навалило на него груза долга: — Хос научил меня не падать в людей с головой, — он хмыкает с оттенками перечной горечи, а потом ответной подачей вбрасывает и свое любопытство: — Почему у вас с тем другом не вышло? И слава всему, что он хочет узнать то, что не пылится под тканями тайн, наказание за обнажение которых — верная смерть. Да и болезненно вопрос вовсе не воспринимается, ведь Тэхен давно смирился, что заблуждался в Кване. — О нас узнал мой отец и взбесился, — легко говорит Тэхен и к окну отворачивается. — Тот парень решил, что такая преграда для него неподъемная. Но зря он позволяет себе из виду упустить, что Чонгук — профессионал в «выбить из колеи каверзными уточнениями». — А для тебя? Тэхен глубоко вдыхает, стараясь наполнить легкие кислородом как можно тише, чтобы не выдать — Чонгук попал в очередную болевую точку всего тремя жалкими словами. Он и в подростковые годы собирался встать против Инсона ради человека, приблизившегося к нему сильнее всех других. Сейчас, когда отец разочаровывает его с каждой встречей или разговором все больше, занимать его сторону и по другим вопросам хочется реже. — Для меня нет, — полушепотом отвечает он. Тэхен чувствует себя резко повзрослевшим, ведь внезапно понял, что гребаную пуповину зависимости давно пора перерезать. Сейчас, обозлившись в край, он рубил бы связь с предком ржавым топором — чтобы обоим помучительнее сделать и отбить любое желание к прошлому возвращаться. Лучше поздно, чем никогда. Они едут довольно долго — по ощущениям около получаса или вроде того. Тэхен понимает примерное направление ровно до того момента, как Чонгук сворачивает с трассы в пролесок и двигается дальше мимо уходящих ввысь деревьев по узенькой асфальтированной «тропке», на которой два автомобиля при встрече разъедутся очень вряд ли. Освещением служат лишь яркие фары, цепляющие силуэты кустов в полной темноте, и порой мрачный вид выглядит по-настоящему кринжово, так что Тэхен отвлекается от обстановки, уделяя все внимание навыкам вождения напарника. Стоит отметить, что Чонгук превышает не так уж сильно, по крайней мере он точно держится меньших скоростей, чем предпочитает Тэхен. Однако его езда ощущается гораздо агрессивнее, потому что по обеим педалям он давит усерднее, а в повороты заводит машину дергано. Но это не чувствуется отсутствием опыта, напротив, ему, чтобы вписаться в узкие пространства, достаточно сбросить лишь пару десятков километров, в то время как Тэхену на подобных нужно оттормозиться минимум вдвое, чтобы не впечататься в столб — или дерево, как сейчас. А еще он смотрится за рулем уверенно, расслабленно — наблюдает за видом через лобовое и легко головой покачивает, будто у него в мыслях мотивчик какой-то бодренький крутится. И при таких обыденных действиях в нем заметен закаленный жизнью стержень. От него буквально фонит внутренней силой, которая для многих что-то вроде синонима качеству «бешеная сексуальность». То, что для Тэхена в данный момент тоже, — абсурдно странно. Ему в целом эмоции относительно Чонгука совершенно непонятны, ведь его много лет окружал совершенно диаметральный тип мужчин — касаемо личности, а не внешности. Он не искал никого целенаправленно, но в его постели все равно из раза в раз оказывались те, кто безропотно под него прогибался и позволял взять контроль целиком — так или иначе Тэхен всегда был ведущим, даже в тех редких ситуациях, когда ему хотелось побыть снизу. С Чонгуком все чувствуется соревнованием — каждое сказанное специально слово и каждый украдкой брошенный взгляд. Он точно не тот, кто легко позволит собой руководить, но в то же время и не тот, кто станет безоговорочно подминать под себя, — так Тэхену кажется. Чонгук тот, кто про вечную динамику — гребаную синусоиду, не признающую статику навязанных ролей. И такое вообще не то, что Тэхен хоть когда-то мечтал на себе испробовать, однако именно этот человек инициирует бурю за ребрами каждый чертов день знакомства. Будто у Чонгука там кнопка какая в кармане запрятана и он жмет ее с завидной регулярностью, норовя поиздеваться. Когда они наконец выезжают из плотного окружения деревьев, Тэхен рот приоткрывает, во все глаза пялясь на вид. Он трясущимися руками отстегивает ремень, стоит Чонгуку съехать с асфальта и остановиться на небольшой поляне, обнесенной полукругом высоких стволов. Он на негнущихся ногах выбирается из машины, совсем не замечая, как напоминание о дожде, осевшее каплями на густой, достигающей середины голени траве, делает ткань его кед безбожно мокрой. Слыша за спиной, как хлопает водительская дверь, Тэхен медленно приближается к простенькому металлическому ограждению и останавливается, впитывая красоты города, который еще совсем недавно нарек убогим. Перед ним в низине раскинулся горящий огнями в темноте Сеул: высотки кажутся крохотными, усыпанными тут и там мерцанием полуночных «звезд», а переплетения дорожных вен между кварталами — ярко-желтыми извилистыми лучами. Чуть рассеявшиеся облака, успевшие за вечер избавиться от груза влаги бурной истерикой, снизу подсвечиваются прожекторами огромных билбордов, рассыпанных по крышам стремящихся в космос небоскребов. Вид воспринимается нарисованным талантливым художником с богатым воображением или на худой конец сфотографированным, а после знатно отфотошопленным. Совершенно нереальным. — Отсюда город всегда кажется не таким грязным, — говорит Чонгук, вставая рядом. Он опускается локтями на ограждение, предварительно смахнув ладонью крупные капли, и, не боясь остатка влаги, не доставляющей дискомфорта сквозь рукава кожаной куртки, смотрит пристально вдаль. — И не таким безнравственным, — задумчиво произносит. — Будто никаких ужасов в нем никогда не случается. — Зачем мы здесь? — спрашивает Тэхен, и его голос сильно хрипит, сдобренный восторгом под завязку. — Терапия, — кратко отвечает Чонгук. Одно слово заставляет ощетиниться, и Тэхен сам не улавливает причины внезапно накрывшего раздражения. Он отшатывается, пялясь на совершенно невозмутимого мужчину, и шипит на децибелах, что рептилиям разве что каким подходят, а вовсе не сознательному человеку: — Решил меня полечить? — Чонгук на его реплику не реагирует, продолжает скользить взглядом по далеким огням, будто рядом с ним никто в агрессии утопиться не пытается. — Тебе не кажется, что ты слишком много на себя берешь? — Я ничего на себя не беру, Тэхен, — жмет плечами Чонгук, выдерживая мягкий тон — ну точь-в-точь психотерапевт на сеансах с буйным шизофреником, повязанным по рукам смирительной рубашкой. — Мне, откровенно говоря, абсолютно похуй, что ты чувствуешь. Ты можешь хоть прямо сейчас вены себе вскрыть, и я не кинусь тебе помогать. Твоя жизнь — твое личное дело. Грубость царапает по ребрам изнутри, и Тэхен еще больше бесится; его пальцы в кулаки сжимаются до нытья каждой фаланги. Но стоит Чонгуку к нему лицом повернуться и посмотреть участливо, тепло даже как-то, и слова, что только что изгваздали все еще влажный воздух безнравственной грязью, уже не кажутся такими уж честными. А следом он произносит то, что бесследно стирает с Тэхена всю спесь: — Ты только честно ответь хотя бы себе… — Чонгук выдерживает паузу ровно на три счета. — Ты сейчас действительно злишься на меня? — он бровь вскидывает, подкрепляя фразу вопросительный жестом. — Или ты просто настолько сильно боишься собственных эмоций, что кусать всех, кто пытается тебя в них носом ткнуть, — единственное, что позволяет держаться на плаву? Тэхен веки опускает в немом поражении. Он вновь к городу поворачивается, хватается пальцами за холодное ограждение, ощущая, как мокнут ладони, и выдыхает протяжно через нос. То, как легко Чонгук подмечает подобные мелочи и оперирует ими, вроде и не давя в прямом смысле слова, но предоставляя выборы, в которых и выбора то нет никакого, все же делает его страшным человеком. Страшно интересным. Страшно хорошим. Страшно притягательным. — Что ты от меня хочешь? — спрашивает Тэхен куда спокойнее, ведь ярость, направленная вовсе не на того, кому она предназначается, очень быстро испаряется, и следа не оставив. — Ничего особенного. Чонгук выпрямляется, сжимает пальцы на ограждении и руки широко раздвигает, задевая мизинцем ладонь Тэхена, на что тот и не думает корректно отодвинуться. Он внимательно смотрит на напарника, ожидая каких-либо действий, но вздрагивает крупно, стоит Чонгуку побольше воздуха в легкие набрать, а после… Он кричит. Громко так, надрывно, будто желает, чтобы весь раскинувшийся перед ним город услышал и завыл недовольствами разбуженных жителей. Тэхен глаза широко распахивает и забывает моргать, когда понимает. Это простейших способ успокоиться, безопасно избавиться от разрушительных в первобытном негативе эмоций, один из перечня самых примитивных — что-то вроде последовательного разрыва бумаги, череды ударов по груше или разбитого о стену набора тарелок. Подобное всегда казалось ему глупостью. Чем-то детским, наивным, призванным обеспечить лишь кратковременный эффект. Работающим на манер плацебо — только если безоговорочно веришь. Тэхен привык гасить и прятать как можно глубже. Он много лет ничего подобным образом не выплескивал. Когда крик стихает, Чонгук прокашливается, голову опустив. После встряхивается и вновь смотрит на Тэхена, и не его губах улыбка — широкая, облегченная, словно вот это все детское и наивное на самом деле помогает. — Ничего сложного? — Чонгук вроде и вывод делает, а вроде и спрашивает, и сохранившуюся мягкость его тона чуть искажает хриплость — последствие перегруза голосовых связок. — Ты издеваешься? — скептически интересуется Тэхен в ответ, бровь изогнув. — Мы для этого сюда тащились? — Да, — невинно жмет плечами Чонгук, все еще не стирая участие из черт. — И обратно не поедем, пока ты не попробуешь. — Я могу уехать без тебя, — фыркает Тэхен с очевидно грязной иронией. — Ключи сначала отбери, — тоже впрыскивая в реплику сарказма, парирует Чонгук. А после вновь улыбается, но уже не широко — лишь уголки губ поднимает, и почему-то чужая эмоция в мыслях Тэхена обретает четкую ассоциацию с поддержкой. — Просто попробуй. Тут редко бывают люди, если вдруг ты боишься показаться кому-то глупым. Тэхен не говорит, что сам посчитает себя идиотом, если согласится. Чонгук тем временем продолжает: — Обещаю никогда не припоминать, — он ладонь в центр груди кладет, чуть влево смещаясь, будто клятву сердечную дает. — Завтра пойдешь со мной есть мороженое, — выдвигает свои условия Тэхен и, когда лицо Чонгука удивленно вытягивается, поясняет: — Как с честностью, Чон, — на обоюдных условиях. Я переступаю через себя, ты ешь сладкое. Это не попытка надавить, вынудить оставить его в покое и просто увезти их отсюда — Тэхен прекрасно осознает, что уже согласился, пусть вслух пока и не сказал. Бороться за ключи он не собирается, потому что они с Чонгуком только договорились до чего-то, перемирие напоминающее, да и спорить, как минуту назад, в целом… абсолютно не хочется. Однако и просто принять не в его стиле. Так что он требует взамен что-то несуразное, абсолютно, блин, детское — точно соответствующее тому, что предложил сам Чонгук. — Ладно, — легко идет на уступки тот, и на секунду не задумавшись. — Можешь даже картошку фри туда запихать. Переживу как-нибудь. Тэхен с тяжелым вздохом вновь смотрит на город. Красота перед глазами сбивает с толку, как и просьба-требование Чонгука, потому что глупость несусветная же. Оттого и крик первый выходит странным — коротким, карикатурным, сорванным, гораздо выше в диапазоне, чем привычный тембр. Наигранным и бездушным. Неловкость топит с головой, отчего Тэхен не сдерживается, ноготь на большом пальце грызет, вспоминая давно утраченную привычку из детства. — Неплохо, — явно врет Чонгук, подбадривая. — Еще. И подает пример, первым разносит по окрестностям раскатисто собственную боль, которую, в отличие от того, что выдает Тэхен, сложно не заметить. Она наполняет каждую ноту, пропитывает ее так сильно, что та, слившись с остатками ливневых туч, вот-вот может обрушится на Сеул новым дождем — кислотным. У Тэхена снова не получается — он не вкладывается. Он просто не понимает прикола. — Этот хуже, — Чонгук закономерно замечает и поворачивается вполоборота, чтобы с собеседником глаза в глаза. — Тебе не хватает мотивации, — делает вывод. — Не думай об абстрактных вещах. Думай о конкретике: что ты чувствовал, когда пропала Сохи? Тэхен снова едва не распаляется на злобные претензии, но вовремя себя одергивает. Не гасит эмоцию, держит ее крепко, пытается оценить полностью и внезапно до него доходит, что вот куда чертова ярость направлена. Он на протяжении последних двадцати лет думал, что единственное, в нем при воспоминаниях о семье просыпающееся, — тоска. Но, кажется, он глубоко заблуждался. В нем бесконечный океан невыплеснутой злости. На судьбу, смешавшую карты его жизни в полный хаос. На Сохи, которая сбежала от личного водителя и оказалась там, где физически никогда не должна была. На отца, выбравшего между семьей и абсолютно отбитой в плане морали деятельностью последнее. На мать, решившую, что утрата одного ребенка — достаточная причина бросить второго и замкнуться в себе. На самого себя — за то, что был слишком мал, чтобы хоть на что-то в обширном списке повлиять. — Что ты чувствуешь сейчас, когда вспоминаешь? — продолжает добивать Чонгук. — Насколько сильно ты злишься на прошлое за то, что ничего не можешь изменить? — Не та мотивация, — хрипло прерывает его Тэхен и в глаза смотрит пристально, не собираясь упустить и крохи чужой боли, которая сейчас нужна ему, чтобы в собственной не потеряться. — Какая тебе нужна? — Чонгук, наверное, еще не понимает, поэтому допытывается. — Что вспоминаешь ты? — ставит вопрос ребром Тэхен. Чонгук осекается. На шаг отступает и отворачивается стремительно, явно пытаясь побыстрее закрыться. Он опять пялится на город, ладонями крепко сжимая поручень, и дышит гораздо тяжелее, чем всего секунду назад. Со стороны кажется, что он и не думает отвечать. Однако, похоже, почему-то ему хочется обезглавить демонов Тэхена сильнее, чем поглубже спрятать трупы своих. — Я не вспоминаю, — говорит он, недолго помолчав, и звучит почти равнодушно — нервы заметны только по напрягшимся плечам, натягивающим кожу куртки на груди. — Я обдумываю концепцию нужности в контексте отношений. — А если на человеческий перевести? — На человеческий… — тянет Чонгук. Он на ладони свои смотрит так внимательно, будто по рисункам татуировок на тыльной стороне пальцев ответ прочитать пытается. С его лица полностью стирается все фальшивое, и без вечной улыбки и напускной насмешливости Тэхен как-то резко обнаруживает болезненно темные круги и общую вялость, которые ранее так сильно в глаза не бросались. А потом Чонгук спрашивает, установив зрительный контакт, и Тэхена передергивает оттого, что тон похож на тот, которым принято прощаться с мертвецами на кладбище: — Как часто тебе одиноко? — Постоянно, — не лукавит Тэхен. — Я практически ни с кем не общаюсь вне работы, — не боится сказать тоже, потому что проблема для него не совсем уж вынужденная, он не то чтобы горит желанием взаимодействовать с кучей народа на постоянной основе. А после приводит противоречие: — Рядом с тобой постоянно толпа. Чонгук смеется — скрипуче, безрадостно, очень напоминает то, как начинаются затяжные истерики. Звук утихает быстро и так же внезапно, как и с губ сорвался. — В этом вся соль, — Чонгук опять облокачивается на ограждение, наклоняясь ниже, носком левой ноги упирается в траву и смотрит вдаль пусто и без интереса, как если бы резко перестал видеть всю красоту. Как будто та просто перестала быть для него выдающейся. — Хуже всего, когда вокруг куча народу, а ты среди них чувствуешь себя чужаком. И дело не в людях — многие из них замечательные, некоторым раньше я доверял куда больше, чем себе. Дело во мне, — он замолкает ненадолго, похоже слова правильные подбирая, а после тише заканчивает: — Я просто не могу расслабиться и перестать искать подвох: сложно забыть о том, каково жертвовать всем, а потом оставаться наедине с мыслями о том, что сделал недостаточно. Мне тяжело так жить, я привык иначе. Осознание бьет разрядом молнии в темечко — Тэхен понимает, что Чонгук говорит исключительно о Хосоке. Если попытаться оценить ситуацию не со стороны наблюдателя… Тэхен задыхается, потому что… пиздец. Самое худшее далеко не измена, из-за которой он успел посочувствовать напарнику. Тут речь о более животрепещущих вещах — приоритетах. Чонгук в борьбе приоритетов два года назад проиграл кому-то столь отвратительному, как Двойка. И сделал это в глазах того человека, в котором, по его же словам, когда-то утонул. Тэхен ничего не отвечает, в его лексиконе отсутствуют слова, способные выдать хоть что-то подходящее. Он находит единственный метод, хоть как-то похожий на поддержку за счет единения, — он снова кричит и теперь подходит к делу обстоятельно. Процесс все еще не про ту боль, густо смешанную со злостью, что перекрывают ему алой пеленой воспоминания о сестре. Он кричит о несправедливости. О брошенных детях — буквально и фигурально — и о детях похищенных. О взрослых, не способных себе в мире места найти, и о взрослых, которые думают, что им все же повезло таковое обнаружить, а потом больно разбиваются, узнав, что заняли чужое. В какой-то момент Чонгук присоединяется — Тэхен не замечает, когда это происходит, настолько увлекается происходящим. Оно больше не кажется ему чем-то детским, хотя наивным все еще да. Ему не становится сильно легче, но немного — определенно, и весь тот груз, который он таскает на себе десятилетиями, утрачивает пусть и всего пару грамм, но все же утрачивает. Он не знает, сколько вот так проходит времени, но, когда они с Чонгуком оба замолкают, горло адски першит, а голос Тэхен, кажется, умудрился сорвать. Он прокашливается, второй мужчина делает то же самое, и, стоит им переглянуться, оба разражаются оглушительным хохотом, что все еще не про веселье, но уже и не концентрация отчаяния. Окажись кто рядом с ними в последние полчаса, сразу же набрал бы номерок ближайшей дурки, однако, даже понимая то, насколько все случившееся должно выглядеть убогим со стороны, Тэхен все равно ни о чем не жалеет. Не сговариваясь, они оба перелезают через ограду и усаживаются, уперевшись ступнями во второй ряд металлических прутьев. Они смотрят на город, который с прошедшими минутами будто стал еще немного ярче сиять, и некоторое время молчат, пока Тэхену удается сладить с любопытством. Но после он все же не выдерживает: — Давно такой херней занимаешься? — Тебе понравилось! — тут же возмущается Чонгук. Он посылает Тэхену хитрый взгляд, но тот лишь плечами жмет, хотя на самом деле да, в итоге ему все пришлось по душе. Чонгук улыбается слабо — похоже, терапия криком его окончательно вымотала, потому что он кажется еще более уставшим, — и хлопает ладонями по карманам куртки. — Меня привел сюда отец, когда мне было… лет восемь, — повествует, вытаскивая пачку сигарет. Ненадолго замолкает, покручивая между пальцами металлическую зажигалку и губу покусывая, а после поправляется: — Нет, уже девять. Я в тот день Сокджину нос разбил. — С тобой подрался подросток? — удивленно спрашивает Тэхен, справившись с нехитрой арифметикой. — Я с ним, — поправляет Чонгук и занудно указательным пальцев в небо тычет. — Он мне не отвечал, пытался просто оттолкнуть, но я тогда бешеным был вообще, — и смеется тихо, ностальгически так, головой из стороны в сторону покачивая. — Я в целом почти все детство вел себя как неуправляемый придурок. — Да ну нет, — скептически произносит Тэхен. — Да ну да, — Чонгук кивает, прежде чем пачку открыть и, тряхнув ею, чтобы сигарета к краю подъехала, достает зубами. Зажав ту в уголке губ, он говорит: — Мне даже как-то ставили подозрение на импульсивное расстройство. Я заводился с нихера, очень остро на все реагировал и всегда через агрессию. В Пусан я как бы тоже не от здоровой башки рванул. Сжав опустевшую картонную коробку с тихим шелестом оберточного полиэтилена, он бросает ее вниз, где под их ногами зияет глубокая скалистая пропасть, из которой штырями торчат острые ветки деревьев. Почуяв вонь горелого табака после щелчка зажигалки и чирка потемневшего местами кольца, Тэхен проверяет свои карманы, потому что курить тоже хочется нещадно. Кажется, пора смириться, что старая зависимость вернулась на порог и распахнула гостеприимные объятия, мол: «Десять лет пожил один и достаточно». Однако в куртке пусто, и Тэхен вспоминает, что пачка лежит в бардачке. Он оборачивается через плечо к машине, стоящей от них метрах в пятнадцати, и вздыхает тоскливо, ведь слезать и идти так «далеко» совсем не хочется — слишком вероятно, что, пока он вернется, у Чонгука рубильник под табличкой «честность» успеет щелкнуть в положение вниз. — Ты кажешься очень уравновешенным человеком, — продолжает он разговор. И дыхание задерживает, когда, усевшись снова ровно, видит, что Чонгук, заметив его метания, делает глубокий затяг и без лишних слов предлагает сигарету. Свою. Держит щедро посередине желтого фильтра и без задней мысли продолжает говорить, будто ничего особого не происходит: — Я просто научился со своими проблемами жить, — он плечами жмет ненапряжно и, когда ему руки все же освобождают, стряхивает опустевшей ладонью пепел, что случайно осыпался тонким слоем на бедро. — Мне все еще периодически хочется разбить кому-нибудь морду лица, разогнаться до запредельной скорости в черте города или сотворить какую-нибудь другую лютую дичь, но я умею такие импульсы перенаправлять в экологичное русло, чтобы не вредить ни себе, ни окружающим. А Тэхен, пусть и слушает, но совсем уж невнимательно, пока тупо пялится на сигарету в своих пальцах как на восьмое чудо света. То есть трогать Чонгука нельзя, целовать — рисковать почти что расстрелом. А вот смешать слюну на фильтре — это пожалуйста, это мы добровольцы. Что, блядь, в его голове вообще происходит? Тэхен хмыкает тихо и все же касается губами там, где все еще хранится чужое тепло. Он часто слишком брезглив и в отношении грязных пространств, и в случае с людьми, однако подобное разделение на двоих воспринимает крайне интимно, а то, что ему хочется, чтобы «Чонгук» и «интимно» встречались почаще в одном предложении, хотя бы от себя он больше не скрывает. — Мне очень повезло с родителями. Если бы они тогда мной не занимались, черт его знает, кем бы я сейчас был, — Чонгук говорит, вообще внимания не обращая на чужое замешательство. Он смотрит на соседа только тогда, когда тот закашливается с непривычки — табак намного тяжелее того, что у Тэхена в приоритете. Чонгук хмыкает тихо, дожидается, когда Ким вдохнет густой дым еще раз, и, ладонь протянув, забирает потенциальный рак, чтобы и по своему горлу яд прогнать. Выпуская тонкие струйки носом, он вновь начинает балаболить: — Я в детстве пробовал все подряд, чтобы найти способ выплескивать негативные переживания безопасно, — он мнет ниже фильтра, разреживая утрамбованный табачный лист для меньшей крепости, и, сделав очередную затяжку, опять сигарету передает вбок. — В конечном итоге остановился на боксе и тхэквондо — меня там выматывало и эмоционально, и физически, так что я наконец смог найти гармонию. — До сих пор занимаешься? — Тэхен не комментирует простой жест. Но он замечает. Запоминает. И давит слабую улыбку, когда пусть и несильно, но все же чувствует, что дым дерет глотку не так остервенело. — Бокс трижды в неделю, но в щадящем режиме, тхэквондо пару раз в месяц, если совсем приспичит, — Чонгук на предложение забрать отраву обратно головой мотает и, обеими ладонями за поручни ухватившись, смотрит в небо. — Мне врачи запретили над телом сильно издеваться. Малая берцовая срослась не особо ровно, и в целом восстановленные ахилловы сухожилия такое себе удовольствие для полупрофессионального спорта. А я всегда предпочитал пахать, — он губы кривит, вокруг носа мелкие морщинки рисуются, рассказывая о досаде по поводу сказанного. — Ненавижу делать что-то не в полную силу. — Классное у тебя детство было. — У тебя нет? Тэхен недолго молчит. Докуривает, размышляя о том, что можно рассказать без последствий, в последний раз мажет слюной фильтр и, щелчком отправив окурок в пропасть, следит за тем, как уголек медленно падает, чтобы пропасть в густых ветках спустя пару секунд. А после плотину прорывает: — До того, как Сохи пропала, было потрясающе. Отец еще не добрался до вершины в политике, а я не дорос до того, чтобы понимать все мерзости светской жизни. Потом мама пить начала, а отец весь в работу ушел. Они практически меня не замечали, что довольно занятно, учитывая статистику. Тэхен хмыкает на очередное противоречие его жизни. Обычно родители, потерявшие ребенка, разбегаются страдать в одиночестве, а если ребенок не единственный — залюбливают оставшихся до абсурда. В судьбе Тэхена не случилось ни первого, ни второго. Быть может, разойдись старшие Кимы еще в год исчезновения Сохи, много чего сложилось бы иначе. Жаль, что история не знает сослагательного наклонения. — А когда мама умерла… — Тэхен замолкает и выдерживает паузу недолго. Ему хочется вскрыть все — рассказать хоть кому-то о том, как Инсон остался отцом только на бумагах, а по факту превратился в надзирателя, готовящего ребенка будто не к реальной жизни, а к чертовым боям без правил. Без удовольствия, но он все же поведал бы о жестких тренировках, десятках переломов и семи выстрелах из любимого пистолета отца — по одному на год подготовки. О постоянной боли, злости, обиде. О том, как рыдал в подушку по ночам от несправедливости, пока не разучился. О том, как мечтал сделать это снова, но получалось выдавить лишь жалкий скулеж, вторящий рези по пересохшей склере. Он много чего хочет. Но, к сожалению, даже сейчас, когда он давно взрослый человек и свободен от оков родного дома, у него все еще мало вариантов. — Я открыл для себя алкоголь в тринадцать, секс в четырнадцать, травку в пятнадцать, — рассказывает Тэхен то, что не грозит после Чонгуку прицельным выстрелом промеж глаз. — В шестнадцать увлекся ЛСД, в семнадцать кокаином, — он усмехается тихо, находя интересную иронию, на которую раньше внимания не обращал: — Прямо что ни год, то открытие. — Отец не реагировал? Черты Тэхена кривятся точно так, как если бы он лимон незрелой хурмой закусывал. Слава всему, что первую реакцию на треш его молодости Инсон дал только тогда, когда ему исполнилось восемнадцать и он уже более-менее вывозил серьезные потрясения. Если бы отец заставил его пристрелить человека после первого же выкуренного косяка, черт его знает, где Тэхен вообще бы сейчас был. В дурке, скорее всего. Или в тюрьме за убийство родного папаши. — Почти вся молодежь элиты в той или иной степени употребляет, об этом все знают и молчат, — уклончиво отвечает Тэхен, опуская те подробности, которые все еще способны направить в сторону Чонгука заряженное дуло. — Да и скрывать не так уж и сложно. Всякие светские приемы после официоза заканчиваются тем, что родители уединяются взрослые вопросы обсудить, а дети толпой заваливаются в какой-нибудь частный клуб… — с его губ смешок ироничный срывается, — и устраивают свою взрослую жизнь. — Сам бросил? — интересуется Чонгук вкрадчиво. — Ближе к девятнадцати. — Почему? — Решил, что наркота не выход, — жмет плечами Тэхен, вновь опуская ту часть мотивации, где пристреленный им самим парнишка мощно его отрезвил и заставил перекроить всю жизнь буквально. — Да и полицией загорелся. Меня бы там сразу же замели, если бы не завязал. Чонгук понимающе хмыкает, сопровождая звук кивком, — их в Национальном университете полиции тоже, похоже, заставляли проверяться периодически. Тэхен через такие процедуры в академии проходил стабильно раз в полтора месяца. В том числе и благодаря подобному контролю он смог завязать. — Я бы сказал, что бросить самостоятельно достойно уважения, но… — Чонгук многозначительно замолкает. Тэхен все равно понимает. — Но начинать уважения не достойно, — продолжает за напарника. — Сечешь, — улыбается тот куда менее натянуто, чем пару минут назад. — Нам на работу рано, — прерывает разговор Чонгук и ежится — похоже, начал замерзать в легкой куртке. — Поехали, домой тебя отвезу. Оба аккуратно спускаются с ограждения. Чонгук идет первым, Тэхен прячет ладони в карманы джинсов, вальяжно следуя за ним. Он пристально смотрит в спину идущему впереди мужчине и крутит мысль о том, что вечер, вопреки любой логике и сказанным в последние часы страшным словам, ощущается приятнейшим за многие годы. Его не хочется заканчивать, ведь дома ждут лишь холод и тотальное одиночество. Сама идея идиотская, но он ее все же формулирует хотя бы в собственной голове — Чонгук не дал ему сегодня ничего грандиозного, если так подумать, однако даже это больше всего, что для Тэхена делал хоть кто-то в последние… лет двадцать? Такая впечатлительность кажется Тэхену дикостью — снова. Но даже так… …он не изменил бы ни единой прожитой за сегодня минуты.