Я помню тебя, я буду помнить

В душе Кейске кружился вихрь чувств: радость, непонимание, боль и обида. Но радость, конечно, перекрывала все прочее - он и не надеялся когда-либо ещё встретить друга, а тут жизнь преподнесла такой сюрприз. Парень с нескрываемой улыбкой ещё раз взглянул на Ханемию. Они говорили обо всем, начиная от появившейся на шее Казуторы татуировки и заканчивая остепенившимся поведением Кейске. Так парни остановились на спортивной площадке за школой, ныне пустующей, и расположились прямо на траве футбольного поля. Вокруг - ни души, ведь почти все заняты на ярмарке. Казутора улёгся на сочно-зеленую весеннюю траву, Кейске последовал его примеру. Воцарилась тишина, и лишь на фоне был слышен шум машин из-за школьного забора. - Почему? - прерывая молчание вполголоса произнес длинноволосый. Казутора не отвечал, продолжая задумчиво глядеть на проплывающие над ним облака. Спустя несколько секунд он шумно выдохнул и, делая значительные паузы между словами, повторил вопрос Кейске. - Ты спрашиваешь, почему, - как будто констатируя факт, - Я тоже думал об этом. Баджи повернул голову в сторону друга, но тот все также смотрел вверх. - Не то, чтобы я считал, что поступил правильно, - продолжал он свою мысль, - Но тогда это казалось единственным решением. Я... Я остался один, Баджи. Голос Казуторы дрогнул. Взяв секундную паузу, он прочистил горло, а затем продолжил. Начал издалека, напоминая Кейске о времени, когда они, будучи детьми, дружили, ходили вместе в школу, проводили друг с другом каждый день и жизнь казалась беззаботной. Со стороны. И не для Казуторы. Говорят, что детство - самый счастливый период жизни человека. И Казутора скучал, скучал по самому раннему детству, когда мама заботилась о нём, любила, обогревала и всегда была рядом. Когда дома было уютно, возвращаться туда хотелось. Когда новый день он встречал с предвкушением, с живым огоньком в глазах. Когда отец постоянно пропадал в командировках. А потом случилось следующее - отца Казуторы уволили. И если раньше он отсутствовал дома по несколько недель, появляясь в промежутках между командировками на недолгих три-четыре дня, то сейчас, ввиду его склочного характера и развившегося пристрастия к алкоголю, компания решила распрощаться с таким работником, и Ханемия-старший осел в домашних стенах. Прежде светлая и уютная квартирка стала мрачной и отталкивающей. Непрекращающиеся скандалы между родителями, упрёки в сторону матери и самого Казуторы были только началом. Отец мальчика вселял в свою семью страх. Регулярные попойки до беспамятства и угрозы расправы. Побои, когда мать мальчика была уже не в состоянии самостоятельно передвигаться и отлеживалась по несколько дней после. Сомнительные личности в доме, которых притаскивал выживающий из ума отец-алкоголик. Казутора с ужасом прислушивался к каждому звуку в собственном доме, боялся каждого слова, сказанного отцом. Поутру скорее стремился убежать в школу, а, убежав, боялся как бы в его отсутствие папаша не убил его маму, и потому торопился после уроков обратно. Глаза матери Казуторы давно потухли, улыбка больше не появлялась на ее лице. Как-то раз, когда отец вышел за новой порцией алкоголя, мальчик спросил, почему она не выгонит отца, почему продолжает теперь всё это. "Он не был таким прежде", - с наворачивающимися слезами ответила она Торе, - "Он любил нас". И пареньку оставалось только догадываться, что такого произошло, что отец его настолько изменился. Также госпожа Ханемия объяснила сыну, что идти им некуда - квартира полностью принадлежала отцу, а каких-либо других родственников, чтобы попросить помощи, у них не осталось. Казутора видел перед собой сломленную и абсолютно лишившуюся силы духа женщину. В тот день, когда его отец вернулся, он вновь избил мать за то, что та позволила себе плакать. "Ты живёшь в моем доме, и сопляк этот - тоже, так что не смей жаловаться", - с этими словами он методично избивал её всем, что попадалось под руку. Как и всегда, Казутора бросился на защиту, но по несчастливому стечению обстоятельств удар отца, направленный на мать, пришелся точно в голову мальчика, и он потерял сознание. А когда очнулся... Он остался один. Сотрудник скорой помощи привел его в чувство. На фоне он видел, как тело его матери грузят на носилки: на коже ее тут и там виднелись кровоподтёки и даже открытые раны, а на проломленной голове запеклась кровь. Врач, приводивший мальчика в чувство, с опозданием спохватился и прикрыл Торе глаза рукой, но тот уже успел увидеть всё. После этого отца его посадили, а Казутору определили в детский дом в пригороде Токио. От пережитого он перестал говорить, и на восстановление речи ушло порядка двух лет. В душе его расползалась огромная дыра: тоска по матери, ненависть к отцу, чувство вины и собственной беспомощности... Единственным человеком, связывающим его с прошлой жизнью, остался Кейске. В поврежденном же сознании он теперь определялся как кто-то из невероятно далёкого счастливого детства, кто-то, кого он не заслуживает: он, запуганный, истощенный, виновный в том, что не смог защитить мать, и теперь не позволяющий себе ни капли радости в жизни, лишь наказывающий и разъедающией себя изнутри. В добавок к этому Кейске, ассоциирующийся со светлыми воспоминаниями прошлого, напоминал о том, что вернуть такую жизнь невозможно, и раны в душе Казуторы становились только глубже. Ему потребовалось несколько лет, чтобы кое-как принять произошедшее, и даже так призрачные темные образы минувших дней время от времени настигали его. Он отрицал Кейске, удалял его из своей памяти, скорее по привычке и не имея понятия, нужен ли он сам ему после всего случившегося - ведь прошло столько лет, да и виделись они последний раз детьми - многое в их характерах и мировоззрении изменилось с тех пор. Более того, Казутора чувствовал, что оборвав все связи был, в общем-то, неправ - то являлось односторонним решением, а значит, он был виноват, и теперь понятия не имел, как относится к этому Баджи. Решив, что сделанного не воротишь, и как есть, так есть... Он просто оставил все на своих местах. И не столкнись они с Кейске совершенно случайно на школьной ярмарке, то кто знает, стали бы они когда-то общаться вновь. Сейчас же Казутора был невероятно рад сложившимся обстоятельствам. И Баджи, разуверивший Тору в его опасениях, подкреплял эту радость. - Мне очень жаль, - выслушав историю желтоглазого произнес Кейске, - Я знал о случившемся в твоей семье, да много кто говорил об этом тогда... И я искал тебя. Просил маму помочь... Но кто станет делиться информацией с даже не твоей родственницей? - Баджи грустно усмехнулся, - Вскоре она прекратила эти бессмысленные попытки. А я в свои двенадцать лет и не мог ничего, только приходил к твоему старому дому, но там всегда было пусто. Я так скучал по тебе, Казутора. Баджи привстал на локтях, чтобы взглянуть в лицо друга. Тот же все также смотрел в небо. На лице его - лёгкая улыбка, уже не напоминающая оскал, а искренняя, отражающая настоящие чувства. В глазах - слезы, несдерживаемые, стекающие вниз по скулам. Брюнет подсел ближе, помогая Казуторе подняться, и заключил его в дарующие безопасность объятия, самые теплые, на которые он был способен. Ханемия, не говоря ни слова, ответил на объятия, и только соленые капли продолжали впитываться в черную джинсовку на плече Кейске. - Спасибо, - спустя несколько мгновений приглушённо пробормотал парень, - Я был таким идиотом. - Тебе было плохо, - строго и вместе с тем заботливо поправил Кейске, - Всё в полном порядке. - Столько лет прошло... Но я обещаю наверстать, - на мокром лице Казуторы расцвела мечтательная улыбка, - Будем часто видеться, как и прежде - обсуждать все на свете, делиться планами. Познакомишь меня со своими друзьями. Мацуно я уже знаю, например, - он как-то хитро усмехнулся, - И я тебя со своими. Завтра выходной, давай сходим куда-то вместе? - Было бы здорово. Баджи улыбнулся в ответ, но глаза его не выражали ничего, кроме печали. Сказать сейчас? Или оставить всё в тайне и сообщить об отъезде по прибытии в Корею? - Ты в порядке? - Казутора коснулся плеча Баджи. - Да, то есть... Мы не сможем погулять завтра. И потом тоже вряд ли, - брюнет опустил взгляд в землю, - Завтра вечером мы с матерью уезжаем в Корею или, точнее, переезжаем. Лицо Казуторы, который только что поверил в светлое будущее, начало постепенно мрачнеть, огонёк во взгляде сменился непроницаемым туманом. В голову полезли непрошенные мысли о том, что так ему и надо, что он заслужил, и вообще, надеяться на благосклонность жизни было достаточно глупо. Баджи, словно понимающий, какого толка мысли захлестнули сейчас Ханемию, обеими руками схватился за его плечи, глядя прямо в глаза. - Прости. Я не хотел бы, чтобы всё так получилось. Но и повлиять не могу, мама... Её перевели на новую должность, требующую переезда. Тора, я не пропадаю навсегда, - брюнет слегка потряс друга за плечи, не позволяя тому с головой уйти в собственные мысли, - Не знаю, как надолго это выйдет... В любом случае, я же когда-то смогу приехать в Японию. И мы всегда будем на связи. Эй, не молчи, пожалуйста... Ханемия будто побледнел, даже посерел за эти пару минут с тех пор, как Баджи рассказал о своем отъезде. Внезапно пробившийся в его жизни лучик солнца вновь скрывался за тучами. Рот парня невольно раскрылся, выражая непроходящее удивление и растерянность. Весь его внешний вид говорил о том, что сейчас он максимально потерян и отрешён. - Я понял, - сбросив оцепенение, он отреагировал, - И Мацуно ты тоже, получается, оставляешь? Баджи встрепенулся, не понимая, почему в такой ситуации Казутора первым делом говорит о Чифую. - Да что ты привязался к нему? Он мне не друг даже, - как-то резковато бросил брюнет, - Так, помогал с учебой. Желтоглазый прищурился и непонятно ухмыльнулся. - Хорошо. Жаль, что ты так скоро уезжаешь... - Казутора понуро склонил голову, речь его становилось все более тусклой и неразборчивой, - Но я счастлив, что мы встретились и прояснили всё... Будем созваниваться, это ты прави- Договорить Казуторе не дал Баджи, со спины сжимающий его своим огромными руками. - Тора, блять, - он сжал его в объятиях ещё сильнее, - Я красиво говорить не умею, но чтобы ты понимал: я при первой же возможности приеду. Я тебя так люблю, - на этих словах Ханемия аж воздухом подавился, - Ты не подумай ничего такого, как чертовски близкого друга, конечно. Ещё увидимся, обязательно! - Я буду тебя ждать. Ты пообещал, - лицо Казуторы, наконец, слегка просветлело и он по-доброму прищурился, глядя на Баджи. В школе становилось все более шумно и душно от всё прибывающих учеников, и Чифую, оставшийся один - Ханагаки все также пропадал у различных стендов - решил пройтись на свежем воздухе. Топтаться возле входа в школу немного напрягало, так как снующие туда-сюда одноклассники и ребята из параллельных то и дело пытались увлечь его на очередную неинтересную для блондина лекцию, и он отправился прогуляться вокруг школы. Так стало значительно спокойнее. Мацуно любопытствовал, о чем разговаривают Баджи и Казутора, но все же старался не забивать себе и без того болящую голову мыслями об этом. Однако, сам того не желая, он довольно быстро получил ответ: добравшись до спортивной площадки издалека он увидел, как на футбольном поле эти двое сидели, обнимаясь, и Баджи заботливо гладил лицо нового знакомого Чифую. Блондин больше не сомневался, что связывало эту парочку в прошлом. В груди неприятно потянуло. Обжигающе-горькое чувство затопило лёгкие, и Мацуно уже почти отдался в лапы ревности, но краешком сознания уцепился за неочевидную на первый взгляд мысль: так будет проще. Действительно, отъезд Баджи... Все мало-мальские, все призрачные надежды сблизиться с брюнетом сгорели до тла, как только Мацуно увидел его нежно обнимающегося с Казуторой. Да, по-прежнему тянуло, по-прежнему сердце учащенно билось лишь при воспоминании о летящих на ветру угольно-черных волосах, и так будет ещё очень долго, Чифую знал. Но отпустить теперь было несколько легче. Глаза наполнились жгучей влагой, которую парень быстро сморгнул и скрылся в обратном направлении к школе. "Это не должно меня задевать", - такую мысль он теперь упорно взращивал в сознании и пытался убедить себя в ней. Конечно, он ещё встретится и с Баджи, и, вероятно, с Казуторой сегодня, обязательно попрощается с брюнетом завтра... Но Чифую настрого запретил своим чувствам хотя бы немного брать над ним вверх.