Охота Байху

Является Му Цин после обеда ровно, как договорились. Без оружия, в простых одеждах. Почему-то кажется, что нет подвоха, не потащат его к демонам, сабля и доспехи не нужны. Правда, доспех он без того через раз носит, маневренность страдает сильно в нем. Ничего необычного, в общем. А про Линвэнь так не скажешь. — Так удобнее, — дух литературы на его взгляд отвечает. Молодой, красивый ученый муж. С утра, между прочим, по-другому было. — А лицо поменяла зачем?.. — Ты собрался смертным явиться как есть? — Пф! Не дождетесь, у него на такой случай все готово. Полностью меняться, так полностью, лишь бы не женский облик принимать. Потому что в нем треть духовных сил всего, не более! У Му Цина все продумано давно. Для мира смертных он лицо свое меняет от и до, ни одной черты не оставляет общей. — И как вас звать, молодой господин? — интересуется Линвэнь. Непривычно так. — Дух войны Фу Яо! — тарабанит по старой памяти, когда спрашивают. Вбить привычку просто, а вот выбить… — Дух литературы Шэнь Юань, — подает ему руку. — Пойдем, дух-войны-Фу-Яо, я обещала. Вот интересно, если вы в печать сжатия тысячи ли шагнули за ручку — это можно считать, что как мужчина с женщиной за руки держались? А если да, так можно? Местность знакомая смутно — деревня небольшая возле леса. Небольшая, но храм, конечно, есть у них. Вон, за крышами домов видно. Вроде как… — Здесь храм Сюаньчжэня. Это дальний юго-запад, не узнал? Долго думал, однако. Так недолго и хватку потерять. Даже не вспомнишь, бывал ли в этой деревне, нет ли, все на одно лицо же. К храму они и идут, больше некуда. План Линвэнь все загадочнее, надо признать. Что Му Цин в собственном храме не видел, статуя криво-косо вышла? Верующие буянят? Молитвы не доходят? Что? — Еще кое-что, — остановившись резко. До людных улиц не дошли еще, вовремя. — Дай пароль от духовной сети, Сю… Фу Яо? Он, значит, с полвека не хотел смущать, а она!.. — «Платье небожителей не имеет швов»*, — вполголоса. Начинает казаться, что это на игру похоже. А сейчас объясняются правила. *В сноску не вошло. Фраза происх. из легенды о божественной ткачихе, создававшей одеяния без иглы и ниток, озн. «совершенный»/«совершенство». Можно подумать, что Му Цин это о себе, как тот, кто может создать подобное, но на самом деле это о том, кто достоин это носить. То есть, пароль имеет расшифровку: «совершенное платье — совершенному богу». А учитывая, что совершенный бог в понимании Му Цина Се Лянь, то: «совершенного достоин только Се Лянь» или «я готов создавать совершенство только для Се Ляня». — Мгм. «Не задавай вопросов», — только и звучит в личной сети. И ничего не скажет о пароле? Где шутки про слугу принца, непорядок! Или это часть правил? Что ж, тогда принято. У храма ничего необычного — верующие собрались, благовония жгут, настоятель сутры бубнит. Показывать тут нечего, но спрашивать еще рано. Линвэнь его ведет не в храм, а рядом, к садику. Тоже зацепиться не за что — дети играют, пока родители молятся, седой старик за ними смотрит. — Почтенный господин, могу я спросить? — старика зовет. — Спрашивай, юный господин, сколько хочешь спрашивай, — добродушно. — Только расскажи, кто ты, да откуда? — Я, почтенный господин, ученым стать хочу, путешествую. Мы с другом из дальних земель, богов не знаем здешних. Чей здесь храм, господа? — Храм генерала Сюаньчжэня. Мир и покой нашим землям, пока защищает он нас! — А что он за бог, почтенный господин? В наших землях не знают его. Абсурд в правила тоже входит? Ну что ты спрашиваешь, никогда генерала Сюаньчжэня не видела? Чай с тобой Цзюйян пьет, прости, Владыка? — Зря, очень зря не знают! Вот ты, юный господин, из богатой семьи, небось? Так. Началась любимая песня верующих, зовется «генерал Сюаньчжэнь — из грязи в князи». Оно, конечно, есть суть правда, но не одним этим Му Цин гордится. — Да нет, обычной. Не бедны, но и не богачи. — Во-о-о-от. С такой родней проще в люди выбиться, скажи? А генерал Сюаньчжэнь с младых ногтей жил на гроши, а все хотел стать богом. Славным, сильным, только в боги кого попало-то не возьмут. Учиться нужно, а денег негде взять! Ну… если очень грубо, то угадал. Очень. Еще и дети подтянулись слушать, как без них-то обойтись. — Работать пришлось идти, платья зашивать да в слуги наняться полы мести. Только платили медный грош в три дня, так полжизни копи — не скопишь. А случай помог, да как еще! Нет, вы посмотрите, детвора во все уши слушает. Будто не рассказывали родители им это с первых лет! Му Цину мать рассказывала. И про небеса, и про богов, и про славного владыку Шэньу. А он надеялся кому-нибудь однажды о Се Ляне рассказать. — Дело, юный господин, было давным-давно. Было на свете еще государство Сяньлэ, и был у государей единственный сынок — наследный принц. Ох, и любили его, на руках носили, вот и вырос избалованным донельзя, все ему принеси да подай! Юнаньцы, что ли, руку приложили? Понравилось им сказки сочинять? И плевать же, что нигде не написано, что был таким Се Лянь. Цветочком дворцовым, правду сказать, да, но остальное чушь. Чтобы Се Лянь, да принеси-подай? — В один день приехал принц в деревеньку, на постоялый двор заехал. Утром выговор устроил — дескать, постель не меняна, чай горчит, не двор, а название! Хозяин испугался без выручки остаться, спросил, заплатит ли принц им. Не знает границ юнаньская фантазия, все ясно. Никогда не знала, особенно если о Се Ляне речь. Не стал бы он на весь двор из-за чая голосить, уж кто, но не он. — Принц ответил: заплачу все тому, кто полы тут мел. Только они у вас и чистые до блеска, хоть с полу ешь. Указали ему на юного слугу, а принц и спроси: «Сколько тут платят тебе?» «Медный грош в три дня» «А пойдешь ко мне — за день буду давать золотой». Тьфу. Конечно, кто за деньги не согласится-то. Ясно, что не знает никто, как на деле было, но хоть бы постарались! — Хочешь стать моим прислужником? — Думаете, подойду?.. Я же… — Никто лучше тебя не подойдет. А потом Фэн Синь спросил, кого опять его высочество тащит. Будто Му Цин котенок с улицы, чтоб тащить! Он сам пришел, ясно?! — Ох, и гоняли его! Капризам конца не было, юный слуга о сне забывал. То рубаху надеть, то штаны подтянуть, ничего не хотел принц сам делать. И ладно штаны да рубахи, так ведь что не понравится — бил нещадно, аж до синяков! Выпороть мог, чуть что не по нему, ни разу не пожалел! А… а это из ряда вон! Чтобы Се Лянь, святая невинность, да слугу избить?! Се Лянь, Его Высочество, в жизни невиновного не тронувший?! Невозможно уже, ну правда! Кто больше наврет соревновались, что ли?! — Вы что несете, не было та… м-м! — Вы бы, юноша, следили за языком! «Заклятие молчания-то зачем?!» — наглость абсолютная! Еще и заклятие какого-то клана монахов! «Дослушаешь, сниму». «Линвэнь!» «Я знаю, что врут. Успокойся и слушай» — Простите его. Мой друг иногда вспыльчив не в меру, что с него возьмешь. Вспыльчив Фэн Синь, когда не в настроении, только и держи! А Му Цин — ни разу, он спокойнее многих! Дети хихикают, а старик продолжает все: — Терпел слуга от него, терпел, вытерпел две тысячи дней и ночей. Накопилось золотых сколько нужно — и захотел он уйти. На прощание сказал ему принц: «Понравилась мне служба твоя, потому награжу. Право даю задать мне любой вопрос, перед Небом клянусь ответить тебе». Долго не думал юный слуга. Давно волновало его одно: «Господин мой, вы любите свой народ?» «Отчего мне их любить? Грязные, нищие уродцы, что мне с них?» «А вы полюбите, господин. Не то возненавидят вас» Рассмеялся в лицо ему принц. И повелел все золотые, что генерал заработал, бросить в навозную кучу — нечего государеву кровь жизни учить, сам лучше поучись. Его высочество на плечо Му Цину руку кладет. Должен злиться, но нежно улыбается. — Вот и хорошо, что ненарочно взял. Только не бери все-таки больше что попало, не оберешься бед… Да не бойся так, никому не скажу. Лучше ты мне скажи, как тебя зовут? Резко детский голос звучит, сбивает с мысли: — Но ведь юный слуга правильно сказал, дедушка! Зачем принц так? — Правильно, спору нет. Только не хотелось принцу верить в такие слова — как его ненавидеть могут, непостижимо уму. А слуга чуть от обиды не заплакал: столько трудился, семь потов сошло, а что теперь? — Пусть посмеет кто тебя обидеть — мне сразу говори! Я, как-никак, Наследный принц, я ото всех тебя защищу! «Тебе нехорошо?» — в духовной связи звенит. Нехорошо, еще бы! Да он сам тут заплачет сейчас, и плевать, что скажет Линвэнь. Ну… ну откуда взяли вообще, Му Цину бы в страшном сне не приснилось, бред! Но отвечает прохладно: «А что не так?» «Лицо твое не нравится мне что-то». «Так и скажи, что облик не вышел». «С обликом в порядке все. А вот с тобой — не знаю». В порядке он, в полном! По крайней мере, с телом все хорошо, облик держится. На душе… на душе не по себе, но этого другим не нужно знать. Да, он готов хоть Владыке с пеной у рта доказывать, что славу свою заслужил. Все молитвы, все хвалы, стихи и поэмы честным трудом заработаны. Пусть задирается Фэн Синь, пусть Пэй Мин смеется, а Тайхуа смотрит в рот — все прозрачно, как слеза, Му Цин добился сам. Не за счет других, не в долг. И точно не за счет того, чтоб над Се Лянем глумиться, нет же, нет! Он поначалу пытался пресекать. Запретить пытался говорить, что генерал Сюаньчжэнь в сотни раз Принца лучше. Да разве весь юго-запад заткнешь, когда юго-восток еще рядом? Заткнешь разве тех, кто из павшего Сяньлэ, кто от Принца якобы натерпелся разного? Одно дело знать, что так о Се Ляне говорят. Другое — когда в лицо. «Можем уйти. Я ради пустяков мучить тебя не хочу». «Да пес с ним, давай уж дослушаем». «Как знаешь». Старик рассказывает дальше, но Му Цин в одно ухо слушает уже. Ему конец известен, все россказни о Сюаньчжэне так кончаются: слуга вознесся, генералом стал, принц был свергнут. Генералу почести, принцу по заслугам, все по-честному. И захочешь не убедишь, что было иначе. И что так совсем не честно. — А мораль истории в чем, почтенный господин? — спрашивает после Линвэнь. — Я знать хочу, как считаете вы. — Пусть тогда вам детишки скажут, — старик на мелюзгу показывает. — Расскажете юному господину, что поняли? А те и рады, конечно. Наперебой кричат то одно, то другое, юный господин аж замялся. Не напишешь же в трактате, что мораль, как везде, «плохим не будь, хорошим оставайся». — Дедушка! Дедушка, я понял! Генерал ведь слугой был, а принц господином. Значит, и слуга хорошим может быть, а господин плохим? Сморщенная рука по головке гладит — молодчина, не зря слушал во все уши дедушку. — А я тоже понял! Я! Генерал вознесся в боги, а принц — нет. Выходит, не нужно родиться принцем, чтоб стать богом? — Я еще понял! Неважно, кто твой господин, только кто ты сам! И при злом господине можно добрым быть! — Правильно говорите вы все, правильно. Запомнил, юный господин? …А ведь правильно говорят. Старик-то, дай Боги, слово правды произнес, переврал все, что можно и нельзя, да всякого понемногу добавил. Складная вышла чепуха, но чепуха же! Полная! Но из нее суть вышла верная. Дети верно поняли, и не они одни. Расскажи кому угодно, ответ услышишь все такой же. А не будь в истории принца, ничего бы не вышло. Как заклятие молчания исчезло, Му Цин и не замечает. Как оказались у стенки в храме, да еще возле алтаря — тоже. Людей нет почти, настоятель ушел куда-то. И хорошо видно статую, раз никто не мешает. Статуя невысока, но хороша, для мелкого храма очень. Сходство есть в чертах, отсебятины скульптора немного. Строго смотрит на почитателей своих каменный генерал, поза его выражает силу. Правая рука сжимает саблю, левая направляет, ноги в опорной стойке. Силен, изящен, умен — всем хорош генерал Сюаньчжэнь. Только руки его созданы для одной лишь сабли. Не дано им держать цветов. — Прости, — еле слышно произносит Линвэнь. Не в духовной сети, вслух. — За что? — Тебе было тяжело об этом слушать. Я не подумала. — Да ну тебя, не нужно… — На тебе лица нет. Нужно. Еще больше не по себе от этих слов. Правда, что ли, лица нет, не так и задело вроде?.. Бывало хуже, много раз, а тут всего-то сказочка. Одна из многих, сколько по Поднебесной их. Сколько о наследном принце Сяньлэ молвы, что одни беды нес, не сосчитать. И перебивать нельзя — на том и учатся добру и злу, выходит. Начнешь затыкать, только песню сменят. — Затем боги литературы и есть, чтоб в каждой легенде и сказке мораль оставалась. Мораль, но не правда, Фу Яо. — От правды одно зло? — Да не всегда. Но правда не бывает черно-белой, добра и зла в ней нет. О чьем угодно прошлом вспомни — не сказать, кто там хороший, кто плохой. Чужое прошлое вспоминать еще! Свое из головы бы выкинуть, никак не получается. Будто выплыть из болота хочешь — со всех сторон захлебываешься, а дна не видать, утонуть проще. Прошлое если вспомнить — кто из них каков? Се Лянь и Фэн Синь понятно, а он сам? Бросить друга — зло. Спасти мать — добро. Чувствами поступиться, чтоб спасти — добро. Выгнать невиновного — зло. А если это — одно и тоже, разными словами просто названное? В каждой сказке должно быть «зло», иначе «добру» сражаться не с чем. Только сдалось Му Цину быть «добром», если «зло» — Се Лянь. Помнит-то он другое совсем. — Божествам нужна память о прошлом, чтоб не повторять ошибки. А людям — красивая ложь, чтоб ошибок не совершать. — И все равно кто повторяет, а кто совершает. — А надо сказки чаще слушать. Это она уже шутит, дело ясное. Но в каждой шутке доля шутки есть, остальное же — истина. И от нее как кошки на душе скребутся. «Добром» ли будет Се Лянь, «злом» ли — Му Цин всегда напротив. Никогда рядом. А раз напротив, то даже не коснуться. — Устал? Му Цин в ответ молчит. Вроде бы не от чего тут устать, не больше двух часов прошло. Не бились, не сражались, сил не тратили ни на что. Постояли, послушали, в храм пошли, сидят тут одни теперь, устать близко негде. Не должно быть, по крайней мере. Должно, не должно — а все равно чувство, что по тебе топтались. Там, где сердце. Линвэнь не спрашивает снова. — Ложись мне на колени. И даже спорить с ней нет сил. Му Цин ложится молча на узкие бедра. На задворках мелькает мысль, что в истинном облике мягче было бы. На висок ложится прохладная ладонь. Медленно-медленно течет нитка духовных сил. Как засыпает, снова не замечает. И не слышит, как шепчет во сне «прости». Прости, что я не рядом. Прости, что не тот, кто нужен. Прости, что все так вышло. Прости, прости, тысячу раз прости. Незачем знать, что было что-то. Никому, его самого включая. Ни за что.